Путь Хайдеггера. Том 11. Путеводитель по GA 56–61

Остановленный поток переживаний становится рядом отдельных подразумеваемых объектов. Эта рефлексия оказывает на пережитое необходимо анализирующее, как бы секущее или химически разлагающее действие. Если вообще возможно какое-то познавательное овладение переживаниями, то теоретическая установка неизбежна. Сами теоретические переживания тоже схватываемы только теоретически. Теория познания означает не что иное, как теоретическую оформленность.

Притязание феноменологии быть «чистым описанием» ничего не меняет в её теоретическом характере. Ведь и описание уже действует в понятиях; оно есть переписывание чего-то во всеобщностях, оно есть «субсумция» (Наторп), оно уже предполагает определённое образование понятий и тем самым «абстракцию» (Наторп) и теорию, то есть «опосредование» (Наторп). Дескрипция не есть нечто непосредственное, она имеет необходимую связь с познанием законов. Описание немыслимо без лежащего в его основе объяснения. Описание как познание фактов уже объективирует, и ценность его состоит лишь в том, что оно «подготавливает» познание законов (объяснение). Описание при всех обстоятельствах есть облечение в слова. Всякое словесное выражение генерализирует, оно есть чеканка для всеобщностей и из всеобщностей. Понятие же есть логическое средство всеобщности. Таким образом, уйти от теоретизации, желая сделать переживания предметом науки, безнадёжно, а это и означает: не существует непосредственного схватывания переживаний.

Позиция лектора по отношению к критике Наторпа.

Хайдеггер пытается теперь — без обстоятельного обращения к Наторпу — продолжить разработку проблем на почве феноменологии. Критика Наторпа и его собственные позитивные воззрения столь трудны и, прежде всего, вырастают целиком из основной позиции Марбургской школы, что их невозможно здесь обсуждать пространно. Проблема теоретического возникла из более глубоких контекстов, и уже было видно, что критический идеализм сам её не видит. Весь научный тип Марбургской школы уже втянут в рассматриваемую проблему, поэтому наторповские возражения здесь уместны, ибо они исходят с позиции самого теоретического. Однако следует обозначить лишь направление, в котором движется решение Наторпа — большего он пока и сам не дал.

Итак, согласно Наторпу, возможно лишь опосредованное схватывание, и одна из труднейших проблем — найти метод этого опосредованного схватывания переживаний, подлинного субъективирования (или «объективации» субъективного). Феноменология с её мнением, что сознание, переживания, могут быть даны абсолютно, поддаётся смешению требования и единственно возможного способа его исполнения. Требуется, как познавательная цель, конечно, «абсолютное» представление переживаний — аналогично тому, как это делается для объектов. Но это не значит, что она и достижима «абсолютно», то есть непосредственно; она достижима лишь в опосредовании и через опосредование (здесь играет роль двусмысленность слова «абсолютное»). Всякая объективация совершается через сознание, то есть через «субъективное». Этим Наторп придаёт проблеме уже определённый поворот. Объективация есть определение, субъективное же есть само определяющее; оно лежит «до», «по сю сторону всякого определения». Лежит ли оно также и по сю сторону всякой возможной определимости?

б) Реконструкция как характерный момент метода. Субъективирование и объективирование.

Как же это, по своему существу лишь определяющее, со своей стороны, может быть определено? Самонаблюдение обычно обозначают как рефлексию (отражатель, зеркало). Через рефлектирующий анализ переживания затрагиваются, преобразуются, уродуются. Но что, если бы это затрагивающее разложение можно было обратить вспять? Если бы существовал метод такого обратного действия, средство погасить разлагающее влияние анализа — не стало бы тогда возможно познание непосредственного в подлинном, хотя и опосредованном смысле?

