Путь Хайдеггера. Том 11. Путеводитель по GA 56–61

Критический идеализм, также исходя из данных ощущений, движется в ином направлении. Данные ощущений — это данные для субъекта. В познании сущего они выполняют функцию икса, подлежащего исключению. Галилей, основатель математического естествознания, спрашивал не о причинах реальностей, а об объективных законах, независимых от «дурной» субъективности. Естествознание находит законы не через описание данных ощущений, а через их «разрешение» (анализ бесконечно малых) и включение в связи движений. Сама эта обработка, её понятийный аппарат и математика — всё это свершения мышления, точнее, его объективного смысла, его категорий и основоположений. Таким образом, объективность познания обретается не через отыскание причин ощущений, а через систему категорий и основоположений, конституирующих предмет. Объективность и реальность суть корреляты сознания вообще, а не индивидуального субъекта. Реальность есть реальность осознанная; в подлинном смысле реально то, что становится предметным в научном познании.

Какое же решение истинно? Критическое разбирательство аргументов обеих сторон не только неэкономно, но и малопродуктивно. Поставим вопрос принципиально. Версия идеализма в Марбургской школе (объективный идеализм) обнаруживает принципиальный изъян: одностороннее, абсолютизирующее ограничение познания и понятия реальности математическим естествознанием. Эта узость, впрочем, станет позже значимой в другом отношении. По широте же постановки вопроса реализм превосходит, однако он решает проблему реальности внешнего мира с помощью самих реальных наук, чьё право на полагание реальности ещё только должно быть объяснено. Таким образом, обе позиции находятся в зависимости от математического естествознания: идеализм предполагает его как факт, подлежащий логическому анализу; реализм использует его и как факт, и как средство объяснения. В обоих случаях проблему, в которой поставлено под вопрос теоретическое познание, пытаются решить опять же теоретически.

§17. Примат теоретического: вещный опыт (объективация) как обез-живание

Существует ли иной путь? Общим исходным пунктом обеих теорий являются данные ощущений. Спросим принципиальнее: что должно быть достигнуто их объяснением? Оправдание наивного сознания и его возвышение до научного, критического уровня. С этой целью изолируют то, что считается единственно подлинным данным (Datum) — то, что не происходит от субъекта, а имеет иной источник, то есть происходит из внешнего мира, им причинено и тем самым удостоверяет его реальность.

Наивное сознание, включая переживания окружающего мира, принимает слишком много допущений, вместо того чтобы осмыслить непосредственно, первично данное. Что значит «непосредственно»? Непосредственно мне в переживании кафедры дана кафедра. Я не вижу «ощущений». Конечно, я вижу коричневый цвет, но не как «ощущение коричневого», а в единой смысловой связи с кафедрой. Я могу от всего отвлечься и сделать объектом «голое ощущение коричневого». Но что здесь значит «дано»? Переживаю ли я это «данное» как момент ощущения так же, как кафедру? «Мирствует» ли в этом коричневом? Очевидно, нет. Так что же означает «непосредственно данное»? То, что для этого не нужно умозаключать, как для «потусторонней причины». Ощущение «само тут». Но оно «тут» лишь благодаря тому, что я разрушил окружающее, отвлёкся, исключил моё историческое «я» и начал заниматься теорией. Оно первично лишь в теоретической установке. Эта установка по самому своему смыслу возможна только как разрушение переживания окружающего мира.

Это «данное» рассматривается как психическое, причинённое извне. Это объект, но не во внешнем мире, а «внутри». Но где «внутри»? В сознании, которое не есть что-то пространственное? Но внешний мир ведь пространственен, — ответит реалист и поставит задачу объяснить, как через взаимодействие ощущений возникает восприятие пространства. Но даже если бы реализм решил все эти, частью бессмысленно поставленные, проблемы, объяснил ли бы он тем самым хоть один момент из переживания окружающего мира? Возьмём для иллюстрации восприятие пространства в окружающем мире. Когда, войдя в незнакомый город, я спрашиваю дорогу к собору, эта пространственная ориентация не имеет ничего общего с геометрической. Расстояние не есть количественный отрезок; близь и даль не есть «сколько»; ближайший и кратчайший путь не означает чего-то чисто количественного. То же самое относится и к феномену времени.

