Истоки моих поступков. Книга 3

А внутри сумки была медицинская тема.

Из того, что я помню, вместе с очередными пробирками, во-первых, там в коробке были лабораторные весы с грузиками. Это которые балансируют, как коромысло: в один котелок кладёшь то, что надо взвесить, а в другой — пинцетиком — накладываешь грузики, и так, пока не придёт в равновесие. А во-вторых, там был набор капельницы. «Система для инфузий» это называется. Ну это вообще. С какими-то прям большими иглами и с колёсиком, чтобы пережимать этот пластиковый шланг. Родители, видимо, поняли, что я всё равно не найду, как это применять, и я смакую лишь наличие атрибута, поэтому не побоялись мне задарить такую хрень. Я всё это унёс к себе в комнату, и, пока был новогодний вечер, задумал изготовить сигарету. Я сигареты в руках никогда не держал и только примерно представлял механизм. Я взял какой-то колпачок, что-то туда натолкал, со стороны рта натолкал поролон и поджёг с другого конца. Я даже сделал одну затяжку и выдул изо рта дым. Но оно сразу потухло и завоняло — и на этом был конец поделкам и, в общем-то, всей лабораторной темы. Там мне потом ещё только кто-то подкинул слушалку (которой терапевты слушают в поликлинике), а ещё на Фрунзе, когда потом туда пошли, от мамы отдельно была большая дорогая энциклопедия по химии, в которой я, конечно, ничего не понял, и было жалко мамин кошелёк. Дед её сидел листал. У дедов для меня ещё был нож для рубления зарослей в джунглях — по моему запросу. Это был ржавеющий, огромный нож для рубления мяса, скорее всего.

Записка Деду Морозу:

— — — -начало вставки — — — —

Дорогой Дед Мороз!!

Скажи мне пожалуйста: зачем мне нужны эти шнуры и иглы? Ими не мудрено проткнуть руку! И особенно зачем мне нужно так много вот этих красных и белых галушек с какимито непонятными прищепочками? Напиши мне ответ прямо тут.

А пробирки и тарелочка мне очень понравились.

— — — -конец вставки — — — —

И сохранилась ещё одна записка (их, видимо, мама сохранила), по формулировке подразумевающая наличие какой-то предшествующей. По сравнению с запиской, которую я выписал выше, подчерк отличается в худшую сторону, и есть совсем грубая детская ошибка, а главное, если речь идёт про иглы и прищепочки, то странно — ведь я и не думал, что предлагается теми иглами пользоваться, там я явно воспринял подарок глупым, скорее приколом, а не подарком. А тут я спрашиваю, как этим «барахлом» пользоваться. Тем не менее я не смог вспомнить никакого подарка в других Новых годах, соответствующего логике этой записки, ну а небрежность правописания и логическую странность можно списать на градус истерики, чувствующийся за автором. Так что я решил вставить в этом году.

— — — -начало вставки — — — —

И вообще я разорвал это твоё брахло потому, что ты даже не написал как им пользоваться. И быстро подари место этого брахла, что нибудь другое!

— — — -конец вставки — — — —

Я это написал ещё и на клочке бумаги, явно отодранного в психе от какого-то листа под рукой.

Это вот то, что касается моих вечных истерик и рванья подарков, о чём я когда-то говорил отдельно. Дальше точно будут ещё случаи.

Но вернёмся к Новому году.

В новогодний вечер я ещё инвентаризировал книги, которых у меня накопилось немало, и у меня с более раннего детства была печать с изображением змеи, и я сел и на всех предтитульных страницах своих книг проставил эту печать. Я так же поставил печать на «Коллекционере».

На утро уже почти выросшей Мурке мы сделали подарок — пару вобл — сушёных рыб — специально для неё. Мы так же разыграли для неё сюрприз. Пока она отходила, мы куда-то подвесили их, и, когда она вернулась, она унюхала, и ей было необычно — в отличие от нормы, мы не преграждали ей путь к ним и позволили стянуть. Я её ещё поощряюще гладил. А дальше эту воблу обчистили и скормили ей, в кой веки — прям икру и мясо.

