Путь Хайдеггера. Том 15. Путеводитель по GA 73.1

§15. Die Seinsfrage — er-fragt die Wesung des Seins als Grundgeschehnis — Бытийный вопрос — вы-спрашивает бытийствование бытия как основособытие.

Бытийный вопрос не есть внешнее, праздное любопытство. Он сам в-спрашивает, входит в то, о чём спрашивает, и тем самым «приводит в движение» само основособытие (Grundgeschehnis). Вопрос этот, следовательно, изначально историчен. Но как может простое спрашивание «открыть» бытийствование? Разве это в нашей власти? И да, и нет. Нет — потому что мы не «делаем» бытие; мы можем лишь «дать ему быть», впустить его в просвет. Но да — потому что само это событие просвета не происходит без Dasein; оно нуждается в том, кто бы его вы-держал и осмыслил. В-спрашивание бытия как свершение его истины и основание Dasein суть одно: это не две разные задачи, а единый событийный акт.

§16. Wesentlich für die Verwandlungsgeschichte der Seinsfrage — Существенное для истории преображений бытийного вопроса.

История превращений бытийного вопроса размечается здесь в своих узловых точках. Первый шаг — само начало, которое, строго говоря, ещё не было «вопросом» в нашем смысле, а было скорее именованием: φύσις, ἀλήθεια. Затем следует «обвал», Einsturz алетейи, и возникновение ἰδέα, ὂν ᾗ ὄν, «различения» и ψυχή как места понимания бытия. Далее — долгий период успокоения и отступления вопроса на задний план, где он становится лишь формальной «основной дисциплиной», учением о категориях; сюда же входит христианизация философии по существу и её ошколивание по методу. Затем — новый мощный, но не доведённый до конца порыв: Кант и немецкий идеализм. За ними — позитивистское и историцистское выхолащивание XIX века. И наконец — Ницше, который представляет собой äußerstes Ende, крайний конец первого начала и одновременно — знак необходимости поворота, Zurück, обратного хода к истоку, но уже из иного начала.

§17. Die Verwandlung zum anderen Anfang — Преображение к иному началу.

Преображение к иному началу — это не просто очередная «новая» философия. Это — eigentliche Vor-bereitung der «Meta-physik», подлинная подготовка «Мета-физики», причём само это слово должно быть понято здесь в совершенно новом, уже не «метафизическом» смысле: как мышление, которое идёт «за» (meta) φύσις в её первом, греческом облике, но не для того, чтобы утвердить сверхчувственное, а чтобы вернуться к тому, что в φύσις осталось непомысленным. В этой перспективе «Бытие и время» и последующие работы — «Vom Wesen des Grundes», «Beiträge», «Auseinandersetzung mit Sein und Zeit» — суть не последовательные «произведения» автора, а последовательные шаги, Stadien eines Weges, единого пути этого преображения, пробные попытки в-прыгивания в иное начало. Каждый шаг здесь — не снятие предыдущего, а его углубление и радикализация в едином усилии помыслить бытие как Ereignis.

§18. Die Verwandlungen der Seinsfrage — Преображения бытийного вопроса.

История бытийного вопроса есть не просто смена мнений, а ряд сущностных превращений, каждое из которых по-своему выявляет и одновременно скрывает искомое. Эта цепочка начинается с изначального, ещё не «вопрошающего» в нашем смысле именования: φύσις и ἀλήθεια как основособытие. Затем следует путь, ведущий к Аристотелю, где вопрос оформляется как τί τὸ ὄν, но в горизонте φύσις и κίνησις. Третье превращение — долгая история этого конца, от Аристотеля до его последнего отголоска у Ницше, где вопрос о бытии возвращается как вопрос о метафизике как Schein, видимости. Четвёртый шаг — вопрос в «Бытии и времени», где он ставится из понимания бытия и вопрошает о его возможности; здесь падение начала в его крайний конец впервые схватывается в его сущностных приметах. Однако этот шаг — лишь Vorbedingung, предварительное условие для пятого превращения: для иного начала как Erinnerung, воспоминания, и одновременно как Absprung, от-скока от всей предшествующей метафизики. Шестой шаг — внутреннее растворение и развенчание самого вопроса τί τὸ ὄν. Седьмой — переход от вопроса о понимании бытия к вопросу «Почему вообще есть сущее, а не ничто?». Восьмой — углубление этого вопроса в вопрос «Почему бытийствует бытие и тем самым ничто?». И наконец, девятый — вопрос «Кто основывает Dasein?», в котором сама форма «почему» как будто бы изначальной причины растворяется, и вопрос выходит к тому, что несёт на себе всякое «почему».

