Путь Хайдеггера. Том 17. Путеводитель по GA 74–75

Затем ставится вопрос о происхождении ложного понимания настроенности. Откуда возникает психолого-антропологическая «видимость» (Schein) настроенности как «чувства» (Gefühl) и «страсти» (Leidenschaft), как affectus (аффект) и πάθος (страсть)? Ответ Хайдеггера: потому что человек мыслится только как animal rationale — разумное животное. В этой метафизической антропологии разум считается сущностью человека, а всё, что не есть разум (чувства, страсти, настроения), попадает в область иррационального. Отсюда же удобно приписать человеку иррациональное как дополнение к рациональному — как нечто второстепенное, субъективное, психологическое. Этот антропологизм (Anthropologismus) — сведение вопроса о бытии к вопросу о человеке и его способностях — заслоняет событийный характер настроенности, которая не есть чувство индивида, а есть способ, каким бытие настраивает человека. Таким образом, психологическое истолкование настроенности есть симптом забвения бытия.

37. Wo ist ein Maab? (Где мера?)

Хайдеггер ставит вопрос о мере — не об измерительном инструменте, а о том, что задаёт масштаб, определяет существо человека и его отношение к бытию. Мера (Maab) — не вне человека и не в нём. Метафизическая традиция колебалась между этими двумя полюсами: мера либо вовне (Бог, природа, космос), либо внутри (разум, субъективность, чувство). Но мера, как показывает мыслитель, находится в том способе, каким человек со-бытийствуется бытием (Seyn), которому принадлежит. Мера есть событийное отношение, а не свойство.

При этом, замечает Хайдеггер, мы полагаем, что знаем, что значит «вне» и «внутри»; как если бы человек был пространственно-пространство-заполняющим существом, чьи пространственные границы проходят где-то (для некоторых — на поверхности тела). Метафизическая антропология мыслит человека как тело среди тел. Говорим также, что человек может быть «вне себя» — в состоянии экстаза, восторга, самозабвения. И эта экстаза (Ekstase) может означать отношение к бытию (Seyn). Только такое мнение тогда предполагает, что, будучи «при себе» (в обычном состоянии), человек есть ещё человек и тем самым как бы обрезан в отношении этого отношения — т.е. бытийное отношение есть только особое, исключительное состояние, а не существо человека.

Но, совершая поворот, Хайдеггер спрашивает: означает ли «экстаза» здесь отношение к бытию, тогда человек есть человек впервые (erst) в этом вы-ходе-и-вы-стаивании (Hinaus- und Ausstehen). «Вы-стаивание» (Ausstehen) означает не просто выход вовне, а пребывание вовне, выдерживание этого выхода. Если это так, то экстаза не есть временное состояние, а есть основная структура человеческого бытия. И тогда это вы-хождение задаёт область, внутри которой только и может человек быть при себе и самим собой. Парадокс: только выходя из себя, человек обретает себя.

Далее Хайдеггер вводит различение между самостью (Selbstheit) и я-образностью (Ichheit). Самость столь глубокого существа, что отношение к я-образности — к «я» как субъекту, как носителю сознания — делает познаваемым лишь нечто побочное, что иногда может служить признаком не само-бытия (Selbstsein), а особого способа представления себя (Sichvorstellens). «Я» есть лишь поверхностная проекция более глубокой самости, которая коренится в событии.

Поэтому, продолжает мыслитель, и в отношении к бытию можно сказать, что мера находится как вне человека — в бытии, так и в нём, поскольку «внутри» означает самостное отношение к бытию. Эта формулировка кажется возвратом к метафизическому «как-так-вместе», но она требует осторожности. И всё же, уточняет Хайдеггер, мера не находится ни в отношении самом по себе, ни в бытии в себе, если снова «в себе» означает: вещественное обособление (dinghafte Vereinzelung) — т.е. понимание бытия как изолированной вещи. Бытие «само» «есть» всегда как событие (Er-eignis) и никогда не «в себе». Почему? Не потому, что оно могло бы быть приравнено к предметности для представления (т.е. не потому, что оно релятивно или субъективно), но потому, что оно уходит в себя назад, утаивая себя, поскольку со-бытийствует человека в вот-бытие (Da-sein) (быть Вот). Бытие не есть вещь, замкнутая в себе; оно есть событие, которое втягивает человека в просвет.