Иными словами: смысловые феномены переживаний окружающего мира нельзя объяснить, разрушая их сущностный характер, упраздняя их в их смысле и сочиняя теорию. Объяснение через расчленение (Zerstückelung) есть здесь разрушение: хотят объяснить то, чего уже не имеют в качестве такового, что не желают и не могут признавать как таковое. Если я пытаюсь теоретически объяснить окружающий мир, он рушится сам в себе.

Бессмысленность критического реализма состоит в том, что он не только снимает значимостное, сам характер окружающего мира — он его вовсе не видит и не может видеть, а приходит уже с теорией и ищет объяснить одно сущее через другое. Чем «критичнее» он становится, тем бессмысленнее. Критический идеализм хоть и не уродует проблему, но не видит её, ибо прикован к однобокой цели. Его отождествление природной действительности (в смысле объективности естествознания) с реальностью вообще тоже можно счесть уродованием. Оба направления находятся под властью естествознания.

В чём подлинный смысл этой ориентации на естествознание? Дело не только в «натурализме», а во всеобщем господстве теоретического, искажающем подлинную проблематику. Это — примат теоретического. Уже в изоляции данных ощущений как подлежащего объяснению/снятию остатка, как некой непрояснённой чуждости сознания, содержится решающий шаг в теоретическое. Вернее, это вовсе не шаг в теоретическое — с самого начала и всегда уже находятся внутри теоретического.

Но что есть само теоретическое? Проблема его сущности и смыслового генезиса встаёт здесь. Единственным, кого она всерьёз беспокоила, был Эмиль Ласк, павший на войне. Однако он сам пытался решить её теоретически, что затруднило понимание его главных достижений. Не претендуя на полное разрешение, нужно внутри нашей проблематики сделать эту проблему зримой.

Вернёмся к переживанию окружающего мира. Мы видим, что в большинстве случаев переживаем именно окружающе-мирно. Глубоко въевшаяся зашоренность на теоретическом мешает обозреть область господства окружающего переживания. Но это переживание — не случайность, оно заложено в сущности жизни как таковой; теоретически же мы настроены лишь в исключительных случаях. Проживём заново переживание кафедры. Как я переживаю окружающее, является ли оно мне «данным»? Нет, ибо «данное» окружающее есть уже теоретически затронутое, оно уже оттеснено от меня, исторического «я»; «мирствование» уже не первично. «Данность» есть уже форма теоретической рефлексии, пусть ещё блёклая и незаметная. Поэтому глубоко ошибочно мнение, будто эта «данность» схватывает сущность непосредственного окружающего мира в его окружающем характере. Это мнение лишь доводит до крайности неправомерное господство теоретического именно внутри сущностно-нетеоретической сферы, отбрасывая принципиально чуждое теории обратно в теоретическую форму, «возвышая» окружающее до теоретического.

«Данность» означает первое, опредмечивающее касание окружающего, первое голое выставление-перед ещё историческим «я». Когда собственный смысл окружающего, его значимостный характер, словно вынимается, тогда выставленное как «данное» блёкнет до голой вещи. У неё ещё есть качества, но всё — вещно. Пространство становится вещным пространством, время — вещным временем. Этот процесс прогрессирующего разрушительного теоретического инфицирования окружающего можно феноменально точно проследить в ряду: кафедра — ящик — коричневое — дерево — вещь.

