Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Студент строительного факультета МИИТа

Сразу стал вопрос о выборе ВУЗа. К сентябрю все вступительные экзамены были давно закончены, но «аттестат отличника» позволял мне подать документы и быть зачисленным в любой ВУЗ. С 6-го класса меня интересовала химия, недаром мы со Славой Калашниковым регулярно ходили на химический факультет МГУ, где преподавала наша учительница химии. До сих пор не могу сам себе объяснить, почему я вдруг решил поступить в Московский Институт Инженеров Железнодорожного Транспорта, да еще на строительный факультет, хотя не только к строительству, но даже просто к черчению, у меня душа никогда не лежала. Видимо повлияла биография мужа тети Тани Сергея Александровича Бернштейна, который окончил этот институт и именно этот факультет, построил целый ряд мостов, а буквально незадолго до войны защитил докторскую диссертацию, получил звание профессора, был назначен заведующим кафедрой в танковой академии и стал полковником. Другого объяснения моему поступку я не вижу. Но дело было сделано, я стал студентом МИИТа. Институт был расположен в районе театра Советской армии, т.е. довольно далеко от дома, добираться надо было на нескольких трамваях. В здании МИИТа, кроме факультетов и кафедр самого института, был размещен Ленинградский Институт Железнодорожного Транспорта, эвакуированный в Москву. Студентов было много, в основном девушки. Все понимали, что все ребята в 1943 г. будут призваны в армию. Кроме известных по школе предметов /физика, химия, иностранный язык, черчение/ изучали и новые предметы: дифференциальное исчисление, начертательная геометрия, марксизм-ленинизм. Обучение состояло из лекций, семинарских занятий, проводившихся в группах по 10—15 студентов. В школе мне математика девалась чрезвычайно легко, здесь же дифференциальное исчисление давалось мне с большим трудом.

Однако самое главное, в эти месяцы было питание. В нашей семье было 2 служебных и 4 /вместе с тетей Пашей/ иждивенческих карточки, на которые выдавали только хлеб — 500 г — по служебной и 400 г — по иждивенческой карточке. Других продуктов по карточкам не выдавалось, хотя в карточках были талоны, и на сахар, и на мясо, и на крупы, и на масло. На рынках ничего не было или продавалось очень дорого. Со мной в группе учился парень из Серпухова, он был намного старше остальных студентов, был ранен на фронте, он говорил, что на рынке в Серпухове все продукты значительно дешевле, чем в Москве, а также можно поменять на продукты вещи в хорошем состоянии. Он сам ездил в Серпухов почти на каждый выходной день, но у него был пропуск для этих поездок, в то время выезд из Москвы и въезд в Москву был строго ограничен, и без пропусков никого не выпускали и не впускали, и никакие прописки или другие подобного рода документы не принимались во внимание. Этот студент сказал, что поехать в Серпухов все же возможно, если приехать на станцию Москва-Каланчевская за пару часов до отхода поезда с Курского вокзала и залезть на верхнюю третью полку, то можно проехать на ней до Серпухова, так как контроль осуществляется только при посадке, и контролеры во время движения поезда на верхние полки внимания не обращают. Еще один студент и я приняли решение рискнуть и отправились в путь в ближайшую субботу. До Серпухова мы добрались благополучно, если не считать того, что при выходе надо было предъявить документы, которых у нас не было, но мы были молоды и сумели перелезть через заграждение. Переночевали мы у нашего серпуховского приятеля, а рано утром пошли на большой рынок, где продавали, покупали, меняли и т. д.