Поскольку человек обоснован в вот-бытие, он приходит в собственность события (Er-eignis), т.е. самого бытия. И потому лишь основанию человеческого существа может быть присуждено имя бытия (Sein) в том смысле, что человек есть вот-бытие (внутренне устремлён в Вот). Это не означает, что человек «есть» бытие, но что его существо состоит в том, чтобы быть местом открытости бытия.

Что также растения и животные, горы и реки «суть» и согласно этому бытию принадлежат к сущему — это иного рода, подчёркивает Хайдеггер. Нельзя объяснять это через иначе направленную последовательность ступеней: камень, растение, животное, человек, ангел, Бог — иерархию, которая восходит к средневековой метафизике и в Новое время принимает форму монадологии (Лейбниц). Ибо здесь руководят понятия «духа», обладания духом, недостатка представления, ступенчатого градирования. Это всё метафизические конструкции, не достигающие события.

Далее Хайдеггер спрашивает: но почему мы ищем меру? В каком смысле нечто подобное требует измерения? Мера, поясняется, означает не только количественное определение (как много, как далеко, куда принадлежности), но также умерение (Massigung), удерживание (Innehalten) в пред-стоящем (Zu-stehenden), чему человек как сущностно-пребывающий пере-дан (über-eignet). Удерживание есть как внутренняя устремлённость (Inständigkeit) в Вот — приготовление и сохранение (Bewahren) просвета бытия, через что всё впервые пере-даётся (überantwortet) своему существу из слова. Слово здесь — не языковой знак, а событийное именование, которым бытие вручает сущее его существу.

Такая мера как удержание (Innehalt) в при-указанном (Zugewiesenen) — в том, что указано человеку как его область — является лишь проблематичной (frag-würdig) — достойной вопроса — потому и там, где само бытие, просветляя, несёт существо сущего. Это же предназначено человеку. Где есть мера, там близость покоя, того начального собрания всей истории в событии. Где может быть мера, там единственно также без-мерное (Maablose), которое достигает своей крайности в подвижности (Bewegtheit) власти (Macht) и её существа как махинации (Machenschaft). Мера и безмерное принадлежат друг другу; безмерное махинации есть крайность, которая возможна только потому, что есть мера.

Затем Хайдеггер переходит к критике современного состояния. Ещё едва ли мы способны мыслить бытие, потому что знаем его только в маске, которую метафизика набросила на него в «форме» сущности сущего (Seiendheit), которая тотчас же расплывается для нас в от-влечённое (Ab-gezogene) и пустое. Метафизическое бытие есть или абстракция, или пустота.

Ещё ищем мы, даже не впервые отчуждённые перед бытием, ту пустую сущность сущего заменить «символическим» — т.е. образами, мифами, метафорами — и тем самым как раз подтвердить её в ещё допускаемой существенной значимости (Wesensgeltung). Символизм есть не выход из метафизики, а её продолжение. Ибо как иначе могла бы эта блуждающая страсть к безосновным и выдуманным символам всё ещё вызывать (auslösen) происки (Umtriebe) и позволять человеку, не знающему своей заброшенности из бытия (Seinsverstoßenheit), искать «миф»? Даже если признаём, что у нас больше нет «мифа» — каковое признание могло бы быть шагом к размышлению (Besinnung) — мы отступаем этот едва испытанный и вслепую рискованный шаг назад, тем что лишь стараемся снова найти «миф» или заменить ещё не найденный выдуманным.

«Миф» же, завершает Хайдеггер, давно есть лишь противо-слово к «логосу», который нововременно понимают как «разум». И «миф» становится тогда попросту «иррациональным». «Миф» есть слово, которое должно называть до-начальную область, в которой бытие ещё не пришло в открытое. Всегда оно остаётся «негативным», и притом в «негативности», которая каждый раз имеет предпосылкой установку ratio (разума). И потому всякое говорение о «мифе» есть лишь плохой и сбившийся с пути «рационализм», который никогда не может найти основание, на котором могло бы удаться решение истины, т.е. её существа. Спор мифа и логоса — ложная альтернатива, порождённая метафизикой. Кажущийся спор о мифе и логосе соответствует лишь нерешённости эпохи, в которой, полностью сокрыто, завершается покинутость бытием (Seinsverlassenheit) «сущего».