Наторп считает такой путь «в определённом смысле возможным». Через этот новый метод комплексность субъективного, которая анализом была разложена на обособленные составные части, должна быть определена «так, как она была дана до анализа». При этом, чем сознательнее продвигается анализ, разлагающе внедряясь в комплексность и взрывая её, тем больше выступает отдельных деталей и тем больше становится многообразие возможных взаимосвязей между этими деталями. Между этими точками соотнесения могут протягиваться всё более богатые связующие линии. Интерпретация, по мере роста и нарастания дифференциации, сама становится единее и определённее, замкнутее, завершённее. Так от изначальной жизни сознания можно теоретически отвоевать всё больше и больше. Конечное разрушенной комплексности возводится обратно к бесконечному её взаимосоотнесённости, дискретное точек — к континууму связующих линий. Мышление точками, дискреция, и мышление тотальности, целостности ряда, силой всей полноты, универсальности точек, континуальность — и то и другое есть одно, есть «синтетическое» единство.

Тем самым уже проступает характерный момент этого нового метода. Анализ — не самоцель, не цель, а лишь средство, проходная станция к подлинной цели — «конкретизации». Её результат — это достижимая (прошедшая через анализ) наивысшая определённость. Прежде разрушенное восстанавливается, полная комплексность «реконструируется».

Метод научного схватывания сознания, субъективного, есть подлинный философско-психологический метод — это «реконструкция». Этот метод субъективирования, как теперь легко увидеть, не предшествует методу объективирования, а следует за ним.

Первичность объективирования, или почему сознание познаётся последним.

Уже для естественного, примитивного сознания сначала даны объекты, предметы познания. Лишь относительно поздно приходит осмысление, направленное на сферу явления, в которой и через которую конституируются предметы. Эта сфера долго остаётся сокрытой, лежащей по сю сторону всякого рассмотрения, объективно направленного на сами предметы. Само же рассмотрение, то есть в собственном своём облике научное познание, действует всецело «конструктивно». В этой конструкции оно приходит к научным «понятиям», которые определяют объективность. Наука, объективируя, даёт опыту его предмет. И чем яснее теперь выступают отдельные этапы и шаги этого созидающего объективность научного познания, чем сознательнее объективация даётся в своей структуре и осуществляется в этой осознанности, — тем легче и вернее вслед за тем, в обратном направлении, совершается воссоздание того явления, из которого шагами объективации была создана предметная объективность.

Даже обычные представления и донаучные познания суть уже объективации, хотя по большей части с менее строгими и надёжными контурами — контурами понятийности; от подлинной научной объективации они отличаются лишь по степени. Также и эстетическое, этическое, религиозное сознание суть объективации; они предъявляют притязание на объективную закономерность. Особенно на ступени высоких культур они стремятся к общезначимой объективности — к идеалу, который сохраняется, даже если ещё не достигнут. Наивысшей степени осознанности и завершённого анализа шагов объективации сознание достигает в философии, точнее, в философских науках об объективности: в логике, этике, эстетике, философии религии. Из этого объективированного, из его аналитически представленных и выделенных шагов должно теперь быть получено путём обратного заключения субъективное основание. Философская психология, стало быть, — не фундамент для логики, этики и прочего, а их завершение и научное увенчание.

Два направления единого пути.