Мама дала мне несколько неплохих вещей женской одежды, а также сохранившиеся каким-то чудом две полировки, пожалуй, это был самый ходовой товар, и к четырем часам дня мы вернулись в дом серпуховского товарища в принципе довольные добытыми продуктами (несколько буханок хлеба, немного крупы и сала). Поезд отправлялся в 6 часов вечера. Опять контроль, и очень строгий. Наш серпуховской товарищ подвел нас к мужскому туалету и показал, что если вылезти через окно, то попадешь в ту часть туалета, который имеет выход на перрон. Мой товарищ тут же полез в окно и спокойно вышел на перрон, где уже стоял наш состав. Я же, более толстый и менее спортивный, с большим трудом пролез в довольно узкое окно. Когда вылез, то… оказался в объятиях милиционера, который провел меня в отделении милиции. Там я предъявил паспорт с московской пропиской и студенческий билет, но это не произвело на милиционеров никакого впечатления. Больше часа я просидел в милиции, не зная, что же решит милицейское начальство. Видимо и милицейское начальство не знало, что со мной делать. Минуты за три до отхода поезда меня провели к поезду, и что-то сказав проводнику, впихнули в поезд. Однако на этом мои приключения не закончились: пришли контролеры и, не увидев у меня билета, высадили на первой же остановке. Это была станция Гривно, на которой стоял воинский эшелон. За ночь мороз усилился, и я здорово замерз. Вышедшие покурить солдаты посадили меня к себе в вагон, и я доехал с ними до последней станции перед Курским вокзалом, откуда добрался до дома. Привезенные продукты помогли продержаться несколько дней, но больше я в такую авантюрную поездку не поехал. К тому же надвигалась экзаменационная сессия. Надо было сдавать зачеты, а затем экзамены. Я сдал на «отлично» три экзамена: химию, иностранный язык, уже не помню какой, но только не французский, так как преподавателя французского языка на кафедре иностранных языков не было, и экзамен по марксизму-ленинизму. В то время на лекциях и семинарах по этому предмету изучались только работы товарища И. В. Сталина. Особенно хорошо надо было знать речь И. В. Сталина 3 июля, его речь на историческом параде на Красной площади 7 ноября 1941 г. Что же касается других экзаменов дело обстояло хуже. По начертательной геометрии надо было сначала сдать зачет, т.е. сделать и защитить чертеж по индивидуальному заданию, и я практически весь январь просидел над этим чертежом. Я никогда не был хорошим чертежником, хотя имел «пять» по черчению. О сдаче экзамена по дифференциальному исчислению и по физике я и не мечтал, так как этими предметами не занимался, почти не ходил на лекции, не посещал семинары и лабораторные занятия. Вообще в то время я задумался о том, зачем и почему я поступил в этот институт, ведь никакого влечения к железнодорожному транспорту и строительству я не испытывал, и завидовал Славе, который целеустремленно поступил на химический факультет МГУ.

Главное, зимой 1941—42 гг. было питание, и я посвящал продовольственным вопросам практически все время. Я узнал, что в районе Белорусского вокзала на левой стороне Ленинградского проспекта, напротив часового завода, работает столовая при фабрике-кухне. В этой столовой можно было пообедать за небольшую плату. Столовая открывалась в 12.00, обедов хватало человек на восемьдесят. Поэтому надо было приезжать туда не позднее половины двенадцатого. Хлеба в столовой не давали, и выносить еду из столовой выносить было нельзя. По вечерам раза два в неделю я ходил в Филиал Большего театра, брал билет на галерку, прослушал по несколько раз весь оперный репертуар театра, а в антракте шел в буфет, где продавались бутерброды с колбасой, а иногда даже с красной икрой. В Москве продолжались воздушные тревоги. Единственный раз, когда я попал в бомбоубежище, был как раз при возвращении из театра, когда милиция всех отправляла в метро на Арбатской площади. Вообще же все мы в бомбоубежище не ходили и пережидали бомбежки дома. Гитлеровцы бомбили Москву все реже и реже, и жители уже меньше боялись ночных бомбежек.

В ноябре 1942 г. нашу семью постигло большое горе: 16 ноября скончался дедя Сережа, как тогда говорили от «грудной жабы», видимо от инфаркта. Умер он без мучений, утром, практически во сне. В первый раз в жизни я видел мертвого человека, да еще родного. Похороны взял на себя музей Бахрушина. Похоронили дедю на семейном участке, на Ваганьковском кладбище, было много народа, в основном из театрального мира. Мама всеми силами поддерживала бабу Лютю, которая ужасно переживала.

Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 2

Призыв в армию

В начале февраля я уже, практически, закончил чертежи по начерталке, и 12 февраля подчищал чертеж, когда где-то в полдень пришел молодой парень и вручил мне под расписку повестку военкомата.

В полученной повестке мне предписывалось явиться в военкомат в тот же день. Там находился призывной пункт. Дома была только баба Лютя. У меня уже был собран небольшой рюкзак с необходимыми вещами. Я сразу же собрался и пошел по указанному адресу — в здание Фрунзенского райкома партии, где и размещался призывной пункт. Там я прошел медицинскую комиссию, где было велено постричься под машинку. Тут же на призывном пункте была организована стрижка призывников. Я было занял очередь, но заглянул в «парикмахерскую», где с головы недалеко от входа сидевшего парня падали его длинные волосы и большое количество, как я понял, вшей, хотя я и видел этих насекомых в первый раз в жизни. Я побежал в парикмахерскую на Арбате, которая продолжала работать. Постригшись, я вернулся на призывной пункт и предстал перед призывной комиссией, где мне сообщили, что я призван в Красную армию и направляюсь для прохождения службы во 2-ое Московское пехотное училище. Вскоре нас, человек двадцать, построили и повезли на грузовике в район Фили, где размещалось училище. После войны в зданиях итого училища было организовано Московское суворовское училище.