38. Nicht was «kommt» (Не то, что «приходит»)

Хайдеггер проводит различие между двумя способами отношения к будущему. Не следует предсказывать, что «приходит» (kommt) в смысле происшествий и заметных состояний — т.е. не следует заниматься прогнозированием событий внутри сущего (политических, экономических, технологических). Задача мышления иная: сказывать, что случается (geschieht). «Случается» здесь не есть синоним «происходит» в смысле случайного события. «Случаение» (Geschehnis) есть событие бытия, которое не является одним из событий внутри мира, но есть сам способ, каким бытие дарит себя исторически.

Это случаение, как подчёркивает мыслитель, может быть познано только из знания истории. Но «история» здесь не есть историография; знание истории есть знание истории бытия (Seyn). И эта же история есть само бытие. Бытие не есть нечто внеисторическое; оно есть историческое событие, которое свершается в разные эпохи по-разному.

Далее следуют два наброска. Призвук (Anklang) бытия — это, как поясняется, завершение истины сущего как такового в целом. «Призвук» означает, что бытие ещё не слышно в полную силу, но уже отзывается; завершение же метафизической истины (истины как правильности представления) есть тот исторический момент, в котором бытие начинает звучать иначе. Слово бытия и опыт отказа (Verweigerung) — отказ бытия, о котором уже шла речь, есть не лишение, а способ дарения. Опыт этого отказа есть то, что может быть подготовлено мышлением.

39. Was sollen «wir» (Что должны «мы»)

Хайдеггер задаёт вопрос о том, что «мы» должны делать или каковы «наши» задачи. Но вопрос ставится в кавычках, ибо «мы» не есть самопонятная величина. «Перед лицом» сущего как воли к власти — философская ситуация, определённая Ницше, где сущее понято как воля к власти и всё сводится к перспективе, ценности, господству. Спрашивать о том, что «мы» должны делать перед лицом такой метафизической ситуации, есть слишком короткий вопрос. Почему? Потому что, так спрашивая, мы ещё не находимся в истине. Вопрошание о действии (что делать?) остаётся внутри метафизической установки, где человек есть субъект, а мир — объект действия.

Истина, как показывает мыслитель, наступает лишь тогда, когда случившееся (Geschehnis) как история бытия — т.е. когда событие бытия будет понято не как факт, а как исторический посыл — стало быть, испытано, что есть! Что бытие (Seyn) есть — и как? Ответ: как бытие (Seyn)! Это звучит как тавтология, но она неустранима. Вопрос о «смысле» размышления о метафизике — сам этот вопрос оказывается под вопросом. Размышление о метафизике не имеет «смысла» в привычном понимании (как полезного результата); его смысл есть само бытие.

40. Nicht eine «neue» Philosophie (Не «новая» философия)

Хайдеггер решительно отрицает задачу создания «новой» философии в смысле доктрины или системы. Не следует учить «новой» философии; не следует предлагать «мировоззрение» (Weltanschauung), с которым можно «делать» нечто практическое, то есть использовать как инструмент политики, воспитания, личного самосовершенствования. Мировоззрение есть форма не-существа метафизики, как было показано ранее.

Что же тогда? Ответ: малое и единственное: в махинации (Machenschaft) сущего подготовлять опыт (Er-fahrung) бытия (Seyn). Махинация — господствующий способ, которым сущее организует себя в эпоху завершения метафизики: всё подчинено производимости, исчислимости, технической подвластности. Внутри этой махинации, не вне её, мышление может лишь подготовлять (vorbereiten) опыт бытия — создавать предпосылки, открывать возможность, но не производить самый опыт. Взвешенное обычными мерами (мерками полезности, успеха, публичного признания), это достаточно невесомо — кажется совершенно незначительным. И всё же, завершает Хайдеггер, только из сущностного пребывания (Wesung) истины бытия проистекает и есть начало истории. Начало истории (новой эпохи, другого начала) не может быть произведено никакой революцией или программой; оно может только произойти из самого бытия, если мышление подготовит для него почву. И эта подготовка — вся задача.

