Путь Хайдеггера. Том 17. Путеводитель по GA 74–75

Путь Хайдеггера

Том 17. Путеводитель по GA 74—75

Валерий Антонов

© Валерий Антонов, 2026

ISBN 978-5-0070-2290-3 (т. 17)

ISBN 978-5-0070-1899-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Настоящий текст представляет собой не перевод, а аналитическую реконструкцию содержания 74-го и 75-го томов Полного собрания сочинений Мартина Хайдеггера. Реконструкция следует логике, терминологии и внутренней связности самих текстов Хайдеггера, не привлекая внешних источников.

GA 74—75 объединяют два корпуса из наследия мыслителя: «К существу языка и к вопросу об искусстве» (GA 74) и «О Гёльдерлине / Путешествия в Грецию» (GA 75). Оба собрания относятся к позднему, «историко-бытийному» (seynsgeschichtlich) периоду мышления Хайдеггера, охватывающему временной промежуток с конца 1930-х годов до 1970-х годов. Публикуемые материалы впервые вводят в научный оборот значительный массив посмертных записей, диалогов, набросков и поэтологических размышлений. Вместе они раскрывают ключевое для позднего Хайдеггера проблемное поле: язык как событие бытия, поэзию как учреждающее сказание и искусство как место истины.

В центре GA 74 стоит различение между словом (Wort) как событийной инстанцией и языком (Sprache) как системой знаков. Хайдеггер показывает, что метафизическая традиция понимает слово как звуковое образование (Lautgebilde), которому «прилипает» значение; напротив, подлинное слово «просветляет» (heitert) и «зна-чит» (be-deutet) не через обозначение, а через ведение в утайку-убежище (Hehl). Истина, следовательно, есть не обнажение, а выводящее утаивание (entbergendes Bergen) — то, что греки называли ἀλήθεια. Слово не есть орудие человека: слово об-итает (be-haust) человека, даруя ему первое обиталище — язык.

В GA 74 подробно разбирается событийное существо знака (Zeichen). Знак понимается не как сигнал или символ, а как кладка-стег (Steg) — мосток, перекинутый через бездну (Ab-grund), который ведёт в преодоление-забвения (Verwindung) метафизики. Хайдеггер критикует «странное ослепление» современности, полагающей, что после внешнего упрочения власти можно строить «внутреннее царство», тогда как власть принадлежит махинации (Machenschaft) и пронизывает всё существо человека. В противовес этому вводится понятие внутренней устремлённости (Inständigkeit) — пребывания человека в просвете бытия, отличного от метафизического понятия долга.

Вторая часть GA 74 посвящена искусству. Хайдеггер напоминает, что во времена великой греческой культуры не было литературы об искусстве: произведения говорили сами, будучи вплетены в жизнь полиса. Сегодня искусство стало областью культурной политики и оценки «не плохо». Пространство понимается не как протяжённость, а как просторнение (Räumen) — освобождение открытого, в котором человек может обитать. Человек «в-просторнивает» пространство, а не просто находится в нём как тело среди тел. Это в-просторнивание есть одновременно в-слушивание, допускание слова.

GA 75 целиком посвящён поэзии Фридриха Гёльдерлина, которого Хайдеггер считает единственным поэтом, чьё слово учреждает грядущее время. В центре — критика историцистского уравнивания поэтов и понятие единственности (Einzigkeit), которая не выбирается, а посылается из посылания (Schickung) бытия. Особое внимание уделяется недостаче бога (Fehl des Gottes) — парадоксальному событию, когда само отсутствие божественной меры становится помощью, позволяя человеку обратиться к самому бытию. Вводится понятие внимательности (Achtsamkeit) как внимающего почитания, со-образного истине.

Центральное место в GA 75 занимают описания двух путешествий в Грецию (1962 и 1967), предпринятых «в собеседовании с поэзией Гёльдерлина». На острове Делос Хайдеггер впервые испытывает ἀλήθεια как выводящее утаивание — взаимопринадлежность непотаённости и потаённости. Делос, «являющая», «сияющая», утаивает святое и утаивает его от всякого несвятого напора. В храме Афайи на Эгине имя богини — Не-являющаяся (Ἄ-φαια) — хранит ту же тайну. На Акрополе Хайдеггер переживает покинутость святилища, где отсутствие бежавшей богини становится формой присутствия. В Дельфах святое открывается не из остатков храмов, а из величия самой местности (Gegend), которая выводит, утаивая, пространство для священных произведений.

Завершают том записи и наброски к Гёльдерлину, в том числе размышления о законе как «строгой опосредованности» (strengen Mittelbarkeit) и о поэзии как посылании (Geschick) для эпохи завершившегося нигилизма. Хайдеггер призывает: научитесь сначала мыслить — и вы сможете благодарить; научитесь сначала благодарить — и вы сможете верить, где вера понимается как позволение притязанию слова.

Материалы GA 74—75 открывают доступ к позднему, историко-бытийному мышлению Хайдеггера в его рабочей, нередко фрагментарной форме. Они адресованы не столько исследователям, ищущим готовых доктрин, сколько тем, кто готов вступить в разговор (Gespräch) — разговор, который никогда не завершается окончательным истолкованием, но каждый раз заново учреждает обитание человека в языке и истине. Как говорит сам Хайдеггер в конце раздела о рождении языка: «Следуй в сказывании подмигиваниям слова. Избегай истолкования без-словных слов. Молчите в слове. Так язык основывается».

GA 74: К существу языка и к вопросу об искусству.

Первая часть — К существу языка

Первая часть тома посвящена «существу языка». Центральным здесь является понятие сказания (die Sage) — такого говорения, которое не описывает сущее, но принадлежит истории самого бытия. Для отличения от метафизической традиции, где «бытие» трактуется как свойство или предикат сущего, Хайдеггер систематически использует архаичное написание Seyn.

Текст строится как серия афористичных, часто фрагментарных заметок, сгруппированных в тематические параграфы. Среди ключевых тем: различие между первым и иным началом западной мысли; критика метафизического вопроса «Что есть сущее?» и переход к вопросу об истине бытия; понятие ничтожения (Nichtung) как изначального способа, которым бытие удерживает себя от растворения в сущем; внутренняя устремлённость (Inständigkeit) как пребывание человека в просвете бытия, противопоставленная метафизическому понятию долга; отказ (Verweigerung) и без-основа (Ab-grund) как способы присутствия бытия, не сводимые к наличности; настроенность (Stimmung) и голос (Stimme) бытия, определяющие человека не через причинение, а через настрой.

Значительное место занимает анализ вопроса о бытии в его двусмысленности: Хайдеггер различает ведущий вопрос (Leitfrage) о сущности сущего и основной вопрос (Grundfrage) об истине бытия. Работа «Бытие и время» рассматривается как переход к историко-бытийному мышлению, где время выступает не просто как условие проектирования, но как событийное измерение. Особое внимание уделяется двум «прыжкам» в попытке помыслить бытие: первый остаётся в области традиционной метафизики, второй — совершенно иной, из другого начала, где сказывание больше не есть философия в метафизическом смысле.

Заметки о ничто и бытии показывают, что метафизика (на примере Лейбница) ошибочно считает ничто самым лёгким, тогда как подлинное ничто, принадлежащее бытию, есть самое трудное для мышления. Бытие как ничто со-бытийствует просвет и отказ; бытие «есть», но не есть сущее. Событие (Er-eignis) мыслится как раз-брос чистого прихода, бывшего и постоянного присутствия, причём единственность (Einzigkeit) проистекает из соб-ственности события, а не из метафизического единства.

В позднейших параграфах Хайдеггер обращается к вопросу о мере, о временном-просторе (Zeit-Raum) и о временении времени, которое понимается экстатически — как сосуществование будущего, прошлого и настоящего, мыслимое только из события и без-основности бытия. Критике подвергаются метафизические понятия долга (от Канта до нигилизма), а также современное «странное ослепление», полагающее, что после внешнего упрочения власти можно строить «внутреннее царство», тогда как власть есть самое внутреннее и принадлежит махинации (Machenschaft).

Das Wort. Vom Wesen der Sprache (Ein Entwurf einer Ahnung)

Этот раздел открывается подзаголовком «Набросок предчувствия», что указывает на особый жанр: здесь не даётся система дефиниций, но делается набросок того, что может быть лишь предчувствовано, что ускользает от понятийного схватывания. Язык, о котором идёт речь, не есть объект лингвистики; это событийное измерение, в котором впервые становится возможным всякое говорение.

Центральным здесь является понятие просветляющего слова (das Heiternde des Wortes). Слово не обозначает предметы, а «зна-чит» — наделяет значением, встраивая говорящего и слышащего в соразмерность (Gefüge), принадлежащую самому бытию. Просветляющее (Heitere) сущностно пребывает в утайке-убежище (Hehl) — парадоксальном единстве сокрытия и раскрытия. Слово не есть инструмент человека; напротив, слово об-итает (be-haust) человека, даёт ему кров, жилище.

Раздел содержит стихотворный фрагмент «Рождение языка», который следует воспроизводить ритмически. В нём описывается, как высота и глубина, подмигивая друг другу, сеют семя слова, приносят его созревание к сказанию, хранят для не-сказанного молчание и строят из него обиталище человека — язык. Хайдеггер поясняет, что язык есть первое обиталище человека. Широта (Weite) и пребывание-длящесть (Weile) единственно-едины в существе — это утайка-убежище, которое есть сердце не-временного до-пространственного временного-простора.

Вводятся ключевые понятия: милость (Huld), боль (Schmerz), тишина (Stille), покой (Ruhe), игра (Spiel), риск (Wagnis). Тишина есть отзывание, которое, приветствуя, показывает в милое (Holde). Подмигивающая из разрыва тишина милости есть существо слова. В этом лоне человеческое существо посеяно как его память (Gedächtnis). Память глубины — женское, память высоты — мужское. Начинание (Beginn) есть событие в памяти.

Завершается раздел тремя афористическими призывами: следовать в сказывании подмигиваниям слова, избегать истолкования без-словных слов, молчать в слове — ибо так язык основывается. Далее следуют этимологические разыскания о древнегерманском ginnen (ломать, разнимать, использовать), показывающие, что событие пользуется человеческим существом, а не наоборот. Заключительный подраздел «Единственное» (Das Einzige) говорит о слове, называющем событие как проистекающую истину бытия, где единящая единица единственного есть не исключающее, а включающее, а благородство души (Edelmut) есть цветение памяти.

Приложения (Beilagen) содержат заметки о способах молчания, о слове как боли, о ступенях слова, о гибели и языке, о языке как обитании, о вырывании слова из тишины, о тишине и от-бытии богов, о святом (Heilige), которое не есть ни антропоморфизм, ни атеизм, ни индифференция. Слышание понимается как внимающее в-слушивание в беззвучное молчание, а не-сказанное — как завещание тишины.

I. Знак (его событийное существо)

Этот раздел посвящён знаку, но не в общепринятом семиотическом смысле, а в событийном. Знак здесь не есть инструмент коммуникации или репрезентации; он принадлежит событию бытия. Хайдеггер подробно разбирает событийное существо знаков, их отличие от метафизического понимания (знак как наличная вещь, представление, психологическая ассоциация). Вводится понятие кладок-стегов (Stege) — мостков, перекинутых через бездну, которые суть сами знаки начала.

Особое внимание уделяется показанию (Zeigen) как просветляюще-сокрывающему событию, которое не «обозначает» ничего, но ведёт в преодоление-забвения (Verwindung). Хайдеггер различает показание и отсылание (Verweisen), анализирует знак в структуре «как» (als), обращается к греческим понятиям σῆμα, σύμβολον, συνθήκη. Критикуется метафизическое «калькулирование» знаков и символов, а также сведение знака к сигналу.

Важное место занимает самооценка раннего анализа знака в «Бытии и времени» (§17 и след.): Хайдеггер признаёт, что там знак был понят только как утварь-знак в практическом мире, и показывает необходимость более начального мышления знака из события. Вводится понятие алетейного существа знака (от ἀλήθεια — истина как несокрытость), а также от-бытийного (abschiedlich) существа знака, связанного с поворотом (Kehre) и с самим событием как начальным знаком.

Особый подраздел посвящён слову и знаку: Хайдеггер ставит фундаментальный вопрос — суть ли слова знаками? Традиция (от Аристотеля) понимает слово как знак душевного переживания. Хайдеггер предполагает, что отношение может быть обратным: знак (в подлинном смысле) происходит из слова и сохранён в его существе, а слово есть просветляющий беззвучный голос бытия.

Завершается раздел тезисом о том, что современный мир, перенасыщенный знаками и символами, стал без-знаковым (zeichenlos) — ибо подлинный знак требует пустоты, тишины, различия, а не тотальной семиотической системы.

III. Слово. Разговор и язык

Этот раздел посвящён слову как событию, благодарению (Danken) как событийствованному указанию в подмигивания истины бытия, и мышлению (Denken) как защищённому странствию в немыслимом. Хайдеггер противопоставляет метафизическую позицию (человек имеет язык) и перевёрнутую (слово имеет человека), показывая, что подлинный переход требует не простой инверсии, а преобразования отношения к бытию.

Вводится понятие на-значивания (Andeutung) в отличие от метафизического «значения» (Bedeutung). На-значивание есть сокровище слова — оно не передаёт информацию, а дарит намёк. Собственно разговор (das eigentliche Gespräch) понимается как принесение (Bringen) и освобождение (Befreien), как противо-звук (Gegenklang), который становится созвучием (Einklang) в об-своении (Vereignung). Подлинная конкреция языка, по Хайдеггеру, есть не звукопроявление, а его история как разговор.

Хайдеггер предостерегает от метафизической редукции поэзии: поэзия не есть особый способ использования языка, а сокрытое слова. Язык как перво-язык есть «поэзия», но это указание остаётся внешним без вступления в кольцо события. Вся предшествующая традиция философии языка есть метафизика, движущаяся между φωνή (звук) и νοήματα (смысл). Преодоление метафизики здесь наиболее длительно и тяжело, ибо язык есть то, что ближе всего человеку. Итоговая формула: слово есть звенящий свет события.

Раздел содержит размышления о родине языка как разговоре, о логике и об источнике слова о будущем отношении между мышлением и поэзией, о языке и φύσις, о бережности (Behutsamkeit) и пастухах (Hirten) бытия. Слово характеризуется как недоприпомнимое, ужасающее, перехватывающее, принуждающее. Собственный разговор возможен только из редких мгновений, когда слово при-сваивается человеку событием.

Завершается раздел анализом без-язычности (Sprachlosigkeit) современного человека, которая проявляется не в отсутствии слов, а в неспособности слышать подмигивание бытия, и указанием на то, что язык может быть спасён только в том случае, если он вновь научится черпать из источника — из разрыва просвета, из зова без-основы.

IV—X. Дальнейшие разделы о слове, языке, образе и звуке

Последующие разделы тома углубляют понимание слова как кладки-стега начала, слова-игры (Wort-Spiel), происходящей из милостиво-мыслящего мышления. Хайдеггер перечисляет основные понятия, относящиеся к слову: язык, слово, голос, тишина, событие, звучание, игра, отпускание, вопрошание, свобода, «звук». Все они образуют кольцо события, в котором ни одно не может быть изолировано.

Значительное место занимает критика метафизической инвентаризации языка по составным частям (звук и значение). Хайдеггер показывает, что эта инвентаризация предполагает невопрошенное существо истины и движется в области метафизики. В противоположность этому, начальное мышление о слове исходит из того, что само бытие (Seyn) есть зна-чащее (Be-deutende), дарующее сущему возможность иметь значение.

Раздел «Образ и звук — чувственное» обращается к проблеме чувственного. Хайдеггер утверждает, что без-образное мышление невозможно, но образ должен быть понят событийно: как себя-соразмеряющий в подмигивание об-зор, сюда-взглядывание. Боль (Schmerz) рассматривается как возможный доступ к чувственному, не сводимый к метафизической схеме. Чувственное есть «чувственнее», чем полагает метафизика: земнее, сокрывающее, начальнее. Не-чувственное есть «сверхчувственнее»: просветляющее, вы-сокрывающее, начальнее. Начальное мышление определяется как «не-экстатическая экстаза» — постоянное бытие-вне-себя (ex-sistentia), не энтузиастическое, а трезвое пребывание в просвете.

Раздел «Язык» подводит итог: язык есть соразмерение (Fuge) обитания — замок (Burg) боли (Schmerzes). Язык как неприметный замок отпущенности (Gelassenheit) в свободу хранит хранителей события. Хайдеггер обращается к слову Гаманна «Разум есть язык, λόγος», истолковывая λόγος в смысле Гераклита как собирающее сокрытие присутствующего в Единое. Различие (Differenz) событийствует себя в раз-личении (Unter-Schied) для мира и вещи как звон (Geläut) тишины.

Заключительные разделы тома посвящены разбору двух стихотворений Эдуарда Мёрике («Сентябрьское утро», «В полночь») и подготовке к семинару «Образ и слово» с привлечением пяти путеводных нитей: Августин («Исповедь»), собственная запись Хайдеггера, Чжуан-цзы (притча о подставке для колокольчика), Пауль Клее (речь «О современном искусстве», 1924), Гераклит (фрагмент 112).

Вторая часть GA 74 — К вопросу об искусстве

Эта часть посвящена искусству, прежде всего пластике и её отношению к пространству. Хайдеггер диагностирует современное состояние: искусство более не есть высший способ явления истины (Гегель), а стало областью культурной политики, оценки «не плохо» и художественного бизнеса. Критике подвергаются либералистические мнения об искусстве (искусство как изображение, как творение гения, как пропаганда, как выражение мировоззрения, как музейный экспонат).

В противовес Хайдеггер напоминает о греческом опыте, где искусство (τέχνη) и природа (φύσις) были различны, но со-принадлежали событию истины. В великие времена греческой культуры искусство говорило само — оно не нуждалось в теории и литературе об искусстве, ибо было вплетено в жизнь полиса. Аристотель сказал слово об искусстве лишь тогда, когда великая эпоха склонилась к концу.

Пространство понимается не как протяжённость (трёхмерное вместилище точечных масс) и не как априорная форма созерцания (Кант), а как просторнение (Räumen) — освобождение открытого, в котором человек может обитать. Человек не есть сначала тело, а потом, вдобавок, пространственное существо; его вот-бытие есть изначально событие в-просторнивания (Einräumen). Это в-просторнивание есть также в-слушивание, допускание слова.

Раздел содержит критику истории искусства как науки, которая опредмечивает произведения, превращает их в объекты оценки и культурного бизнеса, утрачивая изначальную историческую необходимость искусства. Хайдеггер призывает к размышлению (Besinnung) о существе искусства и к подготовке опыта бытия в махинации сущего, а не к созданию «новой» философии искусства.

Завершается том текстом «Искусство и пространство» (предварительная ступень к докладу 1969 года) и размышлениями о произведении искусства и истории искусства, где Хайдеггер различает «вы-произведения» (Hervorbringungen) великих эпох, отвечавшие на необходимость бытия, и современные «сделанные» (gemachte) произведения, которые сначала «оцениваются», а затем, в лучшем случае, удостаиваются оценки «не плохо».

GA 75: О Гёльдерлине / Путешествия в Грецию.

Часть первая — Статьи и диалог

Первая часть тома посвящена поэзии Фридриха Гёльдерлина, которого Хайдеггер считает единственным поэтом, чьё слово учреждает грядущее время. Открывается она текстом «Единственность поэта», где Хайдеггер подвергает критике историцистское (историографическое) мышление, которое уравнивает поэтов, представляет их исключительно в горизонте их времени и пересчитывает согласно произвольным критериям. В противовес этому Хайдеггер утверждает, что единственность поэта не выбирается и не оценивается; она послана ему из посылания (Schickung) бытия. Призвание святого певца — «говорить перед временем» (vor der Zeit), служить и шествовать впереди великой судьбы. Особое внимание уделяется анализу недостачи бога (Fehl des Gottes), которая становится помощью, и понятию внимательности (Achtsamkeit) как внимающего почитания.

Далее следует развёрнутая интерпретация элегии «Хлеб и вино» (первоначальное заглавие — «Бог вина»). Хайдеггер анализирует строфу о том, что «Величайшее стало слишком велико среди людей», и показывает, что это «теперь» (jetzt) есть событийное время, когда хор бессмертных восшёл ввысь, оставив некоторые дары как знаки. Хлеб и вино понимаются не как субстанции пресуществления, а как знаки, указывающие в противостояние неба и земли, в святое (das Heilige). Благодарность (Dank) за эти дары есть признание даров как даров и следование указанию знаков.

«Западноевропейский разговор» представляет собой диалог между Младшим (Der Jüngere) и Старшим (Der Ältere), который начинается с обсуждения сказывания Гёльдерлина и затем переходит к истолкованию гимна «Истр». Диалог разворачивается на берегу потока, где участники беседы следуют береговой тропе, истолковывая поток как знак (Zeichen). Вводятся понятия отзвука (Anklang), созвучия (Einklang), противовеса (Gegenschwung), поворота (Kehre). Истолкование понимается как озвучивание (Vertonen) стихотворения в его основной тон, причём мышление (Denken) само есть это озвучивание и, в свою очередь, поэзия (Dichten). Разговор затрагивает сущность истолкования, меру середины, разрыв (Riß), бездну (Abgrund) и милость (Huld), а также отношение человека к реке как к элементу речного духа.

Текст «Указание на возможное определение поэтического у Гёльдерлина» (после июля 1970) анализирует редкое слово «непоэтический» (undichterisch) из фрагмента «Ближайшее лучшее». Хайдеггер показывает, что поэтическое (das Dichterische) проявляется как конечное (Endliche), мирное (Friedliche), связное (Bündige), обузданно-сообразное (gebändigt Fügsame). Обращаясь к глоссе Гёльдерлина к переводу фрагмента Пиндара «Высочайшее», Хайдеггер вводит понятие «строгой опосредованности» (strenge Mittelbarkeit) как закона, отличая его от абсолютной диалектики Гегеля и Шеллинга.

Заключительный текст первой части — «Сияние природы есть высшее явление» (после июля 1970) — посвящён позднему стихотворению Гёльдерлина «Осень» (Der Herbst). Хайдеггер анализирует строку «Das Glänzen der Natur ist höheres Erscheinen» (Сияние природы есть высшее явление), показывая, что сияние природы не есть состояние, а событие (Geschehen), в котором целое года предваряет отдельные времена. «Высшее явление» совершается в восполняющем сиянии, которое природа позволяет природе как ей самой пребывать. Приводится и истолковывается позднее стихотворение «Вид» (Die Aussicht) как завещание (Vermächtnis) поэта.