В тот же вечер нас отвезли в Центральные бани, где забрали нашу гражданскую одежду и выдали военную форму. Как и всем другим ребятам, мне выдали положенное обмундирование, в том числе ботинки и обмотки. Никто нам не объяснил, как обращаться с обмотками. Ботинки мне достались слишком узкие для моей широкой ноги, и, когда я надел неумело намотанную портянку, то оказалось, что они здорово жмут. Но, конечно, никто менять ботинки мне не позволил. Выйдя из бани, я сумел позвонить из автомата домой и рассказать, куда меня определили.

Попал я в роту минометчиков, в которой готовили командный состав для минометных частей. Со мной во взводе были ребята моего года рождения, в большинстве из Москвы, но были ребята и из других областей. Со средним образование был, по-моему, только я один. Курсанты были распределены по расчетам. Несколько расчетов создавали взвод. В расчете было 4 человека: командир и три курсанта, которые в походах должны были нести три части восьмидесяти двух миллиметрового миномета — основного миномета пехотных частей. Мне досталась плита — самая тяжелая часть миномета. Правда, нести ее на спине было удобно, чем две других части: ствол и опору; конечно, по весу они не такие тяжелые, как плита, но нести их в походе было очень неудобно.

Кроме обязательной строевой подготовки мы изучали материальную часть миномета и тренировались в быстрой разборке и сборке. Потом начали готовиться к стрельбе, изучали, как рассчитывать попадание в цель, несколько раз нас поднимали ночью по тревоге, и мы совершали марш-бросок по I5—20 км. В один из таких походов я плохо надел ботинки и до кровяных мозолей стер ноги. Меня освободили от занятий на несколько дней.

Через несколько дней после зачисления в училище на торжественной линейке мы приняли присягу.

Пребывание в пехотном училище мне запомнилось одним ЧП, которое произошло с моими командирами. Раз в неделю нас возили в баню, как правило, в Центральные бани. Во время одного из таких выездов наш помощник командира взвода и старшина роты вместе с двумя другими старшинами рот решили погулять и прибыли в училище на два часа позднее нас, курсантов. Опоздание более, чем на два часа квалифицировалось как дезертирство. Была организована выездная сессия военного суда. В клуб, где проходило заседание суда, было собрано более 800 курсантов, наш взвод и рота были представлены в полном составе. Суд признал всех четырех виновными, лишил их воинских званий и приговорил каждого из них к семи годам заключения с заменой штрафным батальоном. Конечно, это произвело на нас, курсантов, большое впечатление.

По воскресным дням занятий не было, и было разрешено посещение родственников. Так как училище находилось в городе, и до него можно было доехать даже на трамвае, два или три раза приезжала мама, а папа приезжал каждое воскресенье, и вскоре я понял, что папа написал письмо и ходит в городской военкомат с просьбой перевести меня в другое училище, более близкое выбранной мной специальности. Как не странно, но его просьбу удовлетворили и в начале апреля он приехал с документами из Горвоенкомата, в которых предписывалось произвести со мной расчет и под ответственность отца перевести меня в Московское военно-инженерное училище. Мне выдали мою гражданскую одежду, в которой я поступил в училище, а я сдал обмундирование.

Курсант военно-инженерного училища

Новое училище размещалось в Московской области в поселке Болшево, куда ходят электрички с Ярославского вокзала. Мы заехали на несколько часов домой и поехали на новое место службы. Мы довольно быстро нашли училище, и папа сдал меня соответствующим начальникам. Меня поместили в отдельно стоящий домик, служивший в училище карантином. Там уже было три или четыре человека в форме рядовых.

Комиссия под председательством начальника училища состоялась в штабе училища через несколько дней. Председательствующий задал мне несколько вопросов. Одним из первых был вопрос о том, кем я прихожусь академику Панкратовой? Хорошо, что мама мне как-то сказала, что мама Уника, Анастасия Викторовна, дружит с Анной Михайловной Панкратовой, известным историком, одним из двух академиков по истории СССР, членом ЦК партии. Я не растерялся и сказал, что это моя тетя, и понял, что моему переводу в это училище помогло не столько папино ходатайство, сколько просьба А.М.Панкратовой, которую попросила об этом Анастасия Викторовна. Начальник училища сказал, что училище готовит не строителей, а саперов, и хотя курсантов учат и строительному делу, но главное направление подготовки — подрывное дело, т.е. минирование и разминирование, и поинтересовался, как я к этому отношусь. Я подтвердил свое желание учиться в этом училище.

