Однажды случится рассвет. Книга первая. Сумерки на перекрёстке

— Что это была за книга?

— Это была не сама книга, в ней был вложен лист… да, лист. На котором были нарисованы сюжеты Эпохального Крифа и я…

— И солнца жар остудив, вино не пройдет сквозь песок. Впитает в себя, возродит, полетит. Лишь в смерти рождается Бог, — зачарованно читала мать.

Она слабо, но ошеломлённо улыбнулась, поглаживая ладонью листы. Композитор, завершивший симфонию, художник, написавший шедевр, алхимик, создавший философский камень — таковым гениальным безумием горели глаза Франки Иглтон.

— Феникс, Артур. Не просто кровь асуры, а кровь Феникса — вот формула создания Эдемита. Так написано здесь. Сгорев в святом пламени, она остывает и возрождает собою всё задуманное. Феникс — не миф. И асканцы об этом знали.

Потрясённый, растерянный, не проронивший ни слова Артур застыл на месте. Глаза в глаза с матерью, безмолвно, но с абсолютным пониманием друг друга они сплетали воедино науку и мифы.

Так, поздним вечером, при свете настольной лампы, в тишине, под звуки сердец двух поколений одной семьи в мир вернулась истина.

Глава 5. Артур

Дар асуры (Сила асуры) — уникальная индивидуальная особенность, присущая каждому асуре. В отличие от базовой способности к выделению праны, которая является общей для всех носителей, Дар проявляется в строго индивидуальной форме, варьируясь от одного асуры к другому.

Статус носителя: термин «асура» обозначает не конкретную личность или расу, а носителя соответствующего Дара. Данный симбиоз является приобретённым состоянием, пути обретения которого многообразны.

— Доктор Франка Иглтон, научная статья «Эмпирические наблюдения за процессом обретения симбиотической сущности».

Работа в лаборатории поглотила Франку и Джеймса Иглтон с того самого вечера. Они не вернулись ни к утру, ни к следующему закату — отныне эксперимент окончательно завладел их умами и временем. И это было закономерно: стоя у порога величайшего открытия, они не могли позволить себе потратить и секунду на суету обычной жизни.

Первый день после нападения Артур по настоянию врачей провёл в постели. Привычная пустота дома больше не нашёптывала ему, что он — неудобная обуза для погружённых в науку родителей. Прежняя обида на них таяла, сменяясь странным чувством сопричастности. Ведь именно он, осмеянный и упрямый, принёс им ключ. И этот ключ, возможно, отпирал дверь в новую эпоху.

Каждый день приближал тот момент, когда гипотезу о Фениксе представят научному сообществу. Вернувшись к учебе, Артур постоянно ловил себя на желании закричать о триумфе Эпохального Крифа, но необходимо было дождаться официального заявления родителей. Всё это кипело в нём, преображая: неузнаваемая энергия, вдохновенный блеск в глазах и непривычная улыбка весь день невольно выводили из себя его неприятелей. Даже просто шагая мимо портретов учёных и выдающихся педагогов, ему приходилось всячески укрощать воображение, чтобы оно не рисовало среди их лиц и его — лицо простого ученика, причастного к великому.

К вечеру всеобщее раздражение достигло своего пика: перед последним занятием, на глазах у всего класса, случилось нечто немыслимое — к Артуру подошла Мэри фон Этинген.

Мэри была не просто девочкой. Она была «принцессой-труженицей», второй альфой в классе и единственной девушкой-альфой во всем лицее. Её внимание было сродни милости королевы, которую не снискать ни поклоном, ни лестью. Она не была надменна. Отнюдь. Надменность — удел мелких душ. Мэри же просто парила где-то в иных слоях атмосферы, в той кристальной чистоте, где обитают самые редкие птицы и дочери аграрных миллионеров, которых с детства учили не только менуэтам, но и тому, как держать в узде строптивого жеребца и управлять родовым поместьем. Артур однажды видел, как она играла в поло. Мэри сидела в седле не как нарядные куколки, а как настоящая укротительница — с силой и неженской грацией. Все титулованные богатеи Цаусберна мечтали заполучить её в жёны для своих сыновей, чуть ли не с первого пуха на щеках готовя мальчиков к этой охоте, но Мэри оставалась недостижимой идеальной невестой, которая, по слухам, все свои карманные деньги жертвовала в собор Святого Свечения, чтобы помогать страдающим от дельты семьям. Попытки Уэйна и ему подобных привлечь её внимание разбивались об улыбку — вежливую, ясную и абсолютно безразличную. Она была символом нового поколения: умная, добрая, кроткая девочка со стальным стержнем внутри, не стыдящаяся мозолей на руках.