Здесь важно зафиксировать два момента: во-первых, точную корреспонденцию обеих задач — объективирования и субъективирования; во-вторых, основополагающий характер объективирования для субъективирования. Иными словами, нельзя реконструировать то, что не было прежде конструировано. Объективирование и субъективирование обозначают, следовательно, не что иное, как два разных направления познавательного пути: от явления к предмету и от предмета обратно к явлению. Это не разные гетерогенные области фактов внутри сознания, а лишь два разных смысла направления — «плюс» — и «минус» -направление познания. Положение «нечто, предмет, мне является» и «я имею об этом сознание» — это по сути одно, а не два разных; это лишь двойное направление единого познавательного пути. В единстве сознания через единство его закономерности конституируется единство многообразия предметности. Это основное соотношение между законом, предметом и сознанием есть фундаментальное уравнение сознания, которое Кант уже выразил с величайшей отчётливостью и которое Наторп обнаруживает уже в идее Платона и её функции — в «принимании вида». Процесс объективирования имеет свою бесконечно далёкую цель в единстве предметности, которое есть единство закономерности сознания. И именно закон этой закономерности есть бесконечная цель противоположного познавательного пути — субъективирования. Оба встречаются и становятся идентичными в бесконечном. Проблема конкретного есть не что иное, как проблема (интенсивно) бесконечного. Апостериорное должно порождаться из априорного в том же смысле, в каком отдельные члены ряда через его закон, единственно в отношении ко всему ряду, определяются и даже вообще суть то, что они суть. Данности должно соответствовать активное давание. Аналогично тому, как в математике «бесконечно удалённая точка» есть не двойная, а одна и та же для движения в плюс- и в минус-направлении одной и той же прямой. Абсолютна, таким образом, в сущности лишь закономерность самого метода объективирования и субъективирования — обоих направлений познания.

в) Критика метода Наторпа.

Обстоятельная критическая разработка этого метода, по замечанию Хайдеггера, потребовала бы более глубокого проникновения в проблемы, чем это до сих пор удалось. Критический вопрос может двигаться лишь в направлении собственной проблемы: научного раскрытия сферы переживаний.

Спрашивается: выполняет ли метод реконструкции то, что должен выполнить? Может ли он вообще это выполнить? Нет. Ибо, во-первых, он тоже является объективацией. Следует оспорить, будто Наторп хоть сколько-нибудь вразумительно показал, что смысл этого метода отличен от смысла объективирования. Ведь и ре-конструкция есть конструкция (дискреция и континуальность в основе одно), а быть конструктивным — это как раз и есть отличительная черта объективирования, и как таковая она теоретична. И прежде всего, нельзя усмотреть, каким образом через опосредованную теоретизацию, идущую окольным путём разлагающего анализа, можно обрести непосредственное, как вообще до него можно добраться. Откуда берётся масштаб для ре-конструкции? Наторп ведь как раз оспаривает, что непосредственное можно обрести до всякого анализа. Как же тогда комплексность должна через реконструкцию определиться «так, как она была дана до анализа»? А если бы она и была определена, то непосредственное было бы всё равно — поскольку всякое определение логично — объективировано. И сам Наторп не оставляет в этом сомнений, ибо «психология в известном смысле есть логизация, а именно — в конечном счёте логическое обоснование психического». Не психология становится логикой, но наоборот — подлинная психология становится логикой. Это согласуется с последней единой философской идеей системы, как она видится Наторпу, — с последним «неизбежным обобщением трансцендентальной проблемы»: с логикой предметного отношения вообще, из которой все эти отдельные направления познания, полагания предмета лишь должны возникнуть как необходимые излучения. Это — радикальнейшая абсолютизация теоретического, логического, какой не провозглашалось со времён Гегеля. (Связь с Гегелем здесь несомненна: всё неопосредованное опосредовано.) Эта абсолютизация радикально логизирует и сферу переживаний, оставляя её лишь в логизированной форме конкреции — причём само это конкретное имеет смысл только в необходимой корреляции с абстрактным, чем, однако, логическое не покидается.

Неспособность Наторпа увидеть изначальную сферу переживаний.

При этой абсолютизации логического Наторп может видеть в представлении о вещи лишь рудиментарную предступень подлинного логического полагания предмета (в науке). Сферу же изначального переживания, такую как переживание окружающего мира, он — если бы вообще её признал — мог бы истолковать опять же лишь как грубую объективацию. Его системная, панлогистическая базовая ориентация преграждает ему всякий свободный доступ к сфере переживаний, к сознанию. Последнее для него остаётся по существу теоретическим предметным сознанием, причём растворённым в закономерности конституирования. Особенно типично в этом отношении его фундаментальное уравнение сознания.