Меня зачислили в 3-ю роту, которая занимала второй этаж одного из корпусов. Основным помещением была казарма. В левой ее части, ближе к входу стояли двуярусные кровати, остальное пространство было занято одноярусными кроватями. Они стояли рядом по две кровати с проходом между ними, где размещались две тумбочки и один стул, рота была уже полностью укомплектована. Меня определили во второй взвод, из четырех. На двуярусных кроватях был размещен первый взвод. Командиром одного из отделений был сержант Кавтарадзе, как я понял, имевший «мохнатую руку» где-то наверху. Он занимал нижнюю кровать в конце ряда у окна. Так как в двух рядах, где размещался второй взвод, все места были заняты, те меня разместили на верхней кровати над Кавтарадзе. Помощником командира взвода был старший сержант Путилин. Он занимал первую кровать в третьем ряду рядом с довольно широким пространством для построения роты, отделенным от казармы колоннами. С другой стороны размещения роты находились довольно большая туалетная и оружейная комната, а напротив — просторная Ленинская комната.

Командиром третьей роты был старший лейтенант Гаркуша, а командиром первого взвода лейтенант Дятлов. Он же исполнял обязанности командира второго взвода. Командир роты присутствовал на мандатной комиссии и, видимо, дал согласие на зачисление меня в свою роту. Поэтому, когда меня привели в помещение роты, когда я представился ему и лейтенанту Дятлову, они минут двадцать подробно расспрашивали меня о моей учебе и общественной работе. Мне показали мое спальное место и направили к помощнику командира взвода, которому я и доложил о моем зачислении во взвод. Как я вскоре понял, это был довольно ограниченный парень, чуть старше меня и очень гордившийся своим положением. Командирам Отделения оказался сержант Минаев, мужчина лет тридцати с высшим образованием, стремящийся выслужиться перед начальством.

Состав курсантов первого взвода резко отличался от состава второго; большинство курсантов первого взвода были возрастными, т.е. там было мало мальчиков-призывников семнадцати лет, которые все попали в третий и четвертый взводы. Среди курсантов первого взвода было несколько тридцатилетних мужчин с высшим образованием. Особенно запомнился курсант Кузнецов, перенесший блокаду Ленинграда. Правда, и во втором взводе, кроме Минаева, был инженер-мостостроитель Радзинский.

Здесь надо остановиться на двух курсантах-художниках. В нашем, втором взводе был Миловидов. Мы его редко видели на занятиях, так как все время, отведенное на занятия, он работал в казарме, разрисовывая ее стены, в результате уже через полгода стены казармы были очень красиво расписаны картинами российской природы. Особенно красиво была оформлена ленинская комната. После завершения этой работы наша казарма стала обязательным объектом для посещения различного рода комиссий и отдельных должностных лиц, постоянно приезжавших с контрольными функциями. Вторым курсантом-художником был Даниил Митлянский, курсант первого взвода. Он страшно ревновал Миловидова, который первый предложил командиру роты расписать стены казармы и Ленинской комнаты. Вскоре после моего зачисления у командира роты родилась идея: выпускать красивую ротную стенгазету. Он явно запомнил мой доклад в первый день моего прихода в роту, когда я рассказал, что был редактором стенгазеты, и пригласил Митлянского и меня, поручив нам воплотить в жизнь его идею. Мы с Даней Митлянским дали свое согласие и сразу же приступили к выпуску стенгазеты к 1 мая. Даня оформил два ватманских листа, красиво разрисовав их лозунгами и рисунками, оставив места для заметок. В течение нескольких дней я беседовал с командирами всех четырех взводов, а также с рядом младших командиров и курсантов. При этом я не настаивал, чтобы они писали заметки, а просил высказать пожелания, о чем бы они хотели рассказать в газете. После этого я сам написал передовую и пять-шесть заметок по различным вопросам жизни роты и взводов, согласовав их с теми, с кем я беседовал, и за чьей подписью помещалась заметка. Даня красивым почерком вмонтировал эти заметки в газету. Получилось очень красиво и политически выдержано. Командиру роты понравилось. Особенно порадовало его присуждение газете первого места политотделом училища. Мы с Митлянским получили внеочередные увольнения на одни сутки и незамедлительно воспользовались этим разрешением и съездили домой. На всем протяжении нашего пребывания в училище мы продолжали выпускать газету и получать увольнительные для поездок домой.

Я до сих пор не могу понять, как формировался в роте младший командный состав. Так, старшиной роты был мужчина лет сорока, фронтовик, где получил звание старшины. Я называю воинские звания «старшина», «сержант» и другие, которые были введены вместе с введением погон во второй половине Отечественной войны. Так вот, наш старшина производил очень странное впечатление. Возможно, он очень хорошