Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

На занятия мы ездили ежедневно, уроков было по 4—6 часов в день. Основное внимание преподаватель обращал внимание на перевод с языка на русский и с русского на французский, как устный, так и письменный. Иногда он устраивал диктанты, а на дом задавал упражнения на грамматические правила. На уроках устной речи и устного перевода я был на уровне остальных слушателей, а при письменных упражнениях и диктантах был намного сзади остальных, делая в диктантах десятки ошибок в языке и грамматике.

Меня поставили на финансовое, вещевое и продовольственное довольствие. Получал я 625 рублей, как говорится «не бог весть что», а вот сухой паек был несравненно лучше того, что получали мама и баба по карточкам, а получали они в основном, только 400 и 500 г. хлеба. Мой паек был хоть и небольшим, но все же хоть каким-то подспорьем. Несколько раз я заходил к Леше Заку, он учился в Бауманском институте, был очень занят, и я старался ему не мешать. Два или три раза я навестил Анастасию Викторовну Фохт, поблагодарил ее за участие в моем переводе в другое училище, рассказал ей о своих делах, о смерти папы. Анастасия Викторовна потеряла своего супруга Степана Саввича Кривцова, который глупо погиб, сбитый машиной на Садовой возле своего дома. Уник, как я знал, поступил в Военно-Медицинскую академию, которая была эвакуирована в Среднюю Азию, окончил два курса, был направлен на фронт на стажировку. Там его следы пропадают.

К середине апреля стало ясно, что гитлеровской Германии приходит конец. Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Г.К.Жукова и 1-го Украинского фронта под командованием И.С.Конева наносили сокрушительные удары по берлинской группировке немцев. В конце апреля они замкнули кольцо вокруг этой группировки, войска маршала Г.К.Жукова вошли в Берлин. Было также объявлено о подходе с запада американцев, и вскоре состоялась их встреча с нашими передовыми отрядами. В ночь на 1-ое мая никто в Москве не спал — все ждали сообщения о взятии Берлина.

В комнате мамы и бабы Люти была тарелка, т.е. радиоточка, которая с начала войны не выключалась, так как по ней сообщалось обо всех важных событиях, а также о воздушных тревогах, когда в 41—42 годах немцы бомбили Москву. Это был единственный источник информации, ведь в начале войны население должно было сдать все радиоприемники. Я помню, как в конце июня 1941 г. я отнес наш приемник, который ловил, правда, только Москву, но зато по нему я прослушал трансляцию всех опер, которые шли в Большом театре. И вот поздно вечером 30 апреля прозвучал голос Левитана, который сообщил о водружении советского флага над Рейхстагом.

Прошла неделя, и мир узнал, что немецкое командование подписало Акт о безоговорочной капитуляции, которую приняли Комадующие трех западных стран, включая Францию, и Советского Союза в лице маршала Г. К. Жукова. Впервые прозвучало название района Берлина, где проходило это событие — Карлсхорст. Конечно, ни я, ни мои родные не догадывались, что через пять недель я буду жить и работать в этом районе Берлина, а обедать и ужинать в том самом зале, где был подписан акт о завершении этой жесточайшей войны.

Мы продолжали ходить на занятия, но вскоре поняли, что преподавателя торопят с завершением учебы. 22 мая состоялся знаменитый парад Победы. У нас был выходной день, и я, конечно, пошел в центр города. Шел дождь, который все усиливался. Но никто из жителей Москвы, которые как и я шли по улице Горького к Красной площади, не расходился по домам. Пока шел Парад на Красную площадь, естественно, никого не пускали, но после его завершения оцепление сняли, и толпа хлынула на площадь. Пройдя вдоль ГУМа, мы вышли на середину площади и пробились к месту, куда наши солдаты бросили гитлеровские знамена. Их долго не убирали, чтобы как можно больше советских людей запомнили этот триумф нашего народа.