§19. Die innere Überwindung des Seinsverständnisses — Внутреннее преодоление понимания бытия.

Преодоление понимания бытия не может быть внешней заменой одного «понятия» другим. Оно должно совершиться изнутри, через превращение самого Verstehen. На первой ступени понимание есть простое Sichauskennen, практическое ориентирование; именно так Seinsverständnis не является. На второй ступени понимание — это Vernehmen, восприятие, где мы всё же чем-то «владеем» как известным. Третья ступень — понимание как Entwerfen, набрасывание на априорные условия, «трансценденция» как всегда-уже-выход за пределы; здесь бытие ищется «позади» сущего как некое «раньше». Наконец, решающее превращение: понимание как Stehen, стояние, и не в смысле «куда-то», а как Inständigkeit der Befremdung, устойчивое выстаивание в том, что отчуждает и поражает. Здесь Verstehen становится Dasein, но не как свойство человека, а как сам Ur-sprung, то изначальное, что впервые даёт пониманию его существо. Преодоление, таким образом, — это не отказ от понимания, а его возвращение в то событие, из которого оно всегда уже тайно происходит.

§20. Die Seinsfrage im ersten Anfang — Бытийный вопрос в первом начале.

Была ли в первом начале вообще «постановка вопроса» в нашем смысле? И да, и нет. Ссылка на изречение Анаксимандра показывает: способ спрашивания здесь — это не наши многословные и шумные «проблематизации». Это — einfachstes Sagen, простейшее сказание, которое, однако, именно в своей простоте есть самое изначальное спрашивание. Ибо спрашивать здесь значит: Frag-würdigste würdigen, удостоить самое достойное вопрошания тем, чтобы назвать его. Назвать его именно как Verborgenste, сокровеннейшее, но назвать так, чтобы это сокрытое было удержано в самом сказании как Verbergung, как сокрытие, и тем самым впервые вознесено в язык как Dasein. Это не наше «проблемное сознание», а событие самого бытия, в котором язык впервые становится хранителем истины.

§21. Die Seinsfrage bei Platon und Aristoteles — Бытийный вопрос у Платона и Аристотеля.

У Платона и Аристотеля совершается решающий сдвиг: бытие понимается как ἰδέα, как οὐσία, как видное, зримое. Оно становится тем, что eigentlich erscheint, что подлинно является. А тем самым оно неизбежно становится и Gegen-stand, предметом — в том числе и для ἐπιστήμη, для научного исследования. Бытие, хотя и отличается от сущего, но этим же актом различения втягивается в одну плоскость с ним — в плоскость опредмечивания и рассмотрения. Одновременно с этим происходит и превращение истины: от ἀλήθεια к правильности взгляда (ὁμοίωσις), что засвидетельствовано образом пещеры у Платона. Бытие перемещается в λόγος души (ψυχή), в анамнесис; так совершается шаг к Seinsverständnis, к пониманию бытия. И с тех пор это понимание хотя и присутствует во всей метафизике, само никогда не становится вопросом. Оно лишь меняет свои обличья в зависимости от того, как определяется человек: от ψυχή к субъекту, от субъекта к жизни и воле к власти. «Бытие и время» в этом смысле всё ещё стоит на этой линии, несмотря на свой прорыв к Dasein.

§23. Die Verwandlungsschritte der Seinsfrage von 7 zu 9 — Шаги преображения бытийного вопроса от 7 к 9.

Вопрос «Почему вообще есть сущее, а не ничто?» при всей своей радикальности всё ещё остаётся в плену у сущего: он стоит перед сущим как перед чем-то, что требует обоснования. Ответ на него гласит: потому что бытийствует бытие, а с ним — и ничто. Но этим ответом вопрос не заканчивается, а лишь переходит на новую ступень: «Почему же бытийствует бытие?». Спрашивать так — значит уже не стоять перед сущим, а быть втянутым в то «Zwischen», в то «Между», которое развёртывается между бытием и сущим. Здесь мы уже не «противостоим» сущему; мы втянуты в сам разрыв. И лишь на этой ступени мысль подлинно «загнана» в необходимость прыжка (Sprung). Задача всей серии превращений вопроса — не в том, чтобы дать ответ, а в том, чтобы сделать этот прыжок неизбежным, ernötigen. Поэтому в само это превращение должно быть вовлечено и осознание того, что есть Seinsvergessenheit, забвение бытия, и Wahrheitszerstörung, разрушение истины.