В лицей Мэри являлась исключительно ради занятий, а не пустой болтовни, и обедала в компании двух, от силы трёх подруг. И потому у всех, включая самого Артура, на такт сбилось сердцебиение, когда она сама нарушила заведённый ею порядок и подошла к нему.

— Давай я пришью эту ручку, — сказала она у его парты.

Стоявший рядом Элджер сбежал. Мэри удивленно обернулась ему вслед, но тут же вернулась к Артуру. Тот вздрогнул и инстинктивно прикрыл собой рваный портфель.

Одноклассник Мориц Крамп из-за соседней парты взирал на происходящее с ленивым интересом. И что любопытно — он один не выказал ни капли изумления, а лишь наблюдал за происходящим, как за забавным спектаклем.

— Ну же, — мягко, но настойчиво повторила Мэри. — Ты же не думаешь, что это можно так оставить?

Артур нервно улыбнулся и отодвинул стул подальше.

— Да я и сам справлюсь, — пробормотал он, — просто времени не было.

— Правда? — Мэри прищурилась, изучая его. — А по-моему, ты так уже не один день ходишь. И он у тебя вечно раскрыт, будто хочет выболтать всем свои секреты.

«Мои секреты?», — с опаской повторил в уме Артур и потупил взгляд.

— Внимание, Иглтон, — вмешался Мориц. — Субъект наблюдал за тобой не один день. В переводе с девичьего это значит «я потратила на тебя больше трёх секунд, ты должен быть польщён».

Но для Мэри Мориц был будто пустым местом. Она заправила за ухо белокурую прядку и наклонилась к Артуру, чтобы поймать его взгляд.

— Всё хорошо? — со странной заботой поинтересовалась она, раньше её не беспокоили такие пустяки, как положение дел Артура Иглтона.

Артур ощутил, как краснеют щеки.

— Брось, Иглтон, — лениво продолжал Мориц, не отрываясь от заточки карандаша. — Дева явно не просто так интересуется твоим сиротским портфелем. Либо её семья занялась галантерейным бизнесом, либо она пытается тебя клеить. Примитивно, но что взять с благочестивой аристократки.

Услышав это, Мэри схватила злосчастный портфель и со звонким смехом умчалась из кабинета. Мориц разочарованно вздохнул, глядя на подскочившего следом Артура.

— Ну вот, — развёл он руками. — Я же говорил. Классика. Заигрывает. Хватает и бежит, чтобы ты за ней погнался.

Но для Артура, привыкшего, что смех всегда скрывает издёвки, игривость девушки была лишь новой формой унижений. Поэтому, догнав её в коридоре, он был холоден и собран.

Мэри стояла у окна, не пытаясь баловаться дальше. Всё кокетство исчезло без следа, сменившись привычной отстранённой строгостью. Перед ним снова была та самая недоступная Мэри — холодная и спокойная.

— Слишком уж ты простодушен, — произнесла она тихо.

Артур не ответил. Он даже не стал вдумываться в смысл её слов — настолько привык к пустым колкостям. Молча, почти грубо, он выдернул свой портфель. Мэри и не думала сопротивляться, и Артур зашагал прочь.

— Стой, — окликнула девушка. — Я не просто так выманила тебя из класса.

Артура внезапно захлестнула ярость. Глупые выходки Уэйна и его компании он терпел как неизбежное зло, но Мэри всегда казалась ему другой, выше этого. В порыве горькой обиды Артур сжал кулаки и резко повернулся.

— Да? Чтобы я побегал за тобой, как собака, всем на потеху? — прошипел он, с трудом сдерживая нахлынувшие эмоции.

Мэри не ответила. Она лишь подняла голову и посмотрела в окно, будто решая какую-то внутреннюю дилемму. Её молчание выводило из себя сильнее глупых смешков.

— Слушай, просто оставь меня в покое, — бросил Артур с ледяным презрением и снова отвернулся.