41. Wo stehen wir? Zur Geschichte des Seyns (Где мы стоим? К истории бытия)

Хайдеггер задаёт вопрос о современном историческом положении. Мы находимся в начале завершения Нового времени (im Beginn der Vollendung der Neuzeit). «Завершение» здесь не означает конец во времени, а исчерпание внутренних возможностей эпохи, достижение её пределов. Чтобы определить это «Где», необходимо найти соответствующий временной-простор (Zeit-Raum). В параграфе 46 этот термин будет развёрнут специально; здесь же он указывает на единство времени и пространства как событийного измерения, в котором только и может быть локализовано историческое положение. Этим временным-простором является история истины бытия (Geschichte der Wahrheit des Seyns) — не историография философии, а само событие бытия в его исторических посылах.

Далее мыслитель спрашивает: откуда проистекает эта история? Ответ: из существа и как сущностное пребывание (Wesung) самого бытия (Seyn). История истины бытия не есть нечто, что случается с бытием извне; бытие само есть это историческое свершение. Кто же мы, столь исторические — т.е. существа, чьё собственное бытие определяется историей истины бытия? Хайдеггер отвечает: те, кто предназначены быть основателями и стражами (Gründern und Wächtern) этой истории. «Основатели» — не в смысле творцов или авторов, а те, кто открывает место для события. «Стражи» — те, кто хранит открытость, не давая ей закрыться.

Из какой настроенности (Stimmung) проистекает это предназначение? Из фундаментальной настроенности (Grundstimmung) принадлежности в без-решительное (Ent-scheidungslose) близости и дали Бога и — его существа. «Без-решительное» — не нерешительность как слабость воли, а то измерение, в котором ещё не принято решение о Боге (есть Он или нет, каков Он), и которое потому не требует решения в метафизическом смысле. Близость и даль Бога одновременно: Бог близок, ибо вопрос о нём неотвязен, и далёк, ибо метафизические ответы более не работают. Эта настроенность, даёт имя Хайдеггер, есть ужас (Ent-setzen). «Ужас» здесь не психологический страх, а фундаментальное потрясение, выбивающее из привычных опор, — то, что было уже тематизировано в параграфе 10 как настроенность другого начала. Ужас есть не боязнь чего-то сущего, а открытость без-основе бытия.

42. Merkwürdige Verblendung dieser Zeit (Странное ослепление этого времени)

Хайдеггер переходит к критике современного ему политического сознания (параграф написан в 1942 году, но его критика имеет более широкий смысл). Странное ослепление этого времени состоит в следующем: полагают, что после властного упрочения (machtmäßigen Festigung) рейха вовне — т.е. после достижения внешней политической и военной мощи — можно и должно строить «внутреннее царство» — область культуры, духа, ценностей, внутренней жизни. Это ослепление, как показывает мыслитель, основано на метафизическом различении внешнего и внутреннего. Оно не замечает, что власть (Macht) не есть нечто лишь внешнее (политика, экономика, военная сила). Напротив, власть есть самое внутреннее всего внутреннего, что предназначено ближайшему истечению (Auslauf) Нового времени. «Истечение» означает завершение, вытекание, исчерпание. Власть пронизывает всё, даже самые интимные сферы.

Как если бы вообще какое-то «внутреннее» можно было только «вложить» туда — как вешают пальто в шкаф, сохраняя его отделённым и неприкосновенным. Это иллюзия. Глупцы, добавляет Хайдеггер, — которые не учатся размышлению ни от поражений, ни от побед. Ни успех, ни неудача сами по себе не ведут к прозрению.

Но всё это, предостерегает мыслитель, ещё принадлежит махинации (Machenschaft). Махинация, введённая ранее как способ господства сущего в эпоху завершения метафизики, не чурается и самых духовных масок. Она не выступает в грубом виде; она пользуется ещё и внутренностью (Innerlichkeit), и даже самой «интимностью» (Innigkeit) — глубокими, личными, духовными переживаниями, которые кажутся противоположностью власти — чтобы завершить свою власть. Интимность есть маскировка махинации. Поэтому, заключает Хайдеггер, всё должно быть так, как оно есть. И пусть все усердствуют, действуют и чувствуют себя «удовлетворёнными». Это не призыв к пассивности, а констатация того, что в рамках самого этого ослепления невозможно изменение; изменение может прийти только из другого начала, которое не может быть произведено волей внутри эпохи.

43. Inständigkeit und Pflicht (Внутренняя устремлённость и долг)

Хайдеггер подвергает критике метафизическое понятие долга (Pflicht) и противопоставляет ему внутреннюю устремлённость (Inständigkeit). В метафизической традиции, восходящей к Канту, долг есть связывание (Bindung) в необходимое — обязывающего каждого и делающего человеком нравственного закона (Sittengesetzes). Долг есть подчинение всеобщему закону, который даётся разумом и имеет характер безусловной обязательности.

Но, как показывает мыслитель, эта структура рушится, когда нравственный закон отрицается (как в нигилизме) и всё передано слепому властному влечению (Machtdrang). Где, в такой ситуации, может ещё проистечь долг? Метафизика пытается сохранить видимость долга через видимое существо (Scheinwesen) — т.е. через иллюзорную форму, пустую оболочку. Только с этой видимостью (как «значимостью» (Geltung) сверхчувственного — учением о вечных ценностях, которые должны «значить», даже если в них не верят) снаряжается ещё «мировоззрение» и способно лишь не-знающих и не-хотящих-знать связывать по имени — т.е. навязывать пустые лозунги.

Долг «сам по себе» (в себе, как сущность), утверждает Хайдеггер, никогда не есть и есть ничто. Это не анархистский тезис, а указание на то, что долг не есть вещь или субстанция; он существует только в конкретной исторической ситуации. И где о нём речь, значима только поговорка (Redensart) и обеспечение прежнего (Sicherstellung eines Bisherigen) — сохранение привычной формы, которая, выхолощенная, продолжает спасать свою голую деятельность (Betrieb) в ближайшее и ставит притязания на власть в кажущуюся значимость (Scheingeltung). Ритуал морального дискурса продолжается, лишённый содержания.

Далее мыслитель описывает эпоху тотального неверия, которая при этом не есть атеизм или нигилизм в чистом виде, а нечто более тонкое. Где уже ни во что не верят, где верят лишь в веру (т.е. верят в саму способность верить, независимо от содержания), а пустоту всеобщего совместного (Zusammen Aller) — массу, коллектив, общественное мнение — ценят больше, чем «отдельного» (Einzelne), там речь о «долге» есть фальшивая монета. В эпоху, где всё определяет социум, а индивидуальная совесть обесценена, апелляция к долгу становится идеологической манипуляцией.

Подлинный долг, поясняет Хайдеггер, есть только там, где высшая свобода самозаконодательства (Selbstgesetzgebung) — т.е. в кантовском смысле, где автономная воля сама даёт себе закон. Но если эта структура разрушена, то «долг» есть только имя «моральной» приукрашенности принуждения, причём уже заранее также отрицалась мораль (само принуждение не имеет морального оправдания, но украшается моральной риторикой). Только мешанина (Gewirre) без-мысленных (Gedankenlosen) — тех, кто не мыслит — которые более ничего не могут знать об уже решённой без-основности (Grund-losigkeit) нововременного человеческого существа (о том, что нововременной субъект не имеет онтологического основания, что его самость есть лишь конструкция), может ещё за речью о «долге» внушить (sich einreden) себе попытку оправдать поведение, чья бессмысленность остаётся скрытой лишь потому, что нет более вопроса о «смысле» и отсутствовала решительность (Entschiedenheit) для его обоснования. Риторика долга служит самообману.