§24. Das Seinsverständnis und die Tatsache, dass wir das verstehen und doch nicht! — Понимание бытия и тот факт, что мы его понимаем и всё же нет!

Парадокс, подлежащий осмыслению: мы понимаем бытие — и всё же не понимаем его. Мы постоянно и с несомненной уверенностью отличаем сущее от не-сущего. Но как мы это делаем? По какому «мерилу» мы судим? Не по самому ли уже известному нам сущему? Но как это сущее впервые стало нам известно как сущее? Без этого изначального, всегда уже состоявшегося понимания бытия не обходится ни один миг нашего существования — даже во сне и в грёзах. И при всём том мы не можем сказать, что, собственно, мы при этом понимаем, и откуда мы это «знаем». Более того, бытийственность сущего может переживаться с разной интенсивностью: иногда сущее кажется нам «сущнее», весомее, а иногда — почти что ничтожным. От чего это зависит? От самого сущего? От нас? От чего в нас? Чем дальше мы вдумываемся в этот «факт», тем многообразнее он становится, а само бытие — тем темнее.

§25. Seyn — Seyn (Бытие).

Бытие, поименованное теперь как Seyn в его полном, нередуцированном смысле, не должно отграничиваться от становления, видимости, мышления или долженствования, как это делала традиция. Его единственная подлинная граница — ничто. Всё, что не есть просто ничто, каким-то образом есть. Даже становление и видимость — не ничто, а значит, они суть. Более того, даже само «ничто» — не абсолютная пустота, а оно «бытийствует» (west) внутри Seyn. Только в этой необъятной глубине и широте, в которой всё, включая отрицание, удерживается в бытии, можно помыслить подлинный размах бытийного вопроса. Ограничивать Seyn какой-либо из оппозиций, как это делал Ницше, застревая в противопоставлении бытия и становления, — значит оставаться на поверхности.

§29. Die Verirrung in der Antwort in «Sein und Zeit» — Заблуждение в ответе в «Бытии и времени».

То, что в «Бытии и времени» в качестве ответа на бытийный вопрос было названо «время», объявляется теперь глубоким и роковым заблуждением. Ибо это решение осталось в замкнутом круге метафизического мышления: оно было истинным для конца первого начала — для эпохи, утратившей ἀλήθεια и заменившей её идеей и достоверностью, — но именно поэтому оно не могло быть начальным ответом. Отождествить «время» с Wesen des Seins вообще — значило принять конечную стадию метафизики за её исток. Тем не менее это заблуждение не было простой ошибкой. Оно было необходимым путём. Ибо, только пройдя через это крайнее решение (вплоть до ницшевской вечной возвратности как его последнего отголоска), мысль смогла подготовить почву для иного начала. Заблуждение здесь — не промах, а сам способ, которым конец выводит к началу.

§30. Seinsfrage. Wahrheit und Sein (οὐσία) — Бытийный вопрос. Истина и бытие (οὐσία).

Истинное, в метафизическом смысле, — это одновременно и действительное, и постоянное. Это — воля к тому, чтобы сделать стойким, привести к стоянию, закрепить. «Воля к власти» усматривает в этом фундаментальный инстинкт жизни. Но откуда, спрашивается, берётся сам этот Trieb, этот позыв к постоянству? Ответ гласит: из распада ἀλήθεια. Потребность в мире пребывающего, в вечных истинах и неизменных сущностях — это не изначальный опыт, а реакция на утрату изначальной истины как несокрытости. Это — бегство от ужасающей зыбкости того просвета, в котором бытие даёт себя не как постоянное наличие, а как событие сокрытия-раскрытия. Желание твёрдого, постоянного мира — это симптом забвения бытия, а не его постижение.

§32. Die Seinsfrage — Бытийный вопрос.

Что, собственно, спрашивается в бытийном вопросе? Традиционно: ὂν ᾗ ὄν, сущее как сущее. Аристотелевский вопрос τί τὸ ὄν — это не начало, а уже вопрос конца, вопрос, заданный с позиции оглядки на уже состоявшееся истолкование бытия. Он ищет «что» сущего, его Seiendheit. Но за этим вопросом стоят другие: что есть сама эта Seiendheit? И откуда она вообще «понимается»? Вопрос о Seinsverständnis, о понимании бытия, — не более изначален; он, скорее, пред-варителен (vor-läufig) и поверхностен (vorder-gründlich), поскольку всё ещё вращается вокруг «понимания» как человеческой способности, вместо того чтобы вопрошать о самой истине бытия, в которой это понимание укоренено.