От отца мне была кассета с мультиком «Годзилла». Оказывается, был такой мультсериал. На кассете было несколько его серий. Годзилла была американская, и там были все знакомые персонажи из фильма. Мы втроём сидели в зале за журнальным столиком, родители о чём-то говорили, а я смотрел. Для меня это было уже больше прощанием. Было понятно, что это уже последний детский Новый год с мультиками.

Эта кассета, кстати, была записана с кабельного телевидения, потому что там был значок «Фокс кидс» — такой канал был у тёти Ларисы. Хоть и тоже запоздало, но меня очень дофаминило от этого канала, от этого словосочетания «Фокс кидс». Прям сразу — детство, сразу — тёть Лариса, праздники.

Ещё была очередная, третья книжка из серии про Дядю Фёдора. Наверное, это было от отца или даже бабВали, потому что грядущим летом, когда я её читал, мама скажет, что хватит уже этот детсад читать.

Я не рассказывал, но после поездки в деревню и под действием рекламы украино-российского мюзикла «Вечера на хуторе близ Диканьки», во мне накануне Нового года сформировалась эстетика «деревенского Нового года». Должна была быть полночь, должны были быть избушки, утопающие в сугробах, должен был быть какой-то проказник-чёрт, какая-то горилка, какие-то люди, выбегающие из бани и прыгающие в сугробы… А в избушках везде горят окна, внутри — всякая кутерьма, и всё в таком духе… После Нового года эта эстетика во мне угаснет.

Я называю такие ряды ассоциаций «эстетиками», потому что просто не знаю, как ещё назвать. Может быть, правильнее говорить «ассоциативный ряд». Но просто все ассоциации и вещи из такого ассоциативного ряда всегда как бы складывались у меня в голове в одну художественную картину. Каждый такой ассоциативный ряд можно было бы нарисовать или наделить каким-то сюжетом и визуализировать в действии, как я сейчас визуализировал последнюю.

Наверное, была поездка к Ларисе и двухлетней Ане. Наверное, был поход на какое-то мероприятие, как я уже говорил. Может быть, в Театр оперетты в Энгельсе опять. Дело в том, что, ввиду того что мама же уже развелась с отцом, мне стала положена «детская социальная помощь», которая регулировалась в том учреждении, называющемся «Семья», куда мама теперь периодически заходила. Вот там выдавались бесплатные направления на какие-то такие детские вещи.

На Фрунзе — снова горки. Я уже не ездил на санках, я теперь почти всегда на какой-то подложке под жопу, или изобретал какую-то доску и пытался на ней — на ногах.

Ани и Алёны было уже мало. В основном мы катались с Алиной вниз, к дому той ворчливой бабки с фамилией Ильина. Вида на Саратов с Фрунзы тоже становилось всё меньше и меньше — на пересечении Персидского и Московской строили десятиэтажный жилой дом, как и на набережной, где колесо обозрения — там строились несколько, так называемых, «свечек». Всё уходило в прошлое. Дед, вроде как, с зимним снаряжением уходил на рыбалку на льду. Но он был не любитель зимней, и это вот только один раз за жизнь помню.

С Алиной в какие-то моменты мы больше уже не столько катались, сколько, скатившись до дома той бабки, залезали там на два пня от спиленных деревьев и о чём-то болтали. Один раз к нам туда снова пришёл тот пацан Серёжа. И я не помню как, но я снова с ним подрался. Помню только, что он меня снова завалил и нависал сверху, близко. Непривычное ощущение — лицо чужого человека очень близко к твоему лицу. Я тогда не расплакался, и он ушёл. Перед одной Алиной я не чувствовал стыда — она была лишь получеловек, а следовательно, и полудевочка. А всё же ради девочек.

А того Серёжу я больше никогда в жизни не видел.

Ближе к концу Фрунзенских дней был вечер, я стоял с Аней на верху, возле колодца у нашего дома, и был салют над центром города. Мы говорили на тему подарков под ёлкой и веры в Деда Мороза, которой у меня уже почти не было, и она, на три года меня старше, стала подтверждать, что это всё — кто-нибудь из близких, когда мы уходим из дома.

На тех праздниках на Льве Кассиля по какому-то каналу показали «Форрест Гампа». Мы втроём все смотрели. Он вдруг стал моим любимым фильмом.

Маму смешила сцена, когда Форрест сидел на качелях, пока из спальни в доме доносились кряхтящие крики. Я не понимал, что там такое происходит.

