Путь Хайдеггера. Том 11. Путеводитель по GA 56–61

Даже Кант понимал историю в смысле Просвещения, а культура означала (в своём смысловом содержании, зависящем от ступени исторического сознания) формирование и завершение рациональных определённостей, правил и целей человечества. Однако именно с Гердером историческое сознание обрело решающую ясность. Он произвёл переворот тем, что под влиянием Гамана увидел историческую действительность в её многообразной иррациональной полноте и, прежде всего, осознал самостоятельную, собственную ценность каждой нации, каждой эпохи, каждого исторического явления вообще. Историческая действительность больше не рассматривается исключительно в схематически-правилосообразном, рационалистически-линейном направлении прогресса, где каждая ступень оценивается лишь по тому, насколько в ней преодолено варварство и достигнута рациональность. Цель прогресса — тоже уже не абстрактное рациональное счастье и добродетельность, но «каждая нация имеет свой центр счастья в себе самой, как каждый шар — свой центр тяжести». Пробудился взгляд на отдельные, качественно оригинальные центры и взаимосвязи действия; категория «своеобразия» становится осмысленной и относимой ко всем жизненным формам, то есть впервые делает их зримыми в качестве таковых. Интуиции Гердера одновременно получили как содержательное расширение, так и философское обоснование. Шлегель обратил взгляд на литературу и её исторически оригинальные и самостоятельные формы. Началось исследование мифов и сказаний, начальные стадии народов научились видеть как собственную ценностную ступень исторического бытия, выходя за рамки простого объяснения их как варварства. Нибур и Савиньи рассматривали в этой новой установке историю государства и права. Шлейермахер впервые увидел самобытие и собственную ценность общности и общинной жизни, а также своеобразие христианского общинного сознания, открыл первохристианство и решающим образом повлиял на юношеские работы Гегеля по истории религии, а косвенно — и на всю специфически философскую систематику Гегеля, в которой вообще сгустились, достигнув своей вершины, решающие идеи немецкого движения.

Тем самым мы подходим к тому углублению, которое интуиции Гердера получили со стороны философии. Кант стоит на водоразделе Просвещения и немецкого идеализма — самый последовательный и глубокий завершитель Просвещения и, тем самым, уже до известной степени его преодолеватель. Перенос центра тяжести всей философской проблематики в сознание, субъективность, Я трансцендентальной апперцепции, теоретического и практического разума и способности суждения даёт толчок к «Я» -метафизике Фихте и Шеллинга. Историческое в его индивидуальном многообразии и своеобычности теперь рассматривается, исходя из творящего деяния субъекта, — самоценность личности. Историческое развитие есть развитие сознания и духа. В них самих надлежит открыть пра-шаги духовного развития. Пробуждается идея мотивов и ступеней развития (феноменология) духа, исторической диалектики разума. Так называемый панлогизм Гегеля имеет своё происхождение из исторического сознания, а вовсе не является следствием голой радикальной теоретизации теоретического. Наряду с этим философским развитием исторического сознания идёт дальнейшая разработка эмпирического исторического исследования, обоснование филологии, сравнительного языкознания, критической церковной истории, психологии народов и этнологии.

Ранке начинает свои труды, и понимание исторических миров, отдача их богатству и движению достигают у него совершенства. Он избегает всякой спекулятивной диалектики и стремится к содержательной, действительной «середине» в море всемирной истории в её подлинной универсально-исторической взаимосвязи, становясь тем самым определяющим для будущего. При всё новом наплыве эмпирического материала исторической жизни его опытная обработка обретает первенство. Способность понимания философских идейных связей и образования принципов убывает, отчасти по вине самой философии. Сами философы — Тренделенбург, Эрдман, Целлер, Куно Фишер — бросаются в историю, в осязаемую действительность. Возмущение против неудовлетворительности и оторванности от жизни всякой спекуляции охватывает духовный мир. Спекулятивный энтузиазм Шеллинга в натурфилософии вызвал в области естествознания ту же реакцию — отход от философии и погружение в опыт, в осязаемую действительность. Надвигающиеся социальные и экономические проблемы окончательно опускают жизнь на почву опыта и практической деятельности.

б) Культура как достижение и свершение

Исторически опытное сознание схватывает исторический мир — а к нему принадлежит и собственная современность — в его развитии, мотивации и телеологическом формировании и свершении. Эпоха, захваченная этим сознанием, видит свою собственную жизненную цель в движущейся вперёд работе над самим действительным, над реальным бытием. Его покорение в познании любого рода и практика любого облика делают на время нетребовательными к трансцендентным философским «химерам». Вместе с мотивировкой становления исторического сознания — этого одного момента в понятии культуры — одновременно выявилась и мотивировка второго момента: направленность современной жизни на особые свершения в сфере воздействия опытной, практической жизни, формирование техники в самом широком смысле. Отмирание философской спекуляции, отступление метафизических конструкций усиливали энтузиазм в отношении опытных наук — как математических, так и биологических. То, что в связи с этим натурализмом, получившим мощную поддержку из Англии и Франции, широко распространилась и метафизика самого дерзкого толка — материализм, — не воспринималось эпохой как нечто неуместное, пока она сама пребывала в плену у натурализма.

