Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

В это время у нас случилось очень неприятное ЧП. Ночью из караула взвода Миши Авдеева в Ярцево сбежало пять солдат, которые вооружились автоматами и толовыми шашками. Произошло это ночью. Хватились их только утром, однако поиски по горячим следам ничего не дали. Дезертировали лучшие солдаты взвода, молодые ребята, прилично говорившие по-русски, естественно все западные украинцы. Было организовано прочесывание близлежащих к Ярцеву лесов, но и это ничего не дало. Свидетелей то же не нашли. Видимо они уехали на товарном поезде в сторону Смоленска, хорошо подготовив свой побег. Командованием батальона было принято решение заменить взвод Авдеева взводом Митлянского, а командира роты вместе со старшиной роты, представителем СМЕРШа и одним бойцом из взвода Авдеева, уроженца того района, откуда были беглецы, командировали на Западную Украину.

Миша Авдеев приехал, конечно, в ужасном виде, кал-то сразу осунулся, даже постарел, если можно так сказать, о молодом, красивом мужчине, лет двадцати-пяти, кровь с молоком, каким он выглядел до этого. Я пригласил Мишу разместиться у меня; он принял это приглашение и поселился у нас с папой.

Так как две роты были от нас передислоцированы, а штаб батальона, склады, оружейная комната и другие объекты остались в нашей деревне, караул назначался из наших двух взводов. Заступали мы на сутки вечером, например в понедельник, менялись во вторник вечером, а в среду вновь заступали на дежурство. Постов было пять или шесть, так что в карауле находилось двадцать человек, включая начальника и разводящего. В моем взводе в наряд ходили один сержант и пять-шесть солдат через день, а в Мишином взводе в караул ходили все солдаты взвода каждый раз поголовно. Мы с Мишей назначались дежурными по батальону в день, когда наш взвод заступал в караул, и все сутки находились на ногах, ночью каждые два-три часа проверяли посты, а днем проводили занятия с оставшимися от дежурства бойцами. Спать нам оставалось по восемь-девять часов за двое суток.

Через две недели вернулся командир роты со своей командой. Конечно, они никого не нашли. Результатов не дали и многочисленные телеграммы, направленные командованием бригады в различные части, где бы могли появиться дезертиры. Стало очевидным, что Мишу ждет военный трибунал. Его обвиняли в потере бдительности, в плохой организации несения караульной службы и т.д., но временно оставили его исполнять обязанности командира взвода.

Как известно, летом 1944 г. Советская армия нанесла десять решающих ударов по немецко-фашистким войскам, в частности удар по их белорусской группировке, в результате которого была освобождена Белоруссия. В конце августа пришел приказ командира бригады командировать в г. Гомель три группы саперов нашего батальона. Были назначены по группе из двух других рот, а из нашей роты больше некого было назначать кроме меня. В мою группу было отобрано двенадцать солдат и два сержанта (Жданов и Ковтун) /. Все они должны были иметь закрепленное за ними оружие, а также на группу — миноискатель, толовые шашки, взрыватели, бикфордов шнур. Нам был выдан сухой паек на трое суток и продовольственный аттестат.

На следующее утро мы на машине выехали из расположения батальона и приехали на вокзал в Ярцево к приходу московского поезда. Там мы встретились с двумя другими группами примерно того же состава, что и наша. Один из офицеров (Кузнецов) был заранее назначен старшим. Мы всей объединенной группой сели в московский поезд и поехали в Смоленск. Перед отъездом я попросил Мишу Авдеева отправить домой папу на следующее утро, а в Ярцево — Даню Митлянского встретить его и посадить на поезд. Я попрощался с папой, как оказалось навсегда.

В Смоленске мы провели часов восемь в ожидании поезда на Гомель. Кузнецов оказался очень веселым молодым человеком, хорошо игравший на гармошке (баяне, или аккордеоне — я не очень разбираюсь), очень неплохо пел современные песьи и собирал вокруг нашей группы много народа. Посмотреть на Смоленск мне не удалось, так как один отлучаться я не мог, а идти со всей группой то же не хотелось. Когда, наконец, пришел поезд, мы сели все в один вагон, который оказался дачным, т.е. только с местами для сидения. Ехали мы всю ночь. Утром прибыли на когда-то большую станцию, железно-дородный узел, где опять надо было пересаживаться еще на один поезд. Наконец мы приехали в Гомель. Город здорово пострадал, многие дома были полностью разрушены, другие частично. Мы с трудом нашли нужное нам учреждение и втроем пошли доложить о нашем прибытии. Принял нас старший офицер, майор или подполковник, удивился, что у нас три группы тогда, кал они просили две. Он быстро направил Кузнецова и другую группу в места, где требовалось разминирование, а мне велел подождать. Он долго с кем-то совещался, а затем дал мне указание возвращаться на узловую станцию (по-моему, Калинковичи) и проехать на поезде, на котором мы приехали, часа два и выйти на второй станции, где пойти к председателю райисполкома. Мы распрощались с товарищами из двух других групп и поехали по указанному маршруту. Районный центр также сильно пострадал, в основном от бомбежек, так как следов от боев не было видно.

Председатель райисполкома, очень приятный молодой человек, недавно заступивший на этот пост, не совсем понял, для чего нас прислали. Сведений о минных полях у него не было, но от наших будущих услуг он не отказался, сообщив мне, что в районном центре осталось мало целых домов, и посоветовал остановиться в деревне в семи-восьми километрах от центра, которая не пострадала. Он написал записку старшему по деревне с просьбой разместить нашу группу, а меня просил придти к нему через день для получения инструкций. Мы отправились в дорогу, и через полтора-два часа уже поздно вечером пришли в указанную деревню. Действительно, почти все дома в деревне не пострадали при наступлении Красной армии, но три дома сгорело при наступлении немцев. Жители деревни оказались весьма гостеприимными, в основном это были пожилые люди, конечно, большей частью женщины, мало молодежи и почти не было детей. В деревне осталось только три коровы, но было порядочно свиней и довольно много кур, гусей и уток, а также хлеба, в каждой избе выпекался свой хлеб, и картошки. Нас разместили по нескольким домам, по два-три человека. Я поселился с солдатом Курсиком, которого я включил в группу вместо Ващука, заболевшего накануне командировки. Западные украинцы были до войны крестьянами, поэтому они быстро нашли общий язык с местными жителями и стали помогать им по хозяйству.

Через день мы с Курсиком пошли в райцентр. Председатель райисполкома дал мне указание съездить в отдаленный лесхоз, и проверить несколько участков на наличие там мин. На следующий день я отобрал четырех наиболее опытных солдат и вместе со Ждановым поехал в этот лесхоз. Каждый день туда отправлялась бригада рабочих на лесоповал; вечером они возвращались домой, так как ночевать там было негде. Бригадир рабочих показал нам три места, где по его мнению были установлены немецкие мины, во всяком случае он обходил эти места, что было очень неудобно при работе. В двух местах мы действительно нашли несколько противотанковых мин, поставленных, видимо еще в 1941 г. Мы успели до отхода поезда подорвать их в одном месте, а через день вернулись в лесхоз и подорвали с десяток мин на втором участке. Я написал докладную командиру батальона и попросил председателя райисполкома отправить ее по назначению.

Председатель райисполкома в свою очередь попросил меня никуда в ближайшие дни с группой из деревни не отлучаться, так как вскоре, скорее всего ночью он за нами пришлет работника военкомата для оказания помощи в организации проверки документов у проживающих в двух бараках, находящихся между райцентром и нашей деревней. По его данным в этих бараках скрывается несколько дезертиров, которых надо задержать, а людей с оружием, включая милицию и военкомат, у него недостаточно. Действительно, через три дня поздно вечером к нам пришел младший лейтенант и повел нас, естественно, с оружием, к этим баракам. В течение двух часов мы помогали в проверке документов у всех находившихся в бараках, вернее мы никого не выпусками из бараков, а милиционеры занимались проверкой документов. Они увели с собой четыре человека, поблагодарив нас за оказанную помощь.