Отъезд к новому месту службы в Берлин

В двадцатых числах июня нам объявили об окончании занятий, построили и вывели на плац. Туда же пришла и группа слушателей вдвое больше нашей. Это была группа слушателей английского языка. В ней было много молодежи, многие в офицерском звании. Из штаба Института вышел начальник ВИИЯ генерал Биязи и объявил о завершении занятий на курсах,, о присвоении всем квалификации перевочика, а рядовым и сержантам — о присвоении первичного офицерского звания «младший лейтенант». По завершении построения все отправились в отдел кадров, где нам было вручено предписанное и соответствующие аттестаты. В предписании указывалось о направлении в распоряжение Советской Военной Администрации в Германии (СВАГ), г. Берлин. Никто точного адреса не называл, наверное просто не знал, но я запомнил, как был назван вокзал в Берлине — Лихтен-берг. Я решил ехать в первых числах июня, вернее I0-го — захотелось встретить свое двадцатилетие с родными. Когда мы с мамой приехали на Белорусский вокзал, оказалось, что поезда до Варшавы и Берлина временно отменены. Ходил только поезд до Минска. Делать было нечего, и я взял билет до Минска, а дальше, мол, видно будет.

Попрощавшись с мамой и бабой Лютей, я залез на самую верхнюю полку, так как все места уже были заняты, и опять поехал в Минск. На вокзале в Минске я узнал, что ходит пассажирский поезд до Бреста. Я решил двигаться в западном направлении на любых попутных поездах. В Бресте военный комендант мне сказал, что дальше пассажирские поезда не ходят, но можно поехать на товарном поезде, правда, и они ходят редко и то по пять, шесть вагонов со срочными грузами. Таких, как я, в основном отпускников, возвращавшихся в свои части в Польше и Германии, было несколько человек. Мы решили держаться вместе и вскоре подкараулили отходящий товарняк, и залезли в один из вагонов. Поезд тронулся, но вскоре остановился перед мостом через реку. Это была государственная граница, впереди Польша. Пришел пограничный патруль — проверка документов. В моем документе было четко указано —Берлин, а у моих попутчиков в отпускных билетах фигурировали только номера воинских частей, а где эти части дислоцировались, пограничники, естественно не знали, и их всех сняли с поезда.

Я остался один, и так и ехал до Варшавы, поезд нигде не останавливался. Что меня поразило в дороге, так это большое число советских солдат, мелькавших вдоль всего железнодорожного полотна. В Варшаве меня ждало еще одно разочарование: поездов на запад, кроме товарных, не было. В Варшаве было много советских солдат и офицеров. У меня несколько раз проверяли документы, но магическое слово «Берлин» производило впечатление и на этих проверяющих, и мне посоветовали и дальше ехать на таком же товарном поезде, на котором я приехал, и даже показали пути, где такие поезда формируются. Вскоре я уже ехал в гордом одиночестве на открытой платформе, завернувшись в дяди Сережин полковничий плащ (конечно, без погон), который накануне отъезда принесла мне тетя Таня. Через несколько часов довольно быстро ехавший поезд довез меня до города Лодзь, где к моему удивлению сохранился вокзал, и к нему время от времени подходили пассажирские поезда. На вокзале была советская военная комендатура, куда я и обратился. После очередной проверки документов мне сказали, что пассажирский поезд на Берлин отходит вечером. Мне выдали билет на этот поезд и сказали, что посадка начинается за полчаса до его отхода по расписанию.

У меня оставалось несколько часов, и я решил размять ноги, посмотреть на этот польскй город — первый иностранный город, который я видел. Я сел на трамвай, который проходил по вокзальной площади, заполнил его номер и поехал на нем в город. Разрушений в городе было немного, во всяком случае меньше, чем в Орше, а с Минском даже сравнивать было нельзя. Кондуктор объявил остановку, я понял, что это зоопарк. Я вышел и вскоре действительно попал в зоопарк. Увидев форму советского офицера, ни в трамвае, ни при входе в зоопарк никто у меня билета не спрашивал. Я побродил по территории зоопарка, посмотрел на нескольких отощавших зверей и начал спрашивать далеко ли до центра города. Когда я спрашивал по-русски, мне никто не ответил; тогда я сконструировал несколько фраз на немецком, и мне любезно показали, как туда добраться. Побродив часа два по довольно хорошо сохранившейся части города, я сел в «свой» номер трамвая и приехал на вокзал.