§34. Vorgehen — Подход (Vorgehen).

Покончено с Auslegen, с истолкованием как герменевтикой, как методом, который ищет «смысл» в пред-лежащем тексте. Покончено и с его Voraus-setzen, с пред-посыланием какого-либо горизонта понимания. Что теперь? Всякий «смысл», всякое Sinn, — это ещё последний, самый утончённый «платонизм», попытка удержать бытие как некое умопостигаемое содержание. Мысль, которая выдерживает радикальность иного начала, больше не «истолковывает» бытие, не приписывает ему «смысла». Она совершает иное: она «в-прыгивает» в само событие, она есть Vorgehen — не как метод, а как способ бытия, отвечающий событию. Это означает отказ от гарантий, от пред-данного горизонта, от всякого «платонизма» как последнего прибежища метафизической мысли.

E. Die Entmachtung der Φύσις. — Развластвование Φύσις

§1. Die Entmachtung der φύσις — Лишение φύσις силы.

В этом параграфе фиксируется решающий процесс в истории первого начала: Entmachtung, лишение φύσις её изначальной мощи. Суть этого процесса — в уравнивании, в сведении изначального и многомерного спора (ἔρις) к чисто логической противоположности, к «диалектике» в расхожем смысле. Изначальный спор, как он правил в φύσις, был не просто столкновением мнений, а самим способом раскрытия: противоборством, в котором стороны впервые являли себя в своей сути. Теперь же этот спор низводится до Gegensätzlichkeit, до формальной оппозиции, в которой одно определяется через другое по правилам логики. Тем самым из φύσις оказывается отсечённым, вытесненным всё то, что составляло её живую сердцевину: настроенческое (das Stimmende), то, что захватывает и настраивает; основывающее (das Gründende), то, что даёт опору и укореняет; и, прежде всего, сокровенное воспоминание временения (das innige Erinnern der Zeitigung), то есть то измерение, в котором временность правит не как пустая последовательность, а как событие сбывающегося сокрытия и раскрытия. Поскольку ἀλήθεια не была укоренена как мир и земля, и Urstreit, изначальный спор, не был опытно изведан в своей полноте, φύσις оказалась лишена своего собственного основания и смогла быть перетолкована в сторону наличного постоянства.

§2. φύσις aufgehendes Entstehen | ent-stehendes Aufgehen — φύσις: восходящее возникновение | возникающее восхождение.

Изначальное богатство φύσις раскрывается здесь в трёх слоях, трёх взаимосвязанных, но не сводимых друг к другу измерениях.

Во-первых, φύσις понимается как Ent-stehung — возникновение, восходящее ухождение-в-основание. Это не «становление» в смысле отпадения от истинного бытия, а само событие, в котором нечто, возникая, одновременно уходит в основание, скрывается, полагая тем самым само различие «бытия и становления». Как в ἀλήθεια, так и в φύσις «становление» не противостоит бытию, а само есть способ его свершения.

Во-вторых, φύσις есть aufgehendes Ent-stehen — восходящее стояние-из. Это не просто возникновение, а уже состоявшееся, длящееся выступление из сокрытости в открытость. Это — явление, Erscheinen, которое есть одновременно и Scheinen, свечение, Aufglänzen, сияние. В этом измерении φύσις раскрывается как красота, Schönheit, ибо красота в греческом опыте — это не эстетическая категория, а само сияющее присутствие сущего. Здесь впервые учреждается открытость как таковая — не как готовая сцена, а как сама излучающаяся светлость и Strahlung.

В-третьих, φύσις — это изначальное удержание в собранности противоустремлённого беспокойства, das ursprüngliche Einbehalten in der Gesammeltheit der gegenstrebigen Unruhe. Это третье измерение не совпадает с первыми двумя. Здесь восхождение мыслится не из результата (как возникшее), а из самого сокровенного истока: как Auseinandertretendes, распадающееся, которое в самом этом распадении впервые учреждает открытость и Sich-zeigen, казание себя. Это распадение — не хаос, а то напряжение, которое, раскалываясь, одновременно собирает. И чем дальше мысль проникает в это измерение, тем больше сама эта Sammlung, сбор, оказывается тем Verbergende, сокрывающим, которое не позволяет исчерпать себя никакому раскрытию. Эти три слоя — не стадии развития, а единое событие, в котором бытие, возникая, сияя и собирая, правит как φύσις.

