Истоки моих поступков. Книга 3

Там, куда бы приехали с бабой Валей к этой Свете, был снова вонючий, гнилой частный дом, может, даже половина. Сени, тот сладкий запах, ну и всё в этом духе. Света была с крашеными светлыми волосами и вся громоздкая. Какая-то она была без мужика, и, может быть, у неё уже тогда была какая-то дочь. Может, мы поэтому и ездили к ней — чтоб бабВаля с ней посидела, пока Светы нет.

БабВаля в то время начала вообще, в принципе, брать разные подработки по сарафанному радио — в основном, связанные с уборкой или организацией всяких семейных торжеств. Иногда, когда я у неё гостил, она говорила, что ей нужно куда-то поехать кому-то помочь. А мама позже объясняла, что бабВаля пыталась всё ухаживать за старыми бабками, пыталась подлизнуться, чтобы ей что-то завещали. Но ничего ей никто не завещал. Была она всегда грустная и позже при мне часто сетовала, как она много всем сделала добра, а ей взамен — ни фига. И ещё мама позже говорила, что она типа мыла трупов таких бабок, готовила к похоронам.

***

.:.

___Часть 38.

.:::.

>>> Часть 38 текст 1. На юг втроём с тётей Катей,,, книги и взрослощина по пути,,, «нктсм» — некомфортные темы с мамой и психология этого,,, простота и доступность нужного мне,,, на каменном пляже.

.::::.

Ну вот и остаются два последних главных события августа. Первое — это будет поездка на море, в течение которой я узнал о сексе.

Не помню, как это началось, но мама объединилась с той тётей Катей, секретаршей дяди Серёжи, и мы собрались ехать втроём — она и я с мамой. Тёть Катя казалась взрослой, и я, наверное, даже называл её на «вы». Но ей было лет двадцать шесть или даже меньше.

Это, как и в прошлый мой юг, началось, скорее всего, поздно вечером. Отец нас довёз, на вокзале встретились с тёть Катей, засели в поезд и отчалили. Я уже не плакал, что отец остаётся.

Я взял с собой свою горизонтальную сумку, всё туда в неё сложил, книжку по Дяде Фёдору, подаренную на Новый год, ну и всякое. Тёть Катя тоже была с книжкой — её была почти из тех, которые презирал отец, только не роман, а детектив. Какая-то Донцова. Маленькие книжки этой авторши были повсюду и особенно в ларьках, на вокзалах — их покупали в дорогу. Тёть Катя была стройная, с недлинными светлыми волосами, в очках, скромная, тише моей мамы. Мама в этой поездке была главной инициаторшей.

Ехать было снова двое ночей. Мы ехали в плацкартном вагоне, но в купешном отсеке.

Ночью во время сна я упал со своей второй полки прямо на стол, и я ударился голенью о край, но почему-то не было сильной боли и никаких слёз и стыда. Я потом дальше уснул.

На следующий день, стоя на столе, я высовывал голову из окна, задыхаясь от ветра, как в машине дядь Серёжи.

Потом снова — Родина-мать. В поезде сновали все эти продавцы пирожков-беляшей, воблы… А ещё в то лето стала распространяться в продаже лапша быстрого приготовления — «Анаком». Как и со всякой вермишелью, я не мог на неё даже смотреть, когда её кто-то ел. Но на тот день меня воротило просто из-за воспоминаний о вермишели из детства, а вот на возвращении домой примешается ещё другое.

У людей было радио, играли все хиты уже пройденных девяностых и новые. Забирай меня скорей, увози за сто морей… Целуй меня везде…

Тёть Катя не стала дочитывать свою книгу и отдала её мне. Я начал читать… Кто-то кого-то убил, в какой-то деревне. И вдруг там в диалоге было слово: «уёбыш».

В гимназии одноклассники, кстати, всё ещё не употребляли жёсткого мата — слова «ёбаный», «блять» были очень редкими, они могли бы быть только в самые негативно-эмоциональные моменты, а их в нашем классе и не было. А в других коллективах, кроме той несколько-дневной детской площадки, я в последний год не был. В общем, я не ожидал встретить явно матерное «уёбыш» в магазинной книжке, и я показал его тёть Кате. Она сначала не поверила, а потом, когда увидела, пожала плечами — мол, ну, значит, так.