Отправляясь от усмотрения не-изначальности теоретического поведения, Хайдеггер показывает: Наторп при всей остроте постановки проблемы не исчерпал всех возможностей и при своей исключительно теоретической установке, то есть при абсолютизации логики, и не мог их исчерпать. Его полемика с феноменологией вообще не подступает к подлинной проблемной сфере.

Это же относится и ко всем предшествующим критикам феноменологии. Они черпают свою мнимую силу из некоей уже принятой за твёрдую позиции — будь то позиция трансцендентальной философии, эмпирической психологии или постгегельянства. Повсюду упускается из виду фундаментальное требование феноменологии: отвлечься от всего позиционального. Это упущение — убедительное доказательство того, что подлинный смысл феноменологии не понят. Там, где отсутствует верная базовая установка по отношению к феноменологии, все выдвигаемые возражения, сколь бы остроумны и значительны они ни были, оказываются несостоятельными.

§20. Феноменологическое раскрытие сферы переживаний

Методическая основная проблема феноменологии — вопрос о способе научного раскрытия сферы переживаний — сама стоит под «принципом принципов» феноменологии. Гуссерль формулирует его так: «Всё, что в „интуиции“ даёт себя изначально…, следует принимать просто… как то, что́ оно даёт». Это «принцип принципов», в котором «никакая мыслимая теория не может нас запутать». Если бы под принципом понимался теоретический тезис, то такое обозначение не было бы адекватным. Но уже то, что Гуссерль говорит о принципе принципов, то есть о том, что предшествует всем принципам, о том, в чём никакая теория не может запутать, — показывает, что этот принцип не теоретической природы, хотя сам Гуссерль об этом и не высказывается. Это — пра-интенция подлинной жизни вообще, пра-установка переживания и жизни как таковой, абсолютная, с самим переживанием тождественная жизненная симпатия. Предварительно, то есть на этом пути, идущем от теоретического, в модусе всё большего освобождения от него, эта основная установка всё время видна, к ней есть ориентировка. Но абсолютной эта основная установка становится лишь тогда, когда мы в ней самой живём, — а этого не достигает никакая сколь угодно далеко выстроенная система понятий, но лишь само феноменологическое жизнь в её возрастающем усилении.

Эта пра-установка отделена пропастью от всякого логицизма и не имеет ни малейшего отношения ни к «философии чувства», ни к мнимому гениальничанью в философствовании. Этот пра-габитус феноменолога невозможно усвоить за один день, как надевают мундир; он же становится формой и ведёт к сокрытию всех подлинных проблем, когда им орудуют чисто механически, на манер рутины.

Та «строгость» научности, которая пробудилась в феноменологии, получает из этой основной установки свой изначальный смысл, и её нельзя сравнивать со «строгостью» производных, не-изначальных наук. Одновременно становится ясно, почему в феноменологии проблема метода занимает такое центральное место, как ни в какой другой науке. Именно поэтому и всё данное лекционное рассмотрение, по сути, вращалось только вокруг проблемы метода.

Из феноменологической основной установки для собственной проблемы лектора вырастает решающее указание: не конструировать метод извне и сверху, не изобретать новый теоретический путь через диалектические соображения. Поскольку феноменология только сама собой и только через саму себя может себя удостоверить, любое занятие «позиции» есть грех против её собственного духа. А смертным грехом было бы мнение, будто она сама есть одна из «позиций».

а) Возражения против феноменологического исследования

Проблема метода предстала в облике вопроса о возможном описании переживаний. Первейшее, но по своей опасности вполне достаточное возражение прицепилось к языку. Всякое описание есть «облечение в слова», а «словесное выражение» генерализирует. В основе этого возражения лежит мнение, будто всякий язык уже сам по себе объективирует, то есть что, живя в некотором значении, мы eo ipso должны понимать означенное как теоретически подразумеваемое, а исполнение значения есть безоговорочно давание предмета.

С этим недоказанным предрассудком затем связывается ещё и пред-мнение, будто генерализация смысловой функции, её характер всеобщности, тождественна теоретически-понятийной всеобщности родового понятия; иными словами, будто существуют только теоретические родовые всеобщности и всякое словесное значение содержит лишь таковые, а всё смысловое в себе уже есть «подразумевание».