Следом донеслось:

— Не доверяй…

Но Артур уже не слушал. Его внимание приковали двое странных мужчин, появившихся из-за угла впереди. Первый, чей кричащий лоск казался дерзким оскорблением аскетичным стенам лицея, улыбался ему издалека почти театральной улыбкой. Второй, в два раза ниже и сто крат безобразнее, спешил короткими ножками за своим блистательным спутником, который уже воззвал с пафосом драматического актёра:

— Шёпот в тишине? Уж не признание ли в любви проронили, детишки?

Мэри это появление заметно насторожило. Артур же, допуская, что перед ним какие-то важные, пусть и странные, гости лицея, попытался объясниться:

— Нет, что Вы, мы просто…

Мужчина игриво приложил палец к губам, и Артур невольно замолк. В пластике этого чудака, в его пронырливом взгляде, сквозила опасность, обещавшая лишь самые беспокойные последствия. Танцевальным движением он наклонил голову и опустил поля шляпы на глаза. В следующий миг он уже возник за спиной Артура.

— Ты просто боишься себе признаться, — шепнул он Артуру, как заклинание. — Разве может кто-то устоять перед такой прелестью?

Артур не стал более спорить. Да, возможно, в его сердце и правда теплилось что-то к Мэри — иначе чем объяснить эту обиду за её поступок? Но говорить об этом с незнакомцем он все равно не намеревался.

— Мы уже уходим! — вмешалась Мэри, дёрнув Артура за рукав.

Но на её пути тут же встал низкорослый, молча преградив дорогу.

— Нет-нет-нет, овечки мои, не разбредайтесь! — ярко одетый щеголь развернул их, приобняв, и повёл в класс. — Всем непременно необходимо познакомиться с новым преподавателем!

Ни Артур, ни Мэри больше не сопротивлялись. Словно почётные гости, которых ведут под руки на королевский бал, они позволили вычурному незнакомцу сопровождать их обратно в кабинет. Шедший чуть позади безобразный компаньон напоминал карлика-пажа. Едва переступив порог, златокудрый мужчина мгновенно взял инициативу в свои руки. Уже приготовившийся начать урок мистер Хуммель был остановлен на полуслове объявлением, что незнакомцы прибыли по поручению самого директора. Когда учитель попытался задать уточняющий вопрос, посетитель мягко, но непоколебимо дал понять: дело не терпит отлагательств. Он звучал настолько убедительно, что мистер Хуммель, так и не вымолвив ни слова, уступил ему дорогу. Тогда странный гость, наконец, отпустил Артура и Мэри, сделал шаг вперёд и замер, давая классу вдоволь наглядеться.

— Меня зовут… — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием, и изящно склонился в реверансе, — маркиз Шез-ля-д'Ор! Ваш покорный слуга и наставник в искусстве пластики и владения собственным телом!

Тридцать пар глаз застыли в немом вопросе. И только вальяжно откинувшийся на спинку стула Уэйн посмел открыть рот.

— Господин Шизалядур, — он качнулся вперёд, — у нас никогда не было и нет уроков танцев.

Мужчина медленно повернул к нему голову, и на его губах расцвела улыбка, полная снисходительного веселья.

— Ах, какой проницательный юноша! — воскликнул он. — Сразу видно — дивный ум! Но позвольте спросить, милейший, а что у вас есть?

Уэйн нахмурился. В присутствии этого артистичного нарцисса его собственная грубоватая фактура, широкие плечи и стриженные ежиком волосы казались особенно уродливыми. Сама мысль, что такого павлина могут причислить к педагогам, очевидно была оскорблением для него.

— Для таких, как Вы, у нас ничего нет, — отрезал Уэйн, вложив в слова всю возможную презрительность.

Улыбка на лице мужчины не дрогнула, но в его взгляде что-то изменилось — словно терпеливый фокусник, устав от тупости зрителей, решил распилить кого-то взаправду. Щелчок пальцев — и стул под Уэйном с хрустом покосился.

— Скептицизм — преступление против чудес, дитя мое. Он иссушает воображение и калечит фантазию. До добра тебя не доведет, поверь доброму волшебнику.

И представившийся маркизом Шез-ля-д’Ором снова засиял беззаботностью, словно просто поправил галстук нерадивому ученику.

В тишине раздался нервный смешок. Это захихикал Элджер. Он сидел, уткнувшись в парту, и его тоненькие плечи тряслись от сдерживаемого смеха. Его нелепое поведение казалось единственно живой и искренней реакцией на публичное унижение Уэйна. Маркиз повернул голову в его сторону с таким интересом, будто увидел редкий и чрезвычайно курьезный экспонат.