А в самые последние дни, когда был Старый Новый год, под ёлкой появился последний пакет с подарками, и там был диснеевский фильм «Динозавр». Мне было непонятно, как его так сняли. В то время появлялся какой-то «Шрек», который меня не интересовал, и другие первые фильмы на трёхмерной анимации, но они все были примитивно сделанные, сама графика — явно компьютерная. А «Динозавр» был какой-то невероятный, и даже двадцать лет спустя я не знаю ничего настолько реалистично выглядящего.

Что «Форрест Гамп», что «Динозавр» включали тему романтической влюблённости.

***

.:::.

>>> Часть 34 текст 2. Гужвиев основное,,, театральная шуганность,,, Гужик шугается от старшеклассниц,,, коньки опять,,, тётки воспринимают пороховой бочкой,,, мама Серёжи Варанова заняла деньги.

.::::.

Со второй половины учебного года мы с Гужиком стали обосабливаться от остальных пацанов.

Гужик — это тот скромный пацан на детской кассете в классе у доски, который стоит рядом с мелким Макаровым, смотрящим в камеру. Пока я лишь знал просто его и то, что он ходил с бабушкой и жил где-то у площади, что ему до гимназии пять минут на троллейбусе. Таким, как на кассете, он был при учителях и на людях, но, когда мы были вдвоём, он, как я уже говорил, «разгонялся». Догонялки у нас начинались с того, что кто-то касался рукой до другого и произносил: «Ты — вада», что означало «ты водишь» — и уносился прочь, а тот, кого коснулись, — должен был догонять. Там постоянно были столпотворения на лестницах и в коридоре, и нужно было пробираться через людей и не упускать убегающего из виду. И много было разных закутков, где спрятаться, или вариантов улизнуть на какой-то этаж, когда мы были на первой лестнице. Правда, там был тупик, и, если догоняющий заметит, что ты улизнул туда, то почти точно он тебя там коснётся — и теперь ты должен будешь его догонять. Я не помню никаких столкновений или своих падений. Но я помню, хоть и не конкретные, но тенденцию к особым театральным падениям у Гужвиева. И тут нужно остановиться на его личности, потому что со временем я такие его манеры перенял, они мне подошли, и они стали частью меня.

Его мама была еврейка, моложе моей и тоже красивая, по профессии врач. Она была самая обычная спокойная женщина, хотя никто не знает, что там было дома. Бабушка была по отцу, тоже спокойная и правильная, казалась какой-нибудь бывшей учительницей. Отец, помоложе моего, был слегка казах — так, мне помнится, мне говорила мама. Ну, это когда мы уже друг друга все знали. Сам я ни в Гужвие, ни в его отце не видел вообще ничего казашеского или азиатского. Скорее всего, мама говорила не «казах», а «татарин», а я почему-то решил, что это значит казах. Он тоже был весёлый и добродушный, как мой. Он был каким-то мелким предпринимателем, судя по всему. Гужик ходил в музыкалку на балалайку и носил элементы несовременной одежды, типа той кепки, как я уже рассказывал. Машины у них не было. Все вчетвером они жили в доме на Киселёва четырнадцать, в коммуналке. То есть, они, получается, были сильно беднее, чем моя семья. Всё это я узнаю потом, и это — в общем-то, всё, что я о нём узнаю вообще.