Пассажирский поезд, сформированный из нескольких вагонов с сидячими местами типа наших дачных поездов, отправился по расписанию. Пассажиров было немного, судя по разговору, в основном поляков, но были и немцы. Несколько раз проверяли билеты и документы, но меня не трогали. Стало прохладно, и тут я вспомнил, что на товарной платформе, на которой я ехал из Варшавы в Лодзь, я оставил плащ. Но не возвращаться же!? Немного поспав, я понял, что наступило утро, и мы едем по большому, но здорово разрушенному городу. Вскоре уже по-немецки объявили, что поезд прибывает на вокзал Берлин — Лихтенберг. Я вспомнил, что мне как раз туда и нужно, вышел из вагона и поднялся по высокой лестнице на площадь перед вокзалом, увидел стоявший трамвай и несколько советских офицеров. Я спросил, как доехать до Советской военной Администрации. Мне указали на трамвай, сказали, что надо ехать на трамвае №69, показали, в какую сторону надо ехать и на какой остановке надо сойти. Я последовал этой подсказке и вскоре вышел на остановке, которую объявили, как «Карлсхорст госпиталь». Когда трамвай отъехал, я увидел ворота и двух советских солдат с красными нарукавными повязками. Я понял, что мое, почти четырехдневное путешествие, подошло к концу. Но я еще больше обрадовался, когда, подойдя ближе к воротам, увидел знакомые лица двух младших лейтенантов: Бориса Мусиенко и Сергея Мдивани. Оказалось, что они приехали в Берлин уже около трех недель тому назад. У них не было родственников в Москве, и они жили в Москве в общежитии Военного института. Общежитие им надоело, и как только они получили документы, они поехали на Белорусский вокзал, откуда в конце мая еще ходили поезда до Берлина. Доехали они с полным комфортом не то что я, мыкавшийся по трассе, пересаживаясь с поезда на поезд. Мы тогда не знали и даже не догадывались, что еще на Ялтинской конференции главы трех держав договорились встретиться в Берлине после Победы. И вот подготовка к конференции началась в начале июня, началась с перекладки железнодорожных путей по территориям Польши и Германии, где колея была Уже, чем в СССР. А ехать в Берлин во главе советской делегации должен был сам Иосиф Виссарионович, который пользовался авиацией только один раз при поездке на Тегеранскую конференцию. Везти товарища И.В.Сталина с перестановкой вагонов на тележки другой колеи никто не решался. Легче, а главное безопаснее для руководства наркомата путей сообщения, было переложить железнодорожное полотно. Вот почему поезда до Варшравы и Берлина были временно отменены.

Первые месяцы в Берлине

Мусиенко и Мдивани повели меня в центр бывшего военного городка, где находился штаб Советской Военной Администрации в Германии. Уже была создана группа переводчиков, начальником группы был назначен наш товарищ по французской группе Жолковский. Он вместе с Черняковым также приехал прямым поездом в конце мая. В группе собрались все французы из нашей группы и много англичан. После обмена приветствиями Мусиенко повел меня в центральное здание, где находился отдел кадров Администрации. Сдав предписание, я пошел с Мусиенко обедать. Он привел меня в отдельно стоящий дом, где на втором этаже была офицерская столовая, а размещалась она в том самом зале, в котором пять недель назад состоялась церемония подписания Акта «О безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии». Столовая была платной, расплачиваться надо было в оккупационных марках, выпущенных советским Государственным банком. Нашим товарищам уже выдали зарплату в этих марках, и они дали мне несколько марок взаймы. Поразило меня то, что в столовой можно было выпить водки и пива. Борис порекомендовал мне темное пиво, конечно, немецкого производства разной крепости от 6° до 24-х. Конечно, эти градусы нельзя приравнивать алкогольным, но тем не менее пиво 24-х градусов очень даже чувствовалось. Обед оказался и сытным и вкусным. После обеда Мусиенко и Мдивани повели меня к себе и пригласили разместиться у них в особняке, в котором, видимо, проживали ранее довольно зажиточные немцы. Действительно, более богатые немцы занимали особняки или, как сейчас говорят коттеджи, менее зажиточные — квартиры в 3-х — 4-х этажных домах. Можно предположить, что немцы или сами уехали из Карлсхорста или их выселили в сжатые сроки. Во всяком случае ценных вещей они не оставили, однако мебель осталась во всех домах, где хорошая, где похуже.