Вопрос «Что это за вещь?» ещё направлен на скрытый характер окружающего мира, но в нём уже заложена установка на вещность. Вещность очерчивает совершенно оригинальную сферу, дистиллированную из окружающего. «Мирствование» в ней уже погашено. Вещь просто наличествует, она реальна, существует. Реальность — это не характеристика окружающего мира, а заложенная в сущности вещности, специфически теоретическая характеристика. Значимое раз-значено (ent-deutet) до этого остатка: реальное бытие. Переживание окружающего мира обез-живлено (ent-lebt) до остатка: познание реального как такового. Историческое «я» обез-историчено до остатка специфической я-ности как коррелята вещности. Вещный опыт есть, пожалуй, переживание, но понятое из своего происхождения из переживания окружающего мира, оно есть уже обез-живание (Ent-lebnis). Существуют ступени живости переживаний, не имеющие ничего общего с индивидуальной «жизненной интенсивностью», но заложенные в существе способов переживания и их миров. В прослеживании мотиваций этого процесса обез-живания постигается сущность теоретической формы, сущность предметности. Сфера вещности есть низший слой того, что называют объективностью природы. Она имеет архитектонику своих форм, управляемую мотивационной закономерностью «вещность». Эта сфера, в свою очередь, содержит мотивы для дальнейшей теоретизации. Раз-значение вторичных чувственных качеств в физические инварианты есть, с точки зрения теории, про-яснение, а с точки зрения процесса обез-живания — уже высокосложная ступень естественнонаучной объективации. Смысл реальности сохраняется и здесь: физика не становится чистой математикой, её константы суть рудименты реальности из сферы вещности.

Исследование различных слоёв теоретизации и их мотивационных связей есть великая задача философии. Марбургская школа многого достигла в отдельных областях, как и Лотце с его онтологией (бытие = состоять в отношении). Но последние проблемы остаются скрытыми, когда сама теоретизация абсолютизируется, а её исток из жизни не понят: процесс возрастающей объективации как процесс обез-живания. Одна из труднейших проблем — проблема перехода от окружающего переживания к первой объективации, ибо она решается только из понимания окружающего переживания и его глубинной проблематики, и лишь так решается проблема теоретического вообще.

Теперь становится понятной и та иллюзия, что «сначала» даны данные ощущений. В этом «сначала» заключён целый узел предпосылок, лежащих в самой проблеме реальности. Реальность имеет свой смысл в сфере вещности, которая сама есть уже теоретическая, выдвинутая из окружающего. Вопрос: «Реальна ли эта кафедра в том виде, как я её окружающе-мирно переживаю?» — бессмысленный вопрос. Теоретический вопрос о существовании, врезаясь в мой окружающий мир, извращает его смысл. То, что не «мирствует», вполне может быть реальным и существовать. Отсюда сущностное положение: всё, что реально, может мирствовать; но не всё, что мирствует, должно быть реальным. Спрашивать о реальности окружающего, по отношению к которому всякая реальность есть уже многократно преобразованное и раз-значенное производное, значит ставить всю подлинную проблематику с ног на голову. Окружающее имеет своё подлинное само-удостоверение в себе самом. Подлинное решение проблемы реальности внешнего мира заключается в усмотрении того, что это вообще не проблема, а бессмысленность. Критический реализм, желая быть «критичным», впадает в эту бессмысленность глубже всех.

Неисправимый критический реалист возразит, что проблема просто смещается в сферу окружающего мира, которая, мол, сама предполагает реальность. Но этот упрёк лишь возводит бессмысленность в степень. Останется ли всё же у нас самих ощущение, что реальность внешнего мира «предполагается» в окружающем переживании? Пока мы прислушиваемся к этому возражению, мы ещё не преодолели бессмысленность с очевидностью. Что вообще значит «пред-полагать»? Это слово имеет смысл порядка, порядка внутри полаганий и положенностей, — логического обоснования. Есть ли в окружающем переживании хоть какое-то теоретическое полагание? Нет, «мирствование» не констатируется теоретически, а переживается как «мирящее». А если нет никакого полагания, то оно и не «пред-посылка». Теория познания видит всё лишь как полагания и пред-посылки, и видя так окружающее переживание, она разрушает его смысл и берёт разрушенное в теоретическую связь, чтобы из теоретизированной «реальности» объяснить реальность окружающую. Только в сфере полаганий имеет смысл речь о предпосылках. Окружающее переживание само не делает предпосылок, но оно и не «беспредпосылочно», ибо оба этих понятия имеют смысл только в теоретическом. Когда само теоретическое становится проблематичным, то и речь о предпосылках и беспредпосылочности также становится проблематичной. Они относятся к самой производной, самой конструктивной сфере теории предмета вообще.

Глава Третья. Пранаука как дотеоретическая наука

§18. Кругообразность теории познания.

В начальных размышлениях этой лекции проблема предпосылок играла центральную роль; более того, именно она была движущим моментом, запустившим и поддерживавшим всё развитие проблематики. Самопредпосылание пранауки, заложенная в её идее кругообразность, были обозначены даже как сущностная характеристика философии. Эта кругообразность использовалась как индекс, позволяющий распознавать подлинные философские проблемы. Всё это сопровождалось оговоркой: пока что нет средств методически разорвать этот круг, несмотря на утверждение, что философия должна нести в себе способность «снять» эту кажущуюся непреодолимой кругообразность, — снять именно так, чтобы непосредственно усмотреть её как необходимую.

Теперь, на данной стадии рассмотрения, проясняется один существенный момент: сама «кругообразность» есть форма полагания и предпосылания, однако совершенно особого рода. Предполагается именно то — и это неизбежно, — что лишь должно быть положено. Кругообразность есть эминентно теоретический феномен, она есть прямо-таки сублимнейшая чеканка чисто теоретической трудности. Весь методический смысл предшествовавших усилий состоял в том, чтобы подойти к границе беспредпосылочности, то есть к пра-истоку, устранив всё, что обременено предпосылками. Но при этом мы сами оставались внутри теоретического. Кругообразность есть теоретическая и притом теоретически же созданная трудность.

Однако даёт ли что-то новое само это усмотрение теоретического характера кругообразности? Ведь и раньше она обозначалась как основная особенность пранауки, а всякая наука как таковая теоретична. Новое заключается в том, что прежде кругообразность не была понята как феномен, по своему существу теоретический, — как то, что возникает через специфический процесс обез-живания из переживания окружающего мира. Теперь же становится видно: та сфера, где вообще встречается кругообразность, где вообще есть предпосылки, — она не может быть изначальной, ибо она теоретична, а теоретическое — это обез-живленное, то, что само уже про-изошло, а не изначальное.

Но это усмотрение само достигнуто лишь потому, что мы уже занимаемся теорией познания, то есть опять же ценой предпосылки идеи теории познания. Ведь доказательство ничтожности и бессмысленности основного теоретико-познавательного вопроса о реальности внешнего мира, равно как и выявление подлинной проблемы «реальности» и теоретического познания вообще, — всё это само могло быть проведено и получено только теоретико-познавательным путём. Тем самым мы возвращаемся к той самой предпосылке, которую недвусмысленно сделали, приступая к проблеме реальности.

Теперь эта кругообразность вновь предстаёт во всей остроте: решать проблему теоретического познания через теорию познания, саму теорию — через теорию? Логику недаром называли теорией теории. Существует ли вообще нечто подобное? Что, если это — иллюзия? Но это должно быть возможно, иначе не существовало бы никакой науки о познании и его аксиомах, не было бы никакой основной науки философии, никакой пранауки вообще. Однако если теоретическая пранаука существует, то круг остаётся неразрываемым: познание не может выйти из самого себя, не может перешагнуть через собственную тень.

Но если круг всё же должен быть разорван — а философия, чтобы быть самой собой, должна нести в себе эту способность, — то отсюда следует нечто решающее: должна существовать до-теоретическая, или сверх-теоретическая, во всяком случае не-теоретическая наука, подлинная пра-наука, из которой само теоретическое берёт свой исток. Эта наука об истоке такова, что она не только не нуждается в том, чтобы делать какие-либо предпосылки, но она их и не может делать, потому что она не есть теория. Она лежит до или над той сферой, где речь о предпосылках вообще имеет смысл. Сам этот смысл — «предпосылка», «беспредпосылочность» — лишь про-исходит из истока; в самой пранауке он ещё не обрёл своего места.

Отсюда следуют далеко идущие выводы, которые Хайдеггер формулирует, заостряя их до предела. Вся ткань теоретических полаганий и теоретических оценок, которая была рассмотрена под именем «телеологического метода», вообще выпадает из сферы пранауки. Тогда и какое-либо учение о ценности, и тем более любая система ценностей, и даже сама идея системы, которая по своему существу означает абсолютизацию теоретического, — всё это оказывается иллюзорным. Это означает, что впереди — одна из труднейших задач: размежевание с Гегелем, то есть с той философской позицией, для которой опосредование и системность являются последним словом.

Однако лектор предостерегает от поспешности: пока это остаётся праздным занятием — продумывать следствия, не обретя предварительно ясного решения. А решение это не может быть получено через звонкие общие программы и наброски систем. Оно достигается лишь в верном, неуклонном исследовании подлинных отдельных проблем. Эти проблемы, однако, далеки от того, чтобы быть «специальными вопросами» в расхожем смысле: таких в философии вообще не существует. Каждая подлинная проблема несёт в себе всю тяжесть целого.

Таким образом, в этом пункте лекции мысль возвращается к исходному методическому затруднению. Вопрос ставится заново: не оказалась ли уже предположенной теория познания при решении проблемы окружающего мира, проблемы теоретического вообще, проблемы предпосылки? Ведь даже когда показывалось, что ходячая проблема реальности вовсе не есть подлинная теоретико-познавательная проблема, — само это показывание вынуждено было двигаться в стихии теории познания. Это значит: оно само пользовалось тем, что ещё только должно быть обосновано. Ответ на вопрос о возможности теории познания зависит, следовательно, от того, существует ли вообще нечто такое, как теория познания, как теория теоретического, как «теория теории»? И как это вообще можно сделать для себя очевидным — так, чтобы не попасть в новый круг?

Ответ на этот вопрос должен быть не диалектическим, а получен через понимание того способа, каким была доведена до усмотрения бессмысленность проблемы реальности внешнего мира. Это и составит задачу последующего рассмотрения.

§19. «Как» рассмотрения переживания окружающего мира.

Вопрос о том, существует ли теория познания как теория теоретического, не может быть решён через диалектические соображения. Решение, по Хайдеггеру, достигается только путём понимания того способа, которым ранее была доведена до усмотрения бессмысленность ходячей проблемы реальности. Речь идёт не о предположениях и игровых парадоксах, а о подлинных усмотрениях. Как они были получены? Здесь заключена проблема методического схватывания переживаний вообще, то есть вопрос: как возможна наука о переживаниях как таковых? Ответ надлежит найти, всматриваясь и отслеживая само «как» рассмотрения переживания окружающего мира.

Необходимо уже сейчас прояснить основную черту методической позиции, хотя лекция всё ещё находится на предварительной ступени феноменологического метода. Следует во всей живости осуществить переживание окружающего мира, затем в смотрении, во в-сматривании-в-него, а затем оборотиться и посмотреть на само это в-сматривание, изучая «как» совершённого первого всматривания. Абсолютность смотрения достигается не одним ударом, не через какой-то искусный приём, но сначала лишь через радикальное отключение всех относительных моментов, которые суть, по существу, теоретические пред-мнения.

Всматриваясь в переживание окружающего мира и внутрь него, было найдено, что в нём не лежит ни полагания вещи, ни даже сознания данности. Далее было найдено, что переживающее поведение не сгущается и не завершается в объективации, что окружающий мир не стоит с прочным индексом существования, но что он в самом переживании ускользает, неся в себе его ритм и давая себя переживать лишь как это ритмическое. Если сравнить с этим простое переживание вещи, то здесь обнаруживается примечательный разрыв между переживанием и пережитым. Пережитое совершенно изъято из ритмики самого минимального характера переживания и стоит само по себе, оно лишь подразумевается в познании. Предметная сфера вообще характеризуется тем, что она только подразумевается, что познание на неё нацелено. Удерживаемая во многообразии переживаний мнимость всего вещного и есть смысл реальности.

Два переживания: что в них не было увидено.

Итак, два переживания были «рассмотрены». Хайдеггер предлагает зафиксировать с полной ясностью, чего именно в них не было увидено — в обоих случаях. Не было увидено ничего психического, то есть никакой предметной сферы, которая лишь подразумевалась бы, и притом как особая качественно отмеченная область, а именно психическая, а не физическая. Вся эта противоположность вообще ещё не появлялась в поле зрения. Не было увидено и никакого вещеподобного события, то есть никаких процессов.

Но нечто всё же было увидено, а именно сами переживания. Это значит: мы больше не живём в переживаниях, но смотрим на них. Пережитые переживания становятся усмотренными. «Только через рефлективно испытующие акты мы знаем нечто о потоке переживаний». Каждое переживание может через поворот взгляда, через рефлексию, стать усмотренным. «Феноменологический метод движется исключительно в актах рефлексии». Сами рефлексии — это снова переживания и как таковые могут быть в свою очередь рефлективно рассмотрены, «и так in infinitum, в принципиальной всеобщности».

а) Метод дескриптивной рефлексии (Наторп).

Эти взаимосвязи необходимо прояснить полностью. Лектор предлагает погрузиться в вещный опыт (не в окружающее переживание, где связи сложнее). Мы описываем вещь. Она предметно дана как вещь; она цветная, протяжённая и т. д. Пока мы живём в этом описании, взгляд «я сознания» направлен на вещь (образ прожектора). Луч взгляда «я» может теперь обратиться на само описывающее поведение, как если бы луч прожектора обыскивал сам прожектор и его первый луч. Но этот образ, как и любой, сбивает с толку, ведь это не другой прожектор, а то же самое «я». Однако это «я» направлено не на объективное, как в примере с прожектором, а на переживание, на нечто, одинаковое по существу с самой рефлексией. Рефлексия сама принадлежит к сфере переживаний, это её основная особенность. Обретённое в рефлексии поле переживаний, поток переживаний становится описуемым. Наука о переживаниях — дескриптивная. Всякая дескриптивная наука имеет своё право в себе. Переживание «восприятие», переживание «воспоминание», «представление», «суждение», «ты» -переживание, «я» -переживание, «вы» -переживание, «мы» -переживание — всё это типы личностного переживания — становятся, таким образом, описуемыми. Переживания при этом не объясняются психологически, не сводятся к физиологическим процессам и физическим диспозициям. Относительно них не строятся гипотезы, но в простой соразмерности выделяется то, что заложено в самих переживаниях (тем способом, каким это было сделано на двух описанных примерах).

Способен ли этот метод раскрыть сферу переживаний?

Но способен ли этот метод рефлективной дескрипции, или описывающей рефлексии, исследовать сферу переживаний, делать её научно доступной? В рефлективном повороте взгляда мы делаем прежде не усмотренное, а лишь просто, без рефлексии пережитое переживание «усмотренным». Мы на него смотрим. В рефлексии мы имеем его стоящим, мы на него направлены, делаем его объектом, предметом вообще. Иными словами, в рефлексии мы настроены теоретически. Всякое теоретическое поведение, как было сказано ранее, есть обез-живающее. Это обнаруживается теперь в совершенно эминентном смысле именно на переживаниях. В рефлексии они ведь больше не переживаются, но — в этом их смысл — усматриваются. Мы выставляем переживания из непосредственного переживания вовне; мы делаем как бы захват в утекающий поток переживаний и выхватываем одно или несколько из них. Мы останавливаем поток, как говорит Наторп, который до сих пор является единственным, кто выдвинул научно значимые возражения против феноменологии. (Сам Гуссерль на них пока не ответил.)