В следующий раз мы поехали на поезде в другой конец района, где тоже обнаружили несколько оставшихся противотанковых мин, оставленных кем-то из наших предшественников. Мы ездили туда также небольшим составом. Подрывал мины младший сержант Ковтун. При подрыве одной из последних мин мы все отошли в ближайший лес и спрятались за деревьями. После взрыва я увидел летящий в нашу сторону небольшой предмет, как потом выяснилось откуда-то взявшийся кусок дерева размером примерно 5x5 см. Его полет уже был на излете, когда из-за дерева выглянул самый молодой в моем взводе солдат, и этот кусок попал ему в грудь, оставив здоровый синяк. Молодой солдат, а он был самый спокойный во взводе, хорошо знал русский язык, очень умело разминировал, хорошо занимался — упал без сознания. Мы привели его в чувство и, когда он почувствовал себя лучше, повели его на станцию. Недалеко от станции находилась больница. Дежурный по больнице осмотрел молодого солдата и посоветовал мне оставить его на несколько дней в больнице. И согласился, и мы оставили его в больнице. Каждый день Жданов, Ковтун и я по очереди ездили к нему. Скоро ему стало лучше, и нам разрешили его забрать. Откуда взялся тот кусок дерева, я до сих пор не могу понять! Но все закончилось благополучно, показав всем нам, и прежде всего мне, как надо быть осторожным и как надо себя вести в подобных ситуациях.

Курсик и самый пожилой во взводе солдат по фамилии Зима стали меня

уговаривать съездить к ним на родину в северно-восточную часть Западной Украины, которая, как они узнали, находится довольно близко от нас: несколько часов до узловой станции на севере Украины, а затем три часа до места их проживания. Позднее, с возрастом и жизненным опытом, я, конечно, никогда бы не пошел на эту авантюру, но тогда я плохо понимал, а вернее совсем не понимал, чем мне это может грозить. Я дал им согласие, пошел в райисполком и попросил председателя выписать мне и двум сопровождающим командировку в указанную область и район Западной Украины, где я якобы должен получить подрывные материалы, которые у нас закончились. Он без звука выписал мне командировку на бланке райисполкома с гербовой печатью.

На следующий день мы втроем поехали на родину Курсика и Зимы. Нам повезло с поездами и мы довольно быстро доехали до нужной нам станции. Встретил нас родственник Курсика. Оказалось, что все солдаты сразу же по приезде в белорусскую деревню стали переписываться со своей родней, и Курсик сообщил о нашем приезде. Курсик и Зима жили километрах в пятнадцати друг от друга. Мы высадили Зиму, зашли к нему, познакомились с его женой, выпили по стопке самогона, а я в первый раз выпил более крепкий напиток, чем портвейн «три семерки», и поехали к Курсику. Надо сказать, что оба солдата жили не богато, но и не бедно: у каждого из них было по корове и поросенку, а у одного из них даже ульи. Мне отвели небольшую комнату, и три дня кормили и поили на убой, в одних из дней зашел представитель КГБ по району и поинтересовался кто мы и откуда, выпил с нами и ушел. Командировка была на пять дней. В первый же день после нашего приезда я послал Курсика в милицию для регистрации нашего приезда. А накануне нашего отъезда послал его пойти сняться с учета. Курсик вернулся и сообщил, что в милиции попросили придти меня. Я пошел, ничего хорошего от этого визита не ожидая. Действительно, местным органам не могло не показаться странным, что лейтенант с двумя солдатами пожаловали в Западную Украину по командировочному удостоверению райисполкома Гомельской области Белоруссии. Меня встретил оперативник, который заходил к Курсику за два дня до этого. Он попросил рассказать, что мы тут делаем. Я не стал выдумывать и честно рассказал о том, как все получилось. После этого он отдал мне документы, включая командировочное удостоверение, сказав, что принимает во внимание мою молодость, отсутствие опыта и честный рассказ, не хочет портить мне жизнь, но рекомендовал больше так не поступать. Уверен, что эта авантюра послужила мне уроком на всю жизнь.

Когда мы вернулись в «свою» деревню, то оказалось, что ко всем моим солдатам приехали жены, многие с детьми. Все они все время переписывались с родными, написали им, где их искать, и встретили их на следующий день после нашего отъезда. Свидание с женами и детьми, хотя и сопровождалось распитием привезенной самогонки, прошло мирно, без эксесов. Вскоре родственники уехали, а мы начали готовиться к отъезду.

Каждую неделю я через райисполком отправлял в свой батальон доклад о проделанной работе, и, хотя после двух первых выездов, разминирований мы не проводили, но выезжали в ряд отдаленных населенных пунктов района на выделяемом нам автотранспорте, и обследовали подозрительные участки, на которых местные жители опасались проводить сельскохозяйственные работы. Мои отчеты в батальоне получали, а однажды в начале октября в райисполком пришла телеграмма в мой адрес, где сообщалось, что батальон передислоцирован в район города Орша, и указывался новый адрес. Так как я брал с собой на разминирование и разведку минных полей всего пять-шесть человек, остальные решили построить сгоревшие избы. Строительное материалы погорельцами были припасены, оставалось поставить дома, а, так как западные украинцы были хорошими плотниками, а двое из них и отличными печниками, то за полтора месяца они построили два дома и начали строительство третьего. За это всех нас деревня взяла на свое довольствие, в том числе и нас с Ковтюхом и Ждановым.

Мы уже были готовы к отъезду. Я в последний раз сходил в райцентр к председателю райисполкома. Мы сердечно попрощались, выпили по хорошей рюмке. Когда я наметил наш отъезд на следующий день, в деревню пришел старший сержант Толмачев и вручил мне предписание командира батальона возвращаться в часть. Толмачев оказался сыном заместителя командира батальона по политчасти, который недавно закончил школу сержантов, и был направлен в наш батальон, где, естественно, был зачислен в штаб. Он оказался неплохим парнем, провел с нами один день, поучаствовал в проводах, а провожало нас все население этого небольшого белорусского села. Поезд уходил в полночь, и мы еле на него успели. На узловой станции, на которой мы должны были пересесть на другой поезд, я направил в продпункт Жданова и двух солдат. Там удивились, что мы не получали продуктов по аттестату около полутора месяцев, но так как в последний раз мы получали сухой паек именно у них, выдали положенное питание на два или три дня и закрыли аттестат… думаю, они не прогадали.

Батальон размещался в специально отстроенном после освобождения от немцев военном городке. В нем были добротные казармы и домики для офицеров. В сентябре все солдаты и большая часть сержантов были отправлены на фронт. Их сопровождала группа офицеров и сержантов. Возглавлял группу майор Толмачев. В группу были включены Даня Митлянский и мой помком взвода Калинин. Среди будущих фронтовиков оказался и мой ординарец Ващук. На фронте он был ранен, демобилизовался и по приезде домой прислал мне очень теплое письмо. Малинин то же попросил оставить его во фронтовой части. В группе остались одни офицеры, и майор Толмачев повез их обратно через Москву. Так Даня побывал дома. Бригада только начала пополняться новыми солдатами, на этот раз из Белоруссии. В нашем батальоне новых солдат еще не было, но уже было зачисление несколько новых сержантов. Меня командование батальона приняло нормально, даже не пожурив за долгое отсутствие (оказалось, что две группы, с которыми мы уезжали во главе с Кузнецовым, вернулись через полторы недели после отъезда).

Через несколько дней после возвращения меня вызвали в штаб батальона и вместе с тремя сержантами направили в город Орша в распоряжение коменданта города. Расположение батальона было примерно километрах в пятнадцати от города. Мы довольно быстро прошли это расстояние, нашли военную комендатуру, где нам выделили восемь или девять солдат и приказали посменно осуществлять патрулирование города. Орша все еще считалась прифронтовым городом, хотя линия фронта была уже очень далеко, так как вся территория республики была освобождена. Однако в городе были случаи грабежа и даже убийств. Особенно опасным считался район центрального рынка. Сержантам и солдатам выдали автоматы, у меня был мой пистолет. Нас разместили в большом помещении в доме недалеко от военкомата. Я разбил своих новых подчиненных на три группы, составил график дежурств, и мы приступили к выполнению задания.

Надо сказать, что особых событий в городе не происходило, но появление наших групп с автоматами и красными повязками внушало уважение, особенно это наблюдалось на рынке, где часто появлялись подозрительные личности, которые мы доставляли или в комендатуру (одетых в военную форму, но не имеющих соответствующих документов) или в милицию. Столовались мы в комендатуре, зарплату мне выдавали там же. Я периодически патрулировал вместе со своими подчиненными, но старался не вмешиваться в их действия, а они быстро приноровились к этой работе и выполняли ее хорошо. Так прошло два с половиной месяца.

Однажды в двадцатых числах января уже 1945 угода в город пришел посыльный с распоряжением мне срочно прибыть в батальон. Мы тут же вмести с посыльным пошли в расположение части, где мне показали телеграмму от мамы о смерти папы, заверенную врачом. Мне выписали отпускной билет на пять суток, и я пошагал обратно в Оршу. Поезд в Москву ходил только раз в день. Это был проходящий поезд из Минска, всегда полностью заполненный пассажирами так, что проводники даже не открывали двери вагонов. Бывая на вокзале, я знал об этом, поэтому быстро сориентировавшись, узнал, что в сторону Москвы отправляется товарный поезд, и устроился на одной из площадок товарного вагона. Ехать было очень холодно, но хорошо, что поезд шел почти без остановок и уже через несколько часов прибыл в Смоленск, я дал телеграмму домой о своем приезде. От Смоленска в Москву ходило уже два или три поезда. Шла строгая проверка документов, но у меня все было в порядке, и я получил место на первый же поезд, правда шел он до Москвы более суток. На Белорусском вокзале меня встречала мама, но к этому времени палу уже похоронили.

Похоронили папу на Донском кладбище. Я поехал туда, нашел могилу, но позднее ни мама, ни я не могли вспомнить, где она находится. И до сих пор не знаю, и узнать невозможно, так как во время войны учета погребенных не велось. После возвращения из Ярцево папа чувствовал себя лучше, но в начале января простудился, простуда переросла в воспаление легких. В то время воспаление легких лечилось с трудом, и через несколько дней папы не стало. Несколько раньше умерла и Прасковья Ивановна, которая была членом нашей семьи, и которую я знал с пеленок.

Так как я израсходовал уже более двух суток из предоставленных мне пяти, на следующий день пришлось возвращаться. На вокзале к военному коменданту была длинная очередь, но мне повезло, и я довольно быстро получил билет на единственный поезд, отходивший на следующий день. Попрощавшись с мамой и бабой Лютей, как потом выяснилось совсем ненадолго, я поехал обратно в Оршу. Прибыв в часть, я получил приказ принимать свой третий взвод, куда уже были определены солдаты, призванные на этот раз из Белоруссии, а также сержанты, окончившие школу младшего командного состава, правда в основном с пяти — семиклассным образованием и слабо знавшие саперное дело. Целыми днями мы занимались по утвержденному плану, в основном искусству разминирования. Где-то в конце марта офицерский состав собрали в клубе бригады и объявили, чтобы готовились к работам по Подрыву льда на реках области, где начался ледоход, и скопление льдин угрожало снести ряд страгически важных мостов. Каждой роте и взводу были установлены участки реки, на которых надо было произвести взрывы льда так, чтобы лед не мог свободно пройти между опорами. Было приказано отобрать по несколько человек из взвода, которые уже были достаточно подготовлены для производства взрывных работ. Таким образом, во взводе, когда мы прибыли к месту производства работ, оставалось десять человек: сержанты и несколько наиболее смекалистых солдат. Нам была определена последовательность производства подрывных работ, и на следующий день мы подорвали лед ниже и выше по течению указанного нам моста, освободив тем самым прохождение льдин между опорами моста. Так как все офицеры батальона строго выполняли установленные правила выполнения работ, никаких ЧП не произошло, а мосты не пострадали от ледохода.

Поворот в службе благодаря знанию иностранного языка

Когда мы вернулись в расположение части, меня вызвали в штаб бригады и вручили обходной лист и предписание прибыть в штаб округа. Что и почему никто мне ничего не объяснил, думаю, просто не знали. Я сдал пистолет и то небольшое имущество, которое за мной числилось, получил денежный, вещевой и продовольственный аттестаты, а также запечатанный пакт с личным делом, и пошел уже знакомой дорогой в Оршу, на вокзал.

С посадкой на Минск было легче, чем на Москву, и я попал на первый же поезд, правда почти все время ехал стоя, гадал куда и почему меня переводят.

Приехав в Минск, я увидел разрушенный город, пострадавший гораздо больше, чем ранее виденные мной Гомель и Орша. Белорусско-Литовский военный округ размещался в одном из уцелевших домов. Довольно быстро я нашел нужный мне кабинет и доложил о прибытии в распоряжение округа. Принявший меня капитан быстро нашел нужную бумагу, поинтересовался какие у меня отношения с иностранными языками, и сообщил мне, что направляюсь в Москву на курсы усовершенствования иностранных языков. Он выписал мне новое командировочное удостоверение, где было указано, что я должен прибыть такого-то апреля в Военный Институт Иностранных Языков, и указан адрес института. Конечно, я очень обрадовался такому повороту в своей судьбе, правда, не мог понять, как я оказался в том списке, который был на столе капитана. Главное, что я, по-видимому закончил с разминированием и подрывными работами, и еду домой, в Москву, к своим родным. На этот раз я сразу же попал на московский поезд, и даже смог занять нормальную полку. Телеграммы домой я давать не стал, и объявился неожиданно для мамы и бабы.

Конечно, они очень обрадовались, и мы долго сидели, обмениваясь новостями. Наступил день, назначенный мне для прибытия к новому месту службы. Указанный адрес — Танковый проезд — ничего ни мне, ни маме не говорил, но мама нашла на работе карту Москвы и рассказала мне, как туда надо ехать. Оказалось, что Танковый проезд находится не так уж далеко от нашего дома. Надо ехать по нашей линии метро от Арбатской площади до Бауманской, а затем несколько остановок на трамвае №№43 или 45. Я оделся в форму и поехал по указанному адресу, взяв с собой пакет с личным делом, который так и не распечатали в штабе округа.

На проходной мне показали, где находится отдел кадров. Там достали мое личное дело, нашли в одной из анкет место, где я писал о знании иностранного языка, а писал я, что читаю и объясняюсь по-французски, и

направили меня в один из корпусов, где размещались курсы усовершенствования. Меня принял старший лейтенант, оказавшийся преподавателем французского языка Константином Константиновичем Парчевским. Он заговорил со мной по-французски. Я, конечно, также ответил ему по-французски, кратко рассказал о себе, об учебе, о службе в инженерных войсках. Он попросил меня прочитать вслух какую-то статью из газеты и главу из книги и перевести. Для меня это было очень просто, так как понимал я, читая по-французски, практически всё, а вот говорил я с ошибками, хотя почти без акцента, а вот грамматики языка совсем не знал. Закончив собеседование, Парчевский мне сказал, что набираются группы для двух-, четырех- и шести-месячных курсов. Он определяет меня в двухмесячную группу, которая начала заниматься, велел мне получить институтский пропуск и приходить на занятия со следующего дня.

На следующий день я пришел на занятия. Занятия вел К. К. Парчевский. Нас, слушателей — если не ошибаюсь — было девять человек: две дамы лет по тридцать пять, Жаловский и Черняков — преподаватели филологического факультета Киевского университета, Борис Мусиенко, окочивший в Харькове институт иностранных языков, Сергей Мдивани, грузинский еврей, то же закончивший ВУЗ в Грузии. Было еще два или три слушателя, которые вскоре были отчислены, так как не прошли анкетную проверку. Я был среди них самым молодым и только со средним образованием. Офицеров в группе не было, большинство было рядовыми, несколько человек в сержантских погонах. Видимо, их всех призвали в армию после освобождения Украины, хотя вроде в оккупации никто из них не был.