А потом у меня с ней в поезде была какая-то беседа — она поясняла, как что-то делать, и закончила инструкцию фразой: «…и кайфуешь». Я уже знал это слово, и оно, как и обычное слово «удовольствие», как тема удовольствия в принципе, было из тех, которые я избегал при родителях — особенно с мамой, а с остальными — из-за паранойи, что от них об этом узнает мама.

Это — одна из самых главных тем во всей моей биографии, и я ей, вроде бы, ещё не уделял внимания, но с этих времён начнётся. Моё табу на обсуждение темы удовольствия с мамой относится к общей категории табуированных тем, которая у меня в дневниках называется аббревиатурой «нктсм» — «не комфортные темы с мамой». В этой категории — тема смерти, боли, ну и совсем скоро прибавятся девушки и секс, то есть тема «ямамий тупик».

А конкретно табу на тему удовольствия лучше всего разъяснено в дневнике двадцать первого марта двадцать второго года. Максимально вкратце — это про то, что мама была несчастная, депрессивная после её ненормального детства с матерью-садохисткой, у неё не было личной жизни, она была вся во мне и никогда не демонстрировала никаких вообще своих удовольствий. С ней эта тема вообще никак не вязалась, и я поэтому не видел никакой адекватности в том, чтобы я вдруг начал «кайфовать» и иметь какие-то удовольствия или даже проявлять к ним интерес. Поэтому, когда при маме такие темы были в телевизоре или когда это упомянула тёть Катя, я всегда делал вид, что мне не интересно. Эта моя психология была со мной уже с самого раннего детства, но особенно сильно она начнётся уже совсем скоро, когда я начну хуёвить в образовании и моих перспективах — вкупе с другими факторами — из-за чего мама будет становиться всё более депрессивной, а я, в свою очередь, начну знать и//// унпгсщ рвирэ\\\\, с которым — не у меня, но у других людей, и в этом плане в том числе и у моей мамы — связано понятие «удовольствия».

Это очень сложная тема, потому что там очень густой замес контроверсирующих вещей, и я не знаю, смогу ли я через своё повествование всё это передать. Например, то, что я стремился выглядеть счастливым, когда с мамой — но именно по-детски счастливым, а не по-взрослому. Детское счастье — будучи в удовлетворении от близости с близким человеком, а взрослое — от близости с чужим.

Мы приехали в Анапу, и в этот раз мы приехали в центр города. Мы оказались в глубине улицы Астраханская — это которая прямая и ведёт к входу во весь этот прогулочный парк, и потом к берегу со всеми ресторанами. А также эта улица идёт параллельно другому берегу — тому, который с камнями. Мы там прошли пару домов — это, в смысле, обычные, как и в прошлый юг, частные дома, где хозяева сдают комнаты приехавшим.

Я вообще не представляю, как приезжающие люди, типа моей мамы в эту поездку, всё это организовывали — ведь не было никакого интернета и никаких сайтов объявлений. Реально — «дикарями».

Мы где-то ели мороженое на тех зелёных улицах, там ещё было дерево мимозы. Мама показывала, и её листок и впрямь как-то сворачивался, оправдывая нарицательное, с которым я был уже знаком. Конечно же я был с ним знаком.

Ну а потом, где-нибудь на улице Тургенева, недалеко от пересечения с Астраханской, мы заселились в какой-то частный дом, в отдельную комнату, на тёмную сторону, с тремя кроватями. Душ и сортир, вроде бы, были в доме. Мы разложились и пошли сразу на море.

Мы пошли на каменный берег, где я ещё не был. Обошли старое кладбище с южной стороны и вышли на высокий берег, как обрыв. Я сразу пошёл к каким-то кустам — и сразу увидел там маленького богомола. А через секунды — уже ящериц. Там, в отличии от Энгельса, всё это зооизобилие было также близко, доступно и элементарно, как то, что мне нужно, чтобы у меня было в прошлом — насыщенная социализацией и половыми отношениями молодость, всякие молодёжные вечеринки, первые влюблённые уединения в комнатах, переполнение давно мечтавшимися чувствами — близко и элементарно для других людей, в отличии от меня, сидящего и печатающего это всё сейчас, как в тюрьме, и всегда так сидевшего.

В Энгельсе, за исключением дач и диких мест, не было нихера — никаких богомолов, ящериц. А тут, на юге, даже в городе — чуть в сторону отошёл, и сразу — всё.

Жизнь там бурлила, конечно, и человеческая. Купаться на камнях было мучением, мы больше сидели на берегу и привыкали к югу. Слева, вдаль по берегу, была гора, и мама говорила, там какой-то дельфинарий. Дельфины, кажется, должны были плавать и в море, но мы ни разу их не видели — по крайней мере, близко — точно. Я подходил к подножию обрыва, и там прямо по вертикальному склону бегали ящерицы. Они были другие — серебристого цвета и более скоростные, чем наши. А с обрыва текла вода — как будто какой-то ручей притекал к этому склону, но мама сказала — да я и сам уже понял — что не стоит там мочиться: наверху же было кладбище.

Ну а потом мы пошли домой на перерыв перед вечерней программой.

.:::.

>>> Часть 38 текст 2. Вечерняя жизнь Анапы,,, парк,,, кафе,,, журнал про//// жмпжл,, рёмэь л рвирв,,, глтяйжмкюю тякряежю м ммкланж ёёёмё\\\\,, но не целиком,,, мелочные эпизоды юга.

.::::.

Вечером в Анапе начиналось то же, что и в Энгельсе, только — как из-за незнакомости места казалось — в несколько раз больше и цивилизованнее. Мы выходили к гуляниям по Астраханской и дальше — по косой аллее к морю. Там была куча кафе, и везде музыка. Людей — толпы, легко потеряться, а телефонов же нет.

Плотно мы чаще питались дома — вроде бы там можно было готовить — но несколько раз мы заходили вечером и в кафе-ресторан. Там, в парке, есть какое-то здание по адресу Набережная улица, дом двадцать два — вот от него, чуть дальше от моря, было кафе под навесом. Оно было цивилизованное — в смысле не пластиковые столы и стулья.

Я уже бывал в кафе за жизнь раз десять, и это, конечно, особенное ощущение, когда сидишь как барин, а потом тебе официант подносит блюда и ещё любезничает. Со всех сторон была то музыка, то звуки веселья и аттракционов, а сбоку шли толпы людей. Есть фотография — я с мамой там за столом, тёть Катя сделала. У мамы лицо, как будто ей приспичило в туалет — мы потом дома ржали, когда увидели. Фотоаппараты были плёночные, их нужно было проявлять в специальных ателье, чтоб распечатать.

Чуть дальше по набережной, в сторону песчаного пляжа, был аквапарк под открытым небом, и мы каждый второй день подходили смотреть, как там люди катились по длинным горкам и визжали. Мы сами туда не сходили.

На следующий день с утра мы пошли завтракать в кафе по адресу Астраханская, дом один. Картошка фри с кетчупом.

Блядь, как мне хочется бросить писать это всё и пойти закончить всё. Я, блять, так хочу, сука, быть молодым и там быть в постели с любимой ровесницей. Хочу реветь, а слёз нет. Никакой разрядки нет. Ёбаное, блядь, моё автобиографское расстройство. Не представляю, кто бы ещё терпел такие мучения ради того, чтобы дописать какую-то, блять, историю.

Пишу, реально скрипя зубами.

Потом мы пошли на песчаный пляж, который там, многокилометровый, начинался от парка.

Я уже в первые же дни решил, что перед уездом поймаю и увезу в ведре домой каких-то ящериц, и больше я не помню за собой пропадания в дюнах с натуралисткой одержимостью. У меня уже не было интереса к рептилиям как таковым — только какой-то инстинкт ловца, как у кошек, которые не могут не погнаться за живностью. Да и эта херня тоже угасала. Я больше проводил на человеческой части пляжа. И целуй меня везде, восемнадцать мне уже…