После этой критики Хайдеггер совершает поворот к положительному определению. Но это, что он сейчас изложит, более обязывающее (verpflichtender), чем всякий род долга. А именно: в проблематичности бытия (Seins) внутри-стоять (innezustehen) — т.е. пребывать внутри вопрошательной открытости бытия, не уклоняясь в готовые ответы — и испытать, что только холодная смелость мышления (не энтузиазм, не вера, не страсть) и неподкупность вопрошания (не подверженная идеологиям и авторитетам) ведут в открытое. В этой открытости, прежде всего сущего, перед «богами» и их кумирами (как ложными образами), перед людьми и их масками (социальными ролями, самообманами), становится решаемым, из чего должны проистекать всякое образование (Gebild) и произведение (Werk), чтобы оно было благословением для сущего и освящено из бытия (Seyn). Не моральный долг, а открытость бытию есть источник подлинного творчества и осмысленной жизни.

Формула: более изначально и начально по сравнению с каждым долгом есть внутренняя устремлённость (Inständigkeit) в утаенность (Verhüllung) бытия (Seyn). Внутренняя устремлённость (пребывание внутри просвета) предшествует всякой этике. И она не требует, чтобы бытие было раскрыто, обнажено, познано; она пребывает в утаенности, принимая, что бытие всегда частично сокрыто. Это и есть подлинная обязательность, не имеющая ничего общего с метафизическим долгом.

44. Die Sage (Сказание — перечень понятий)

Хайдеггер в этом параграфе даёт не связный текст, а перечень ключевых понятий (как заголовки или темы для дальнейшего размышления), сопровождаемый краткими комментариями. Эти понятия суть: Мера (Das Maß), Неуютное (Das Unheimliche), Внутренняя устремлённость (Die Inständigkeit), Заблуждение (Die Irre), Власть (Die Macht), Слово (Das Wort), Отчуждение (Die Befremdung), Терпение (Die Geduld). Некоторые из них уже встречались; здесь они собираются вместе как тематическое поле сказания.

Далее следует развёрнутое рассуждение о мере. Мера (Maß): для всякой человеческой истории и всего являющегося в ней сущего мерой является бытие (Seyn). Не человек, не Бог, не природа, не идея, а само бытие задаёт меру, поскольку оно уже определяет, почему и как здесь вообще есть мера (т.е. почему возможна соразмерность, масштаб, оценка) и как «мера» должна быть мыслима сообразно бытию. Мера не есть нечто, что мы прикладываем извне; бытие само есть мера.

В каком смысле человек есть μέτρον? Здесь Хайдеггер отсылает к знаменитому тезису Протагора: «Человек есть мера всех вещей». Но он переосмысляет этот тезис, очищая его от метафизического субъективизма. Мера — ме-рополагающая (maßgebend), т.е. устанавливающая меру, задающая масштаб. Умерение (Maßigung) — не стеснение, а вхождение в меру, соразмерность. Но для чего и как, на основании чего осуществляется умерение? Как мера теряется в посредственности (Mittelmäßigkeit) — в том, что не есть ни избыток, ни недостаток, а именно отсутствие подлинной меры. В каком смысле эта посредственность принадлежит к безусловному господству махинации, мыслитель отсылает к своим «Überlegungen» (Размышлениям).

«Быть мерой» — ἄνθρωπος — μέτρον. Как это совершается и что выделяет человека среди других сущих? И на что здесь идёт речь — т.е. какой ставка? Для чего какая мера в каком смысле даётся? Как человек есть ме-рополагающий (maß-gebend), в каком смысле эта ме-родача (Maß-gabe) — дар меры — выделяет существо человека. Даже первый измеренный — т.е. тот, кто впервые получает меру — есть человек. Парадокс: человек есть мера, но сам он измеряется (измерен, ausgemessen) и решается в своём существе через бытие, которое пере-даёт человека в просвет бытия и ему самому. Человек не есть источник меры; он получает меру от бытия и только так может быть мерой. Вопрос, который остаётся открытым: измеряет ли человек когда-либо эту измеренность (Gemessenheit) — т.е. способен ли он познать, как он измерен бытием, или это навсегда остаётся сокрытым?