Но теоретические предрассудки сидят ещё глубже: феноменологическое смотрение (сущность которого пока ещё точно не выявлена) сразу отождествляется с описыванием. Однако вовсе ещё не решено, что смотрение, из которого лишь впоследствии, возможно, возникает описание, — что сама эта интуиция не имеет совершенно иного характера. Даже если бы описание всегда необходимо было теоретизацией, то это не исключало бы возможности, что фундирующая интуиция — ведь сначала нужно увидеть, прежде чем описывать — не была теоретической; тогда сохранялась бы проблема формулируемости увиденного.

Но пойдём ещё дальше: является ли феноменологическая интуиция таким смотрением, которое противостоит тому, что надлежит увидеть, которое (образно говоря) стоит вовне его? Иными словами: не есть ли это уже скрытая теория — штамповать сферу переживаний как «данное», которое затем надлежит описать? Существует ли вообще эта раздвоенность и разорванность на предмет и познание, на данное (то, что может быть дано) и описание? Не поддаёмся ли мы и здесь иллюзии, производимой языком, и притом языком теоретизированным?

Но если феноменологическое исследование вообще есть «поведение-к-чему-то», то в этом заключена неизбывная объективация, момент теоретизации, от которого невозможно избавиться. И когда это формулируют, то используют даже наивысшую ступенчатую форму теоретизации, и она заложена также в смысловых единствах и связях языка. Значение означает — если оно не должно радикально упразднить само себя — в любом случае нечто. Так, может быть, в конечном счёте Наторп со своим фундаментальным уравнением сознания, выражающим его теоретический пра-характер, всё же прав?

б) Характеристика ступеней обез-живания. Домировое «нечто» и «нечто» познаваемости

Чтобы здесь не впасть в путаницу и не извратить феноменологическую установку с самого основания, необходимо сделать усмотримым одно фундаментальное различие. Процесс теоретизации, или прогрессирующего обез-живания, известен — по крайней мере в грубых чертах — в отношении своего происхождения и нарастания обез-живания. Наивысшей точкой до сих пор представлялся совершенно пустой и лишь формально содержащий «предметное вообще» характер «нечто». В нём вычеркнута всякая содержательность, в его смысле отсутствует всякое указание на какое-либо, пусть даже сколь угодно радикально теоретизированное, мировое содержание. Это — абсолютно миро-лишённое, миро-чуждое; это сфера, где перехватывает дыхание и невозможно жить.

Но выдерживает ли эта характеристика ступеней обез-живания и затухания процесса в голом «нечто вообще» как его вершине проверку перед лицом подлинных феноменальных обстоятельств? Вернёмся к переживанию окружающего мира: к кафедре. Из этого окружающе-мирно пережитого я теоретизировал в прогрессирующей последовательности: она коричневая; коричневое — это цвет; цвет — это подлинное данное ощущения; данное ощущения — результат физических или физиологических процессов; физические процессы суть первичная причина; эта причина, объективное, есть определённое число эфирных колебаний; эфирные ядра распадаются на простые элементы; между ними как простыми элементами существуют простые закономерности; элементы суть последнее; элементы суть нечто вообще.

Все эти суждения по их временно́й последовательности могут выноситься в беспорядочной мешанине. Но если обратить внимание на их смысл и посмотреть на те связи, которые определяются тем, что одно суждение по своему смыслу мотивирует одно и только одно из многообразия, — тогда обнаруживается, что возможная беспорядочность фактической выносимости уступает место определённо направленной ступенчатости и правилосообразности. Вникать в отдельные мотивы и мотивированное значило бы требовать слишком многих предварительных усмотрений. Обратим поэтому внимание на завершение мотивационного процесса, на высшую теоретизацию. Мотивирована ли она в предшествующем тезисе: «элементы суть последнее»? Бесспорно — глубже, в его мотиве, и так вплоть до переживания окружающего мира.