Ну, а насчёт его личности и манер… Ну, вот они, как бы, и вытекали из всех тех фактов. Он был порядочным, скромным, но при этом живым, способным к смеху и юмору. Он мог заговорить с чужим человеком, даже взрослым, на равных. Но при этом большую часть времени он как-то жался, морщился и тяжело дышал. Его манеры при мне, в классе или когда я его видел издалека на улице, были вечно про какое-то изнурение. Но не чем-то конкретным, а как будто просто всем. Ему было «тяжело жить». Но это была не усталость, а какой-то невроз. Ходил, держась руками за лямки рюкзака. А внезапно, как я говорил, он мог коснуться меня со словами «ты — вада» — и унестись по коридору. И вот часто, когда мы так бегали, если его занесёт или он упадёт, он вёл себя слишком театрально, как терпила. Слишком низко упадёт, слишком распластается по полу. Как будто играл клоуна. А потом встанет — и даже никак не постарается отыграться, нисколько не станет агрессивнее, как, вроде бы, подразумевает мальчишеская логика при позоре — как было у меня, завистника и вечного закомплексованного соревновальщика. Ну, то есть, вообще не как какой-нибудь Эльчин, который, впрочем, даже никогда бы и не упал, потому что даже и не стал бы играть в догонялки — он и так был лидер. Ерокин тоже не играл ни в какие догонялки. Мы с Гужвием к тому времени становились троечниками, сидели уже на средних партах: я — в ряду у окна, а он — в противоположном, через средний ряд. Ещё, когда у нас в каких-то играх были моменты, чтоб мы замахивались друг на друга, он сразу чрезмерно щурился, как будто его сейчас ударят. То есть, какой-то реактивный рефлекс на замахивание. Говорил он натуженными интонациями, как будто у него что-то болело. И мимика соответствующая. Он был похож на меня на моих взрослых видео, где я в обычных своих разговорах с камерой вечно морщился и кряхтел в муках. Потому что это именно от него я всё это, годом позже описываемого времени, перенял на всю жизнь, как и его театральные падения (они у меня будут через пару лет после описываемого времени).

У него были сильно приросшие мочки у ушей, серые глаза, нависшие веки. Он был чуть ниже меня ростом, но толстокостнее. Ногти у него были глубоко подстриженные, а точнее, мякоть выпирала вперёд — такое строение.

В то время у него на переменах была какая-то странная тема с парой взрослых старшеклассниц, особенно, с одной из них. Светловолосая, может, даже крашеная. Они были прям десятый—одиннадцатый класс и воспринимались взрослыми. Он, короче, от них убегал. Как видит их в коридоре — сразу убегает, а они его ещё шугают и веселятся. Я не знал и не узнал предыстории, но я подключился к его убеганию — и с каких-то пор даже без Гужика, завидев ту девушку в коридоре, шугался и давал дёру. А она желанно реагировала — делала вид, что будет догонять. Если бы поймала — было бы вообще счастье. Не знаю, поддался ли из таких же мотивов Гужик или реально пронеуклюжил, но в конце концов она его всё-таки поймала. Схватила подмышки и покрутила вокруг себя. Мы же весили не больше тридцати килограмм. Ну и после этой кульминации наш страх перед ними поутих, и тема сошла на нет.

Был день, что нас с классом водили в главный саратовский Театр оперы и балета на площади на какой-то спектакль. Но почему-то я помню себя в этом эпизоде каким-то одиноким. Как будто товарищества с Гужиком ещё не было, но и никаких слежек за Ермаковой тоже не было, что говорит против подозрения, чтоб это было во втором классе — потому что во втором классе я бы только и следил за Ермаковой. Наверное, всё-таки в этом, третьем классе, а Гужвий, может, просто не ходил. Я не помню ничего, кроме больших коридоров и каких-то лестниц. Это, кажется, единственный раз, когда я был в том театре.

А ещё был день — я его не помню, это мама рассказывает — что я брал в гимназию и после уроков пытался кататься во дворе на тех коньках, эпизод с которыми был до моего первого класса, когда я единожды вышел во двор дома на тот лёд у нас под тополями, и надо мной там в итоге поиздевались пацаны-хоккеисты старше. При этом, по воспоминаниям мамы, тот эпизод (и, соответственно, ему предшествующий) как раз только вот сейчас, в третьем классе, и произошёл, потому что она говорит, что ещё включала фары нашей «Нивы», чтобы посветить мне во дворе. Но я не помню свечения фарами в день того конфликта, и предшествующее выпровождение мамой меня погулять помнится очень ранне-детским, и я настаиваю, что тот эпизод был именно тогда, а теперь, значит, я просто вырос до этих коньков, и мы их снова достали. И к умению кататься я так и не приблизился.

Один раз, после очередного родительского собрания, которые в гимназии были постоянно, я остался в классе втроём с мамой и Светланой Геннадьевной. Она прям специально маму задержала. Я боялся, она что-нибудь ей расскажет, хотя ничего и не было, кроме того, что я без конца гонялся с Гужвием и всё больше скатывался в тройки. Но всё прошло нормально — обычно побеседовали, а в конце Светлана Геннадьевна ещё слегка потрепала меня по волосам.