§2. Подступ к проблеме ценности. Преодоление натурализма у Лотце

Примерно к середине XIX века философия, если она не вырождалась в натуралистическое бесплодие или не двигалась в русле хотя и ценного, но лишь исторического исследования своей собственной истории (под решающим влиянием Гегеля), играла довольно незначительную роль, представленная несколькими философскими учениями (спекулятивный теизм Вайсе, Ульрици и др.), которые были не слишком сильны в мыслительном отношении, но по своему переживанию всё же имели подлинную направленность. Хайдеггер констатирует, что в той духовно-исторической ситуации было вполне обусловлено, что изначальная, прорывная философская проблематика с таким трудом высвобождалась и лишь шаг за шагом обретала духовную ударную силу. Философом, который пережил это освобождение как необходимость и попытался осуществить его на деле, был Герман Лотце.

Задача, стоявшая перед Лотце, заключалась в том, чтобы показать как принципиальное заблуждение абсолютное овеществление духа, произведённое натурализмом, сведение всего бытия к телесно-вещественному, вещному событию, к материи и силе, а также отклонение всякого принципиального осмысления. При этом следовало избежать впадения как в старую, докритическую онтологическую метафизику, так и в только что миновавшую идеалистическую метафизику. Позитивно это означало: открытие не-эмпирической, не-природно-сущной, не-опытной сферы, некоего не-чувственного мира, который при всей своей не-чувственности избегал бы дурной и оторванной от жизни, в основе своей тоже натуралистической сверхчувственности старой метафизики.

Чрезвычайная трудность такой задачи в подобной духовно-исторической ситуации — трудность, которую сегодня едва ли можно изначально прочувствовать, — сказывается в том, что Лотце решил эту задачу лишь в виде начального подступа (принципиально), достиг решающих интуиций, но никогда не был застрахован от рецидивов в спекулятивную, теологическую метафизику или от слишком исключительного акцентирования природной действительности.

Поэтому у Лотце не сложилась отчётливая и однозначная философская методика, а его так называемая «систематическая» ориентация оставалась колеблющейся: он страшился системы и одновременно вновь стремился к ней. Он не обрёл ни радикального усмотрения внутренней невозможности системы научной философии, ни той беспощадности по отношению к мирам переживаний, которая потребовалась бы, чтобы поймать их в сеть мировоззренческой системы и совершить над ними насилие. Для подлинной философии Лотце представляет собой, по характеристике Хайдеггера, «двойственное образование» — однако его плодотворные и превратные стороны становятся понятны, как только по-настоящему прояснены его духовно-исторические мотивации, идущие как назад, так и вперёд — в виде его тенденций и воздействий.

Преодоление натурализма и одновременно видоизменённое продолжение тенденций немецкого идеализма Лотце осуществил благодаря своему пониманию центральных философских проблем как проблем ценности, то есть их последнему истолкованию в телеологической взаимосвязи. При этом саму проблему ценности как таковую Лотце не увидел в полной зрелости, как не провёл и все проблемы с методической строгостью в смысле проблем ценности. Для обеих задач у него имеются лишь подступы (особенно в «Микрокосме» и в ранних сочинениях). Однако мысль о долженствовании и ценности, постоянно пробивающаяся в его размышлениях, его проходящее в этом русле истолкование платоновских идей, которые не существуют, но ценностно значат, — всё это оказалось достаточным, чтобы сильно воздействовать на дальнейшее развитие философии в смысле отхода от натурализма и, в особенности, от психологизма. И хотя Лотце не обладал остротой видения в теоретико-познавательных проблемах, а его естественнонаучная база образования оказывала на него продолжительное влияние, он, уже в силу своего происхождения из немецкого движения, сохранил открытость к постановке вопроса о трансцендентальном априори. Его учение о примате практического разума как «ценностно-воспринимающего» разума, воспринятое от Фихте, стало решающим мотивом для развития современной философии ценности. В этом учении одновременно находит своё самое ёмкое выражение духовно-историческое положение Лотце в XIX веке: сохранение непрерывности и связи с немецким идеализмом и одновременно критический разворот спекулятивного идеализма. При этом, правда, чистая идея трансцендентального не достигает всеопределяющей проработки, но уже в самом понимании априорного как «отображений сокровеннейшего существа духа», в обратном отнесении и фундировании логики в этике натурализм принципиально преодолён, а своей эмпирически ориентированной эпохе одновременно отдана и философская дань.