Однако здесь что-то не сходится. Разве необходимо пробегать все мотивирующие шаги от восприятия коричневого, чтобы иметь возможность (по возможности смысла и его исполнения) вынести суждение: «это есть нечто»? Разве не позволяет, напротив, каждая теоретизированная ступень реальности в отношении соответствующих ей реальностных единичностей высказать суждение: «это есть нечто»? И разве эта последняя теоретическая характеристика голого «нечто вообще» не выпадает полностью из последовательности ступеней, притом так, что каждая ступень может её мотивировать? В самом деле. Или, как точнее будет сказать впредь, в существе: можно с очевидностью показать, что в каждой ступени, по её смыслу, заложена возможность быть теоретически подразумеваемой в качестве голого «нечто».

Но одновременно с той же очевидностью следует усмотреть и следующее сущностное обстоятельство: заложена ли в каждой ступени возможная мотивация для суждения «это — коричневое» или для суждения «это — цвет»? Никоим образом! Эти теоретизации ограничены определённой сферой реальности. Это Хайдеггер называет специфической ступенесвязанностью шагов в процессе обез-живания. По отношению к ней формальная теоретизация очевидно свободна. Из этого сущностного положения немедленно проистекают новые очевидности:

1. Мотивация для формальной теоретизации должна быть качественно иной; а тем самым:

2. Она не принадлежит к шаговой взаимосвязи специфических ступеней обез-живания; а тем самым:

3. Формальная теоретизация вовсе не есть вершина, самая дальняя точка в процессе обез-живания.

То, что до сих пор считалось эминентно теоретическим, оказывается вовсе не принадлежащим к процессу обез-живания. Тем самым существовали бы два принципиально различных вида теоретического, чья сущностная связь представляет собой прежде всего большую проблему. Однако в феноменологии заключения всегда опасны и до тех пор лишены ценности, пока их содержание не удостоверило себя очевидностью. Существует ведь и возможность того, что формально-предметное поначалу вообще не имеет никакой связи с теоретическим процессом, то есть что его мотивационный прыжок из жизни является качественно принципиально иным, и что поэтому нельзя просто говорить о видах и видовых различиях процессов возможной теоретизации.

Выше говорилось: формальная объективация свободна; это значит — она не имеет ступенесвязанности. Каждая ступень имеет в себе возможность быть увиденной формально. Формальная характеристика не требует специфической мотивированности внутри определённой ступени в процессе теоретизации. Но при этом она не привязана и исключительно к теоретической сфере, к предметной области вообще. Размах возможной формально-предметной характеристики очевидно простирается дальше. Окружающее есть нечто; ценностно-воспринятое есть нечто; значимое есть нечто; всё мировое, будь то, к примеру, эстетической, религиозной или социальной типики, есть нечто. Всё переживаемое вообще есть возможное «нечто», безотносительно к его подлинному мировому характеру. Смысл «нечто» как раз и означает: «переживаемое вообще». Заложенная в «нечто вообще» индифферентность по отношению ко всякой подлинной мировости и в особенности ко всякой определённой предметной разновидности никоим образом не тождественна обез-житости или тем более высшей ступени последней — сублимнейшей теоретизации. Оно не означает ни абсолютной прерванности жизненной связи, ни от-напряжения обез-живания, ни теоретической зафиксированности и остановленности чего-то переживаемого. Напротив, оно есть индекс для наивысшей потенциальности жизни. Его смысл покоится в самой полной жизни и означает как раз то, что жизнь ещё не отчеканила никакого подлинного, мирового характера, но что в ней, мотивируя, очень даже живёт подобный характер. Это — «ещё-не», то есть ещё-не-в-подлинную-жизнь-взломленное; это — по своему существу домировое (das Vorweltliche). При этом в смысле «нечто» как переживаемого заложен момент «направленности-к», «в-определённый-мир-вхождения», и притом в неуменьшенной «жизненной взмывающей силе».