— А вот и душа, не скованная предрассудками! — весело воскликнул он. — Она уже готова к полету! Не правда ли, мой друг?

Элджер поднял голову, и на его напуганном вниманием лице заморгали выпученные глазенки. Он вжался в стул, будто желая стать незаметнее и меньше, но было поздно. Маркиз уже разглядывал его и ахал:

— Пресвятая Адель! Адель великомученица! Вы только взгляните! Этот юноша — словно брат-близнец моего верного спутника.

Он изящным жестом указал на приземистого товарища, который стоял позади, неподвижный и мрачный, как горгулья. Артур непонимающе нахмурился: в этих двоих не было абсолютно ничего общего: треугольное, острое лицо Элджера никак не могло напоминать обрюзгшие, мешковатые щеки коротышки; длинные и поджатые губы друга выглядели слишком утонченно в сравнении с обезьяньей пастью и тяжелой нижней челюстью; и уж, конечно, мило торчащие кончики ушей Элджера не имели ничего общего с огромными, оттопыренными лопухами.

Словно уловив его мысль, маркиз щелкнул пальцами.

— Ну-ка, мой дорогой… Грум! Поздоровайся с нашими прекрасными послушными ребятами!

Названный Грум нехотя вышел вперёд и начал наспех раскланиваться. И тут произошло нечто странное. Возможно, дело было в игре света, но сходство, которого не было минуту назад, стало проявляться с пугающей быстротой. Мужчина и правда был жутковатым и кривым подобием Элджера, будто того отразили в грязном и искажающем зеркале. Казалось, сама реальность на мгновение перекосилась, насильно наделяя двух совершенно разных людей чертами зловещих двойников.

Маркиз, наблюдая за приветственной пантомимой товарища, приложил руку к груди и снова ахнул, на сей раз с наигранной досадой.

— Теперь будет чрезвычайно сложно не перепутать вас, господа! — он покачал головой, делая трагическую мину. А затем, понизив голос до конфиденциального, лукавого шепота, который, однако, был слышен каждому, добавил: — Шучу, конечно. Вас перепутают все. Абсолютно все.

Дверь внезапно распахнулась, и в кабинет вошёл директор Макдремотт. Его седые мохнатые брови были грозно сомкнуты на переносице, а взгляд моментально вцепился в невыгодно приметную фигуру маркиза.

— Представьтесь, — потребовал он, опуская формальности. — Мне доложили, что в лицей проникли двое посторонних.

Артур успел заметить, как с лица маркиза соскользнула сияющая улыбка, обнажив чистейшее гневное раздражение. Но уже в следующее мгновение этот демон был укрощен, и он снова походил на весёлого чародея.

— Проникли? — звонко рассмеялся маркиз. — Дорогой директор, проникают тайком, украдкой, в потёмках! Я же вошёл, как джентльмен — через парадные двери! И, если присмотреться, — он развел руками и огляделся, — со мной лишь ноты моего парфюма и благие намерения!

Артур нахмурился, пытаясь собраться с мыслями. Ведь кто-то же был… кто-то точно был рядом с этим шумным учителем танцев. Низкорослый, безобразный… Мысль появлялась и тут же уходила в сторону. Ах, да, конечно же! Учитель просто обратил внимание на Элджера! Он был один, просто так заинтересовался неординарным Элджером, так его выделил, что это создало обманчивое впечатление, будто их было двое.

Пока Артур ломал голову над этой странной игрой восприятия, маркиз решительно и бодро подошел к директору.

— Неужели Вы не узнаете меня? — с панибратской энергичностью пожал руку он и не спешил отпускать. — Я — ваш новый преподаватель танцев! Маркиз Шез-ля-д’Ор! Конечно, Вы помните… Вы всегда доверяли моему неизменно проницательному импресарио Груму, видели искусство так, как видит он… И потому, разделив его восхищение моим новаторским методом, Вы пригласили меня!

Лицо Макдремотта выражало интенсивную внутреннюю борьбу. Сначала полная прострация, затем — напряженная попытка собрать мысли воедино. И внезапно его брови распрямились. Черты лица смягчились, и он улыбнулся с непривычной теплотой, словно перед ним был старый друг.

— Точно! — воскликнул он простодушно. — Как же я мог забыть! Маркиз, конечно!