Наиболее дальновидные сотрудники Администрации, приезжавшие из СССР, или переведенные из действующими армии, занимали не особняки, а квартиры, обставляли их мебелью из рядом стоящих особняков. Все квартиры вместе с мебелью уже к осени были взяты на учет КЭЧем (квартирно-эксплуатационной частью) Администрации и были закреплены за занимающими их сотрудниками. Что касается особняков, то несколько позднее они также были инвентаризированы, отремонтированы, но заселены уже ответственными сотрудниками. Когда мы все прибыли в Карлсхорст выбор не был чем-то ограничен, можно было занять любую квартиру и зарегистрировать ее в КЭЧе. Так сделали Жолковский и Черняков, а также приехавшие после меня молодые супруги-переводчики английского языка Невские. Но Мусиенко и Мдивали не были столь дальновидны и заняли практически пустой коттедж, где, правда, оставались кровати и пара шкафов, а также работающий санузел на втором этаже, тогда как первый этаж был пуст, туалет и электрические выключатели были сломаны. Сейчас-то я, вроде, правильно рассуждаю, но тогда с удовольствием принял их предложение моих сокурсников.

На второй этаж особняка вела лестница, которая раздваивалась после небольшой промежуточной площадки. По обе стороны этой раздвоенной лестницы были комнаты с окнами, выходящими в сад, а между раздвоенной лестницы небольшая комната без окна, но с дверью. Мусиенко и Мдивали уже занимали комнаты с окнами, мне предложили занять третью, ту где не было окна. Я тогда думал только о том, чтобы отоспаться после ряда бессонных ночей, и тотчас принял это предложение. Мусиенко одолжил мне комплект постельного белья, и я тут же лег спать.

На следующий день я занялся обустройством на новом месте. Сначала я пошел в бухгалтерию Администрации. Туда уже проступил приказ по Администрации о зачислении меня в группу переводчиков на должность, как и всех остальных, старшего переводчика с окладом 1200 рублей. Однако здесь меня ожидало серьезное разочарование: дело в том, что всем офицерам начислялось два оклада, но второй оклад выдавался в том размере, с которого офицер прибыл в Администрацию. У меня оклад составлял 625 руб., а марки были приравнены к рублю. Вот в Берлине я и стал получать 1825 оккупационных марок. Как мне объяснили, это было сделано в интересах старших офицеров и генералов, у которых в действующей армии оклады были выше, чем на тех должностях, на которые они назначались в СВАГе. Все мои товарищи по группе на курсах Военного Института получали полностью два оклада, т. е. I2Q0 марок, так как это был первый их офицерский оклад. Конечно это было неприятно, но надо прямо сказать, что получаемых мной марок было более, чем достаточно.

Я получил положенные мне марки, включая подъемные (не помню, в каком размере), сходил в магазин, где приобрел постельное белье и ряд других предметов, необходимых на новом месте.

Как я быстро понял, никакой работы у группы переводчиков не было. Дело в том, что на Ялтинской конференции было принято решение о создании после Победы над Гитлеровской Германией четырехстороннего органа -СССР, США, Великобритании и Франции — для обеспечения согласованного послевоенного развития Германии. Этот орган, получивший наименование «Контрольный Совет», еще не начал функционировать, но уже с самого начала было ясно, что в Контрольном Совете будет много комиссий и комитетов, для плодотворной работы которых необходимы переводчики. Если переводчиков немецкого языка во время Отечественной войны было подготовлено достаточное количество, то необходимого количества переводчиков английского и французского языков для обеспечения нормальной работы создаваемого Контрольного Совета в стране не было.

Для исправления этого положения было дано указание отобрать в частях Советской армии военнослужащих, в определенной степени знающие эти языки, и подготовить их на соответствующих курсах усовершенствования для работы в Контрольном Совете. Вот под этот набор военнослужащих, более или менее знающих английский и французский языки, и попали слушатели усовершенствования, в том числе и я.

В середине июня Контрольный Совет еще не начал свою работу, в том числе и различные комитеты этого четырехстороннего органа, которые еще не были созданы. Офицершам, зачисленный в группу переводчиков, оставалось только ждать, когда заработает Контрольный Совет, и их знания будут востребованы.

Жолковский не требовал обязательного присутствия своих подчиненных в помещении, которое было выделение для группы переводчиков. Сергей Мдивани ежедневно выезжал в центр города, уже хорошо в нем ориентируясь. Он предложил мне поехать в Берлин вместе с ним. Я с удовольствием принял это предложение. После завтрака мы вышли за пределы городка, сели на уже мне знакомый трамвай №69, доехали до вокзала Лихтен-берг и спустились в берлинское метро. Линия от Лихтенберга до центра города действовала без перебоев, и мы доехали до станции Александр-платц. Эта площадь в послевоенные месяцы стала коммерческим центром города. Здесь всегда было людно, шла бойкая торговля всевозможными товарами, основными из которых были сигареты и шоколад. На площади было много немцев, как мужчин, так и женщин, как правило спекулянтов. Сигареты и шоколад поставляли на этот стихийный рынок американские солдаты и офицеры, приезжавшие на открытых джипах. Около них сразу же собиралась толпа немецких спекулянтов, буквально вырывавших из рук американцев привезенные товары. Покупали ли немцы эти товары или на что-то обменивали я так и не понял. Изредка мелькала форма советских офицеров, но они по-моему не принимали участия в торговле, а фотографировались группами у сохранившихся на площади памятников и различных статуй. В один из первых же дней я сходил на центральную улицу Берлина Унтер-ден-Линден, Бранденбургским воротам и, конечно, к Рейхстагу.

Следует сказать, что державы — победители на Ялтинской конференции поделили Германию и Берлин на четыре зоны и секторы. Однако в июне Берлин еще не был физически разделен на сектора, т.е. еще не было границ и пропускных пунктов. В то же время были созданы военные комендатуры в каждом секторе, а в советском секторе были образованы и районные военные комендатуры. Сергей Мдивани, коммерсант по призванию, уже хорошо изучил, где размещаются и чем могут быть интересны эти комендатуры. В некоторых из них были вещевые отделы, которые выдавали советским офицерам находящееся на их вещевых складах немецкое обмундирование, причем без предъявления вещевых аттестатов и каких либо других документов. Мдивани еще до меня обошел все районные комендатуры подозреваю не по одному разу и в каждой из них получал то или иное обмундирование: гимнастерки, френчи, брюки и т. д. На мой вопрос, зачем ему нужны эти вещи, он сказал, что будет их обменивать на гражданскую одежду и другие вещи. Я помог ему получить немецкое военное обмундирование, так как он уже примелькался и ему отказывали, в двух или трех комендатурах, но больше не стал этим заниматься, и он потерял ко мне всякий интерес. На следующий день я поехал в город уже один, знакомился с сохранившимися памятниками, фотографировал их.

В один из первых дней моего пребывания в Берлине я поинтересовался у «старожилов» группы переводчиков, что интересного надо обязательно посмотреть в городе. Мне посоветовали обязательно обратить внимание на то, как население разбирает завалы. Действительно, было трудно не заметить группы людей, в основном женщин, которые выстроившись в цепочку, передавали друг другу кирпичи из разрушенного участка здания. Эта операция сопровождалась неким шуршанием. Злые языки говорили, что это шуршание или шелест происходило от того, что передавая кирпич, женщина говорила «битте шон», принимая кирпич «данке шон». Стоять и глазеть на этих работяг было кал-то неудобно, поэтому я не могу — как сейчас принято комментировать события дипломатами — «ни подтвердить, ни опровергнуть» это утверждение. Но что этот метод расчистки завалов был весьма эффективным, о чем свидетельствовало довольно быстрое приведение в порядок основных магистралей города.

Кроме знакомства с городом, я почти ежедневно ездил по разным линиям подземки. В Берлине метро называли именно «подземкой», а не «метро», оно обозначалось буквой «И», т.е. «U» -«Unter-Bahn», что означало «вход в метро». В отличие от U-Bahn в Берлине действовала еще сеть поездов S-Bahn — наземные поезда — очень удобное средство сообщения между удаленными друг от друга районами города. Станции на S-Bahn были более редкими, чем на подземке, и поэтому поезда ходили быстрее, хотя и реже.