Глава Вторая. Обоснование современной трансцендентальной философии ценности Виндельбандом

§3. Обновление кантовской философии. Ценностный характер истины

Хайдеггер замечает, что одним только сказанным генезис и качественный характер развития современной трансцендентальной философии ценности мотивированы ещё недостаточно. В начале 70-х годов XIX века, когда ученик Лотце Виндельбанд хабилитировался в Лейпциге (1873, работа «О достоверности познания»), в философии уже начинали действовать новые и разнообразные самостоятельные подходы. В 1871 году вышла эпохальная, придавшая всему развитию современного неокантианства движение и ясное направление работа Когена «Теория опыта Канта». Годом ранее Дильтей опубликовал первый том своего гениального труда «Жизнь Шлейермахера» (1870), а в 1874 году Брентано своей «Психологией с эмпирической точки зрения» решительно вмешался в философские изыскания того времени.

Три совершенно различных мира духовной установки и философского исследования — и все они оказали решающее воздействие на развитие Виндельбанда, а тем самым и современной философии ценности; три сферы влияния, комбинированный учёт которых только и позволяет понять, каким образом трансцендентальная философия ценности стала единственной (серьёзной) типической философией культуры современности.

Лектор предостерегает: выявление подобных духовно-исторических мотивировок не должно создавать впечатление, будто все исторические, и в особенности духовно-исторические феномены можно понять лишь как суммативные составные части из «побуждений» и «влияний», исключая всякое самостоятельное, изначально творческое достижение. В данном случае обособленное подчёркивание этих мотивов имеет исключительное право и далеко идущее значение потому, что именно от них отправляясь, мы сможем понять фундаментальные группы проблем, вокруг которых вращается исследовательская работа современной философии ценности. И уж тем более критически-позитивное феноменологическое преодоление философии ценности, к которому стремится данный курс, методически обязано следовать этим мотивам, ибо только так может быть вполне понята частичная неподлинность этих проблем.

а) Новое открытие трансцендентального метода Когеном

Теперь, с учётом трёх названных сфер влияния, надлежит охарактеризовать типические моменты философии ценности, как они сложились в философской работе Виндельбанда. Пришедший от Лотце и Куно Фишера, Виндельбанд с самого начала находился в определённом отношении к кантовской философии, что означало изначальную противопоставленность всякому натурализму. Однако только благодаря сочинению Когена «Теория опыта Канта», в котором Коген как бы заново открыл собственный смысл кантовской «Критики чистого разума», тогдашнему философскому сознанию был впервые приближен строгий и изначальный смысл трансцендентального метода, самого трансцендентального вообще. Коген со всей остротой увидел — в противовес всем тогдашним психологическим и сенсуалистически-физиологическим искажениям кантовской теории познания — сущностную методическую связь постановки проблемы в «Критике чистого разума» с фактом математического естествознания. Проблема познания — это не вопрос о генетическом, физиолого-психологическом процессе возникновения познавательных актов в единичном человеческом субъекте и тем более не вопрос о реальности внешнего мира; это — объективно-методический вопрос о структуре объективно пред-данного математического естествознания, а точнее: обратное вопрошание о логических основаниях этого познания, о логических, категориальных условиях его возможности; вопрос не о трансцендентных реальностях, а о логических фундаментах. Этот вопрос не трансцендентен, а трансцендентален. Само это слово характеризует методический характер постановки вопроса в «Критике чистого разума». Она отыскивает элементы, конституирующие предмет познания вообще, и видит предметность как связанность этих элементов, как единство многообразия явлений, причём само это единство есть не что иное, как закон, правило сознания.

В это начинающееся столь фундаментальными прозрениями обновление кантовской философии Виндельбанд вмешался самостоятельно и, под непосредственным воздействием Лотце, придал трансцендентальному методу новую форму. (Когда сегодня говорят о неокантианских школах, то имеют в виду прежде всего два этих обновления кантовской философии — когеновское и виндельбандовское.) Мотивы виндельбандовской интерпретации Канта опосредованы Лотце и изначально происходят от Фихте, который, как и весь немецкий идеализм, сильно воздействовал на Лотце, особенно в его ранний период. Отсюда становится понятным, почему Фихте играет господствующую роль в трансцендентальной философии ценности, так что её даже характеризовали как неофихтеанство. Причём это — Фихте его критического периода (время около 1794—1800 годов), когда он ещё придерживался трансцендентальной мысли Канта и в критическом смысле толковал теоретический разум как в существе своём практический. Поэтому ученик Виндельбанда Генрих Риккерт со своей позиции с полным правом назвал Фихте «величайшим из всех кантианцев».