Директор даже похлопал маркиза по плечу, и жест этот был на удивление лёгким, лишённым присущей ему начальственной строгости. Словно на мгновение в этом седовласом чиновнике проснулась тень того молодого человека, что когда-то общался с вольнодумцами и артистами. Маркиз в свою очередь кивал и улыбался со снисходительной терпимостью гостя, которого позвали на ужин и забыли накрыть стол на его персону.

— Ну, уж Вы-то, дорогой директор, должны быть последним, кто поддается забывчивости, — с игривым укором произнес маркиз. — С Вашим-то Даром!

Строгий Макдремотт, который обычно не допускал и намёка на фамильярность, вдруг рассмеялся. Маркиз смеялся вместе с ним с преувеличенным весельем. Затем он смахнул с ресниц проступившую от хохота слезу, и вдруг произнёс на выдохе:

— А, впрочем… не такое уж это и страшное недоразумение, что Вы меня позабыли. Потому что теперь… — его голос внезапно утратил все обертоны. — Теперь всем придется на самом деле обо мне забыть.

Тишина.

Хруст.

Ножка стула, на котором сидел Уэйн, сломалась. С грохотом он рухнул на пол, и этот звук разбудил Артура. Класс взорвался смехом, но слышал это лишь отдаленно. Растянувшийся на полу Уэйн, бледный Элджер, суровый Макдремотт — все они были не более, чем размытой массовкой. Все его внимание было приковано к завитым кончикам волос Мэри, к тому узкому промежутку между ними и линией ворота, где белизна кожи уходила под ткань.

Томаша в этот день в лицее не было. Не приходил он и к мистеру Хуммелю, Артур убедился в этом лично, простояв в коридоре у кабинета истории по меньшей мере пару часов после окончания занятий. Томаш не обронил ни слова с того дня, как они заключили договор, и Артуру было неприятно, чего уж там — по-настоящему досадно, что человек, которому он протянул руку помощи, сторонился его, будто боялся запачкаться о его репутацию.

Впрочем, самому себе Артур в подобной мелочности признаваться не спешил. Он видел себя человеком высоких идеалов, а это означало, что и мыслям его положено быть соответствующими — возвышенными, почти что святыми. Посему он заранее великодушно прощал Томаша и переводил внутренний взор на завтрашний визит в лазарет. Всего лишь капли крови, но именно в них, думалось, плавает зародыш нового, прекрасного мира, где жизни достоин каждый.

Страх перед обманом, конечно, никуда не делся. Он затаился в уголке сознания, как залетевшая в комнату оса, но теперь был куда тише, чем первоначальный ужас от согласия скрывать опасного для общества человека. Теперь Артур знал то, чего не знал прежде: его родителям уже удалось раскрыть секрет воссоздания Эдемита. И скоро, очень скоро, любой доживший до этих счастливых дней навсегда забудет, что такое нужда в пране.

Тем неожиданнее и страшнее была картина, открывшаяся ему вечером у дома: у ворот стояли три полицейских автомобиля, похожие на огромных чёрных жуков, и десяток констеблей в тёмно-синих мундирах и фуражках рассредоточились на газоне. В ушах грохотнуло: «Они узнали о нашем плане». Признание и раскаяние уже были на языке, но в последний момент до Артура донеслись обрывки фраз, и он понял: дом не окружили, его охраняли.

В голове замелькали самые мрачные варианты — от обычного взлома до того, о чём лучше не думать. Он бросился вперёд. Сквозь плечи полицейских, он заметил её — ту самую лейтенанта Хартфорт.

— Осветите периметр, смотрим землю, — бросала она короткие, точные команды. — Смитерс, чёрный ход — за Вами. И окна подвала, все до одного.

Артур стал пробиваться к ней, робко протискиваясь меж работающими сотрудниками.

— Лейтенант Хартфорт! — позвал он, но его голос был жалким щебетом на фоне общего гула: хлопали дверцы машин, кто-то ругался, кто-то перекликался через весь двор.

Зато очередной приказ лейтенанта был слышен отчётливо:

— И будьте внимательны. Если увидите детей — задерживайте сразу.

Два крупных констебля мгновенно повернулись к Артуру, схватили за руки и вжали в капот ближайшего патрульного авто. Он закашлялся.

— Эй! Отпустите! Это мой дом! Лейтенант!

Этот крик оказался эффективнее прежнего. Вивьер Хартфорт обернулась. Её сосредоточенный взгляд задержался на перекошенном от ужаса и непонимания лице Артура. Затем она громко вздохнула:

— Святая Адель… отпустите его немедленно! Это сын хозяев!

Констебли отскочили так быстро, что один чуть не наступил другому на ногу. Артур потёр запястья — они горели, но сам он дрожал, хотя никакого холода вокруг не было: наоборот, двор пропитывало тяжёлое тепло кругом расставленных бензиновых ламп. Лейтенант подошла к напуганному мальчику и с каким-то непонятным сочувствием коснулась его плеча. Ладонь легла на то самое место под рубашкой, где до сих пор ныл след от укуса эпсилонки, и Артур отпрянул. Хартфорт быстро одёрнула руку.

— Прости. Я не… — она запнулась, и в этой секундной растерянности было что-то подозрительное: — Как ты себя чувствуешь?

Вопрос прозвучал так неуместно, что Артур, всё ещё прибывая в состоянии лёгкого шока, автоматически стал отвечать:

— Да нормально… уроки… — он встряхнул головой. — Подождите. Причём здесь я? Что случилось? Почему здесь полиция? Где мои родители? Что с ними?

Лейтенант Хартфорт не занервничала, но что-то едва заметно изменилось вокруг неё: рядом стоящие подчинённые будто одновременно вспомнили о срочном деле и торопливо рассыпались в стороны. Она быстро скомандовала им что-то мановением руки.

— Боюсь, мне неизвестно, где ваши родители, — сказала она, наконец, и стало ясно: каждое слово обдуманно, чтобы не допустить лишних смыслов. — Дом пуст. Мы проверили.

Свет фонаря резанул Артура по глазам, и он зажмурился, прикрыв лицо рукой. Когда же снова посмотрел на происходящее, растерялся: словно охотничьи псы на лужайке рыскали сосредоточенные сотрудники полиции. Один из них поднимал опрокинутый вазон с осыпавшимся вереском, другой обшаривал карниз фонарём, третий выписывал в воздухе палкой длинные дуги, показывая кому-то зону осмотра. Ах да, дети… они искали детей. Но каких? Почему?

— Кого вы ищите? — спросил Артур, окончательно оставив попытки самостоятельно разобраться в происходящем.

Но ответ лейтенант дать не успела. Шлёпая по луже, к ним уже мчался шумный и бодрый сержант Гверн. Он заговорил на ходу, не удостоив Артура даже взглядом:

— Лейтенант, по периметру чисто! Ни следов туфелек, ни отпечатков пальчиков — вообще ничего детишеского, — он заметил Артура. — О! Кроме вот этого несовершеннолетнего экспоната.

Сержант приветственно хлопнул Артура по плечу — по тому самому — и Артур втянул воздух сквозь зубы, сдержав крик.

— Ой, прости, дружище, — произнёс Гверн без тени раскаяния и снова повернулся к начальнице. — И, полагаю, он вряд ли представляет опасность для самого себя.

Лейтенант заставила его замолчать одним лишь взглядом.

— Сержант Гверн, — произнесла она властно, — ещё одно слово и опасны станете Вы для себя же.

— Молчу-молчу… — буркнул Гверн с видом отруганного мальчишки и поплёлся прочь.

Артур с недоумением смотрел ему вслед, пытаясь разгадать смысл его слов об этой «опасности». Гверн же просто ушёл, и почти сразу его сапог угодил в треногу под потухшей лампой. Конструкция зашаталась, стеклянный колпак звякнул, а сержант, едва удержавшись на ногах, перевёл свою досаду на сослуживцев, обрушив на них поток такого отборного сквернословия, что у Артура покраснели уши.

— Всё будет хорошо, — голос лейтенанта Хартфорт понизился до заботливого шёпота, каким говорят с ребёнком после плохого сна. — Сотрудники просто побудут здесь, пока ты спишь. Ступай домой. Мы позаботимся о том, чтобы тебя никто не тревожил.

Артуру отчаянно хотелось снова спросить о родителях, получить внятные объяснения, зачем у его дома этот странный караул. Но лейтенант вернулась к своим обязанностям: что-то командовала, за что-то благодарила подчинённых, которые бегло отчитывались о непонятном. До Артура долетали лишь фрагменты вроде «дети», «ищем», «эпсилонцы», и он напряженно вглядывался в лица полицейских, пытаясь уловить связь между этими чужими делами и его домом, но тщетно.