Я не только знакомился с городом главным образом пешком, но стал покупать и читать немецкие газеты. В Советской зоне произошло объединение двух партий, боровшихся с гитлеризмом: КПГ /Коммунистическая партия Германии/ и СДПГ /Социал-демократическая партия Германии/. Лидеры этих партий Вильгельм Пик и Отто Гротеволь создали СЕПТ /Социалистическая Единая Партия Германии/. Стало выходить несколько газет этой новой партии. Если я правильно запомнил их названия, это были Tagliche Rundschan и Berliner Zeitung. Когда я начал, чередуя, читать эти газеты, я ухватывал только общий смысл, но потом втянулся и скоро уже неплохо разбирался даже в самых серьезных статьях. Советские газеты «Правда» и «Известия» проступали в СВАГ на следующий день после выхода. Их можно было прочитать в помещении группы переводчиков, куда они бесплатно доставлялись, как и в другие подразделения Администрации. Можно было подписаться на эти газеты или купить в специально открытом киоске. Чтобы не отстать от жизни в стране, я покупал, в основном, «Правду» и, как делаю до сих пор, теряя драгоценное время, прочитывал газету, как говорится от корки до корки. Открылась в Карлсхорсте и библиотека. Так как, особенно по вечерам, делать было нечего, я перечитывал русскую классику и знакомился с новинками Советской литературы, печатавшиеся в «Новом мире», «Октябре», «Знамени» и других журналах.

Два раза в неделю мы с Мусиенко ходили в кино. Борис довольно прилично знал немецкий, настолько, что улавливал смысл картин, демонстрировавшихся на этом языке. Такие картины я понимал плохо, а картины на английском языке, и с немецкими субтитрами — довольно хорошо. Мы тогда впервые увидели знаменитую австрийскую картину «Девушка моей мечты» с известной киноактрисой Марикой Рок. Около главного въезда в городок размещалось два кинотеатра: один за пределами городка возле станции S-Bahn, где демонстрировались немецкие и американские фильмы, и один на территории городка, где демонстрировались советские довоенные фильмы. Программы и там и там менялись раз в неделю. Поэтому мы ходили в кино два раза в неделю. Мдивани продолжал интересоваться только сугубо коммерческими вопросами и нам компании не составлял. Мне повезло, что мои соседи не увлекались выпивками, и мы лишь изредка позволяли себе бутылочку пива в обед или ужин.

Где-то в конце июля открылась Потсдамская конференция. На нас она никак не отразилась, но в Администрации ощущалось явное оживление. Появилось много новых людей, была усилена охрана городка, тщательнее проверялись документы при входе и выходе. Немецкие газеты печатали коммюнике Конференции, а также различного рода прогнозы, скорее догадки, об ее итогах. Мы только знали, что единственный, кто остался из лидеров трех держав, был Иосиф Виссарионович, скончавшегося Рузвельта сменил Трумэна, а в середине работы Конференции Эттли сменил проигравшего в Великобритании выборы Черчилля. Итоги Конференции были опубликованы как в советских, так и в немецких газетах, и, читая и те и другие, я изучал политическую терминологию, которая помогала мне в дальнейшем уже легче понимать немецкие газеты.

Видимо, Конференция подтолкнула руководителей четырех зон оккупации, и в августе началась работа Контрольного Совета. Главноначальствующим Советской Военной Администрации в Германии был маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Он же являлся Главнокомандующим Группы Советских Оккупационных Войск в Германии. Аналогические должности в соответствующих зонах оккупации занимали Эйзенхауэр, Монтгомери и Делатр де Тассиньи. Они и стали представителями своих стран в Контрольном Совете. Местом работы Контрольного Совета было определено здание бывшего Верховного суда Германии. Оно находилось в американском секторе Берлина, представляло собой большое четырехэтажное здание с рядом больших залов для заседаний, а также служебных кабинетов, где можно было разместить представителей и сотрудников четырех держав в различных органах Контрольного Совета. Прежде всего руководители делегаций в Контрольном Совете договорились о структуре организации и ее задачах. Основным руководящим органом Совета был назначен Координационный Комитет, который возглавили заместители Главноначальствующих. С Советской стороны в Координационный Комитет был назначен маршал Советского Союза В. Д. Соколовский, являвшийся во время войны начальником штаба 1-го Белорусского фронта у Г.К.Жукова. После нескольких заседаний Координационного Комитета стали вырисовываться структура органов Контрольного Совета. Был образован целый ряд директоратов — основного звена Совета: Политический, Военный, Экономический, Финансовый и несколько других. Вскоре были назначены руководители делегаций в этих директоратах, которые стали набирать себе сотрудников для работы в этих органах Совета.