Тем не менее ещё другая вещь продолжала создавать напряжение, и особенно в этот момент. Очень вот так аккуратно все эти учителя и врачихи со мной обращались. Одна психологша, увлекающаяся маньяками, которая, пока я пишу эту биографию, читала предыдущие куски и видела фрагменты из детской кассеты, писала, что во мне в детстве было видно маньяка. «Глаза с поволокой», — говорит. Маньяком я не стал, но всегда, и конечно уже тогда, был тем, кто может разово рвануть, как пороховая бочка. И вот в детстве я подсознательно понимал, что все те тётки это чувствовали. Потому и были со мной вот такими осторожными. Никто меня из них даже не отчитывал за никогда, как отчитывали каких-то других пацанов. И вот это притворство, эта холодная война и создавала всегда то неприятное напряжение, особенно вот в таких ситуациях с дружелюбными жестами от тех тёток в мою сторону.

***

В какой-то вечер у нас в прихожей на Льве Кассиля появилась мама Серёжи Варанова — одноклассника из первого класса, единственного, кроме Динары, кого я оттуда помню. «Варанов», напомню, — это, скорее всего, мною придуманная фамилия. Его мама была высокая, с короткими светлыми волосами. Возможно, она пришла с ним, потому что у меня есть воспоминание, что он был у нас дома. Он был блондинисто-рыжим и пухлым, и ассоциировался у меня тогда с Гарфилдом — котом из «Классного журнала». Ну а предмет их визита был в том, что его мама хотела занять у нас денег. И моя мама дала. Я помню, что это было десять тысяч. Это как сейчас — раз в пять больше. Она приходила не раз, потом заняла ещё. И вот, я не помню в какой из визитов, там мама с ней составила расписку. В общем, расписка была, но, видимо, не на всю сумму, потому что это выльется в долгую историю на несколько лет, с выбиванием наших денег нашими силами. И эта история будет связана с моими основными сюжетными линиями.

***

.:::.

>>> Часть 34 текст 3. Мортал Комбат при маме,,, в гости к тёте Лене с Машей,,, в зимний лес и на горки,,, Великий Дядя,,, последние//// нъпиз п Эйзкми\\\\.

.::::.

В то время мама продолжала, в основном по телефону, общаться с тётей Леной, которая работала ранее в магазине отца, а в описываемое время уже работала ночным сторожем в тридцать третьей школе. Там она надолго и основательно останется. Мы к ней ходили туда поздно вечером. Там была зловещая тьма и безлюдность в длинных коридорах, я там по ним носился, и ещё я оттуда дёрнул росток хлорофитума. У неё там был телефон, и поэтому и происходили многочасовые созвоны её с моей мамой поздними вечерами.

Один раз вечером мама сидела, болтала с ней по телефону в зале. А я, учитывая, что ей будет не до того, что я смотрю, оборзел и запустил видеокассету «Мортал Комбат». Кассета уже почти два года как была у меня, и мама Саши Емельянова за ней не приходила — я уже думал, что она так и останется мне. С Емельяновыми мы и не контактировали уже давно. Ну и вот, я смотрел ту серию, где сначала драка на базаре, а потом — проститутки. И там была сцена, где Сиро вернулся к ним разгневанным, и он схватил и толкнул на кровать ту азиатку, обозвав её «шлюха». Может, даже «порочная шлюха». Не помню, как было в той озвучке. И мама, часто общавшаяся с Леной просто о том, что происходило возле них во время разговора, услышала это из телевизора и пожаловалась ей, что вот, мол, что я тут смотрю. Только я это уже два года как смотрел — и не только смотрел.

У Лены была дочь Маша, на год или два старше меня, толстокостная, блондинка. Я так и не смогу никогда запомнить её лицо, несмотря на многократные наши дальнейшие встречи. А Лену я знал в лицо уже нормально. Она была добрая веселушка, но, как бы, простушка и эмоциональная бабёнка. Она могла бы, например, обидеться, или пойти к гадалке, или спиться — из таких, в общем. Отца там у них не было.

Мы с мамой были у них в гостях уже один раз, но я не стал его упоминать, потому что почти ничего не помню, кроме того, что это были осенние или весенние дни, и у меня был кратковременный загон по душистым палочкам. Это которые источают благовония, если их поджечь — они продавались в магазинах с товарами по эзотерической тематике и нью-эйджу.