§3. Die Entmachtung der φύσις als Ausstoßung von Werden, Schein, Denken, Sollen — Лишение φύσις силы как вытеснение становления, видимости, мышления, долженствования.

Через вытеснение становления, видимости, мышления и долженствования из φύσις само вытесненное получает свою историческую определённость, а φύσις, наоборот, лишается силы и низводится до сужения. Это лишение силы φύσις и крах ἀλήθεια взаимосвязаны. Постоянство возникновения становится необходимостью присутствия, οὐσία. Вытесненное же — это не-сущее. Это лишение силы есть способ, которым совершается не-существо самого бытия, вводя определённое обоснование исторического человечества и являясь существом растущего забвения бытия. Φύσις низводится до οὐσία через разработку таких её характеристик, как στάσις, πέρας, τέλος, εἶδος, μορφή, ἰδέα. Возникает «философия» как наука о бытии, тем самым — «мета-физика». При этом в воспоминании о начале это лишение силы не должно расцениваться как простой упадок. Напротив, в нём начало впервые возвращается в свою единственность и становится всё более начальным. Лишение силы само есть творение и основание, но одновременно — великое разрушение.

Далее Хайдеггер детализирует, что изображение этого лишения силы как воспоминания о начале должно проследить: 1) сами вытеснения; 2) растущую разработку характеристик οὐσία; 3) крах ἀλήθεια; 4) формирование ὁμοίωσις. Во всём этом нужно показать, как время выступает как горизонт, как понимание бытия выдвигается на первый план и почему оно вытесняется, и как тем самым обосновывается забвение бытия и приходит к своему крайнему концу — нигилизму. То, что лишается силы и разрушается, — это само бытийствование бытия, которое в ином начале должно быть основано как Dasein.

В частности, рассматривается пара «Бытие и становление». Если брать это различие предметно, то бытие предстаёт как пребывание, а становление — как изменение. Но такое различие возможно, только если оно уже исходит из некоего существа бытия, покидая его, не постигая. На деле же φύσις как возникновение (Ent-stehung) есть некая устойчивость (Ständigkeit) и в то же время — «становление» в смысле перехода. Через выявление этого спора спорность существа бытия только открывается. Становление может быть понято и как высший способ бытия, и как то, что на бытии основано. Во всех случаях в различии «бытия и становления» всегда уже заложена та или иная оценка. Задача же в том, чтобы возвратить «становление» обратно в сущностное бытие, вернуть ему его Wesung. Парменид, вопреки расхожему мнению, стремился не к οὐσία, а к φύσις — к сущему в его высшей в-себе-устойчивости. Истинное понимание начала требует сведения воедино Парменида и Гераклита.

Аналогично разбирается пара «Бытие и видимость (Schein)». Кажется, что приоритет здесь за бытием против видимости. Но сама φύσις должна изначально «светиться» (scheinen), чтобы из неё можно было вытеснить «голую» видимость. В существе бытия как φύσις уже заложено показывание-себя, стояние в открытом, высвечивание из сокрытого. Восхождение и есть учреждение открытости. Более того, в этом стоянии заключена и δόξα — «вид», «слава», в которой кто-либо стоит и которая составляет его устойчивость. Само свечение есть сияние, несущее с собой и светлость, и открытость. Но тут же возникает вопрос: где же «вот» (Da) этой открытости? Ответ гласит: само «вот» есть основание всякого «где», и человек не есть его источник, но тот, кто им захвачен и от него же уклоняется. Греки не нуждались в эстетике, ибо вопрос о красоте был для них решён вместе с бытийным вопросом. Именно потому, что бытие в существе своём есть видимость как воссияние, из него и может быть вытеснен «голый» Schein как сокрытие и искажение. Сама же ἀλήθεια и δόξα остаются у греков безосновными, им не задают вопроса об их существе. Эта не-основанность ἀλήθεια и приводит в итоге к её краху, к тому, что её место занимает субъект-объектное отношение.

Далее Хайдеггер переходит к паре «Бытие и мышление (Denken)». Это вытеснение — особого рода, оно создаёт противо-стояние и лишает бытие силы, низводя его до Gegenständlichkeit (предметности). И то, и другое — необходимое следствие не-основания ἀλήθεια. Мышление как пред-ставление (Vor-stellen) позволяет сущему явиться, вос-принимает его вид (εἶδος) и, вступая в открытость, забывает о ней самой. Это забывание ведёт к тому, что само Vor-stellen начинает рассматриваться как то, что определяет бытие сущего. Сама же φύσις в аспекте λόγος есть изначальная собранность, сберегающее единство. Но именно эта «собранность» и вытесняется, и на её место заступает λόγος как высказывание и категория. Изречение Парменида τὸ γὰρ αὐτό… называет взаимопринадлежность бытийствования бытия и восприятия (νοεῖν), но эта взаимопринадлежность понимается здесь как принадлежность к открытости, которая, однако, не схватывается как таковая. Это — первый шаг, который затем ведёт к падению в логику и представление о человеке как о «животном, обладающем логосом». Так первое начало перепрыгивает «Между», и ἀλήθεια остаётся безосновной.

Наконец, пара «Бытие и долженствование (Sollen)». Это различение, по видимости, не укоренено в самой φύσις и возникает позже, как «замена» утраченной полноты. Понятие идеи как «образца» (παράδειγμα) задаёт масштаб, которому сущее должно соответствовать. Так возникает представление о «подлинно сущем» (ὄντως ὄν), о трансценденции за пределы бытия, об «Идеале». Всё это — следствие технического (в широком смысле, от τέχνη) подхода к бытию. Это лишение силы φύσις лишает философию её основоположения и делает её наукой, «метафизикой», которая в своём вырождении волит к новому «концу», каковым и является нигилизм Ницше.

§4. Wie doch φύσις Ent-stehung — Как же всё-таки φύσις есть возникновение.

Этот параграф восстанавливает изначальный, досократический смысл φύσις как Ent-stehung, то есть как самого события возникновения, неразрывно связанного с исчезновением. Φύσις — это не просто «природа» как наличная совокупность вещей, а сама динамика восхода и захода. Она есть γένεσις καὶ φθορά, возникновение и уничтожение, но понятые не как два раздельных процесса, а как единое событие, в котором одно немыслимо без другого. Возникновение (Ent-stehen) всегда есть одновременно и уход, Schwund, ибо то, что восходит в присутствие, тем самым уже обречено на убывание. И наоборот: исчезновение не есть просто провал в ничто, а возвращение в сокрытость, из которой всё возникает. В этой взаимосвязи прибывания (An-wesen) и убывания (Ab-wesen) φύσις раскрывается не как статичное постоянство, а как само длящееся напряжение между приходом и уходом. Изречение Анаксимандра, на которое ссылается текст, говорит именно об этом: о том, что сущее, возникая, «платит пеню» за свою несправедливость, то есть за то, что оно, выделившись из сокрытого, пребывает как отдельное. Здесь же ставится вопрос о силе нашего воспоминания: способны ли мы ещё расслышать этот древний зов, или же наше «воспоминание» есть лишь внешняя историческая реконструкция? Подлинное Erinnerung означает не просто возврат к прошлому, а такой Absprung, отскок от него, который впервые открывает возможность иного начала.

§5. φύσις | und die anfängliche Seinsfrage — φύσις | и изначальный бытийный вопрос.

Завершающий параграф раздела намечает программу: показать, как в изначальной φύσις уже «заключены» — свёрнуты и одновременно действенны — те основные отношения, которые впоследствии, в ходе Entmachtung, развернутся в отдельные оппозиции. Прежде всего, в самой φύσις уже заключены «становление» и «видимость» (Werden и Schein). Это не значит, что они «присутствуют» в ней как части; скорее, φύσις есть то единое событие, которое позже, будучи разъято мыслью, даст повод для их различения. Восхождение (Ent-stehung) есть всегда и возникновение, и одновременное сияние, явление себя. Именно на это изначальное единство опираются — и от него же отталкиваются — все последующие ключевые различения метафизики: Sein und Werden, Sein und Schein. Далее, на это же единство завязаны λόγος (как «мышление», Denken) и даже «долженствование» (Sollen), поскольку ἀγαθόν и τέχνη в определённом смысле противостоят φύσις, но и укоренены в ней. Из этого же корня вырастает и отношение бытия к сущему, которое затем будет схвачено через τέχνη, ἐπιστήμη и пару ὕλη — μορφή (forma). Там, где позднейшая метафизика видит разрозненные начала, начальная Seinsfrage должна увидеть единый, живой исток. «Werden und Schein — aufgefangen!» — этим восклицанием параграф указывает, что задача не в том, чтобы «примирить» противоположности задним числом, а в том, чтобы вернуться к тому событию, где они ещё не были разделены и противо-поставлены, а «уловлялись» в едином свершении φύσις.