Ну а теперь — про первый и основной на памяти зимний поход к ним в гости.

Их частный дом, как я ранее говорил, был чёрт-те где. Ориентировочно — улица Некрасова, дом тридцать семь. Это по улице Маяковской на маршрутке прочь от центра города. Царство домов частного сектора: ворота, калитки, лающие псы, деревянные гнилые дома без удобств, огороды, отсутствие асфальта, ну и прочее. В принципе, как Фрунзе, только без какого-либо вида на Саратов, и от того — уныло. Их дом, в добавок, как это часто бывало, был один на две семьи, каждой по половине. К ним во двор заходишь — и там к тебе сразу подлетал огромный пёс по кличке Джеко. У него не было видно никаких глаз, он был просто мохнатой кучей грязной шерсти — жил во дворе. Сразу возле входа в дом стояла какая-то приспособа, в духе колонки с водой, только не из центрального водопровода, а из какой-то скважины. Дальше был огород, и в конце — деревянный сортир, который я воображал в песне «Чёрная тьма дыры», хоть и червей брал из воспоминаний сортира в Анапе.

В дом заходишь — сначала в сени с сотней ледяных башмаков на полу, а потом — в сам дом, — и там сразу характерная вонь, которая была во всех старых частных домах, где я бывал, кроме нашего на Фрунзе. Как будто какие-то жареные овощи пропитали всё, что аж сладко. Но, всё же, это был запах жизни, а не гниения, и к нему привыкалось.

Внутри было несколько комнат. На кухне был деревенский умывальник — тот, в котором надо вверх нажимать свисающий писюлёк, и тогда польётся вода из резервуара, который надо постоянно пополнять. Там везде были вёдра, а выливали они, видимо, прям на улицу, за воротами.

Всё было заполнено вещами. В одной комнате были какие-то клетки, то ли с попугаями, то ли с крысами. Дальше — комнатка Маши, маленькая, как чулан, а дальше направо — зал. Тут были посиделки.

Но в этот, запомнившийся мне день, мы сразу собрались и вчетвером пошли в лес и на горки. Это дальше до конца по улице Некрасова, на которой был их дом. Я совсем не понимал, где мы находимся, только через несколько лет сориентируюсь. Весь лес Мостоотряда был окружён рекой как рвом — и вот мы шли к той реке. Когда мы дошли, на другой стороне был тёмный лес. Только в том месте — там две реки параллельно, и поэтому два раза подряд одинаковый пейзаж, и вот мы вышли пока на первую.

Тут был зимний Скайрим, но больше тут была Финляндия. Поздний январь. Было уже в районе трёх-четырёх часов дня, и скоро начнёт темнеть. Мы были на берегу, сзади — частный сектор, а по сторонам — заснеженная замёрзшая речка с торчащими камышами, и всё это напоминало поле. Мы пошли по реке к лесу.

Я, наверное, первый раз был в зимнем лесу, и тут всё было точно, как на картинах зимнего леса в календарях. За исключением птиц — каких-то ворон, наверное, которые суетились в верхушках деревьев — тут началась супертишина. Лена с Машей вели нас всё дальше.

Ну и вот, оказалось, это был мини-лес, потому что вскоре снова появились дома. И тут они теперь были — элитные коттеджи. На всех были какие-то видеокамеры, спутниковые тарелки. Мы шли между них — и я не мог выбрать, в каком бы я хотел жить, потому что они все были хороши. Ну и, пройдя этот небольшой посёлок элитусов, мы вышли к берегу уже главной реки, окаймляющей лес. Прошлая была не река, а какое-то заболоченное ответвление. А тут теперь был крутой склон вниз, и мы все несколько раз скатились. Внизу, по заснеженной глади, какой-то мужик — очевидно, из этих элитусов — проносился на снегоходе, оставляя за собой пургу.

Поскатывавшись тут, мы всё-таки перешли речку, поднялись в лес — и вот там, где мы уже не злили ротвейлеров богачей, мы и скатывались на речку, пока не начало темнеть.

Обратно, в первом мини-лесу, было уже темно, и всё это была особенная атмосфера, но уютная, потому что со всех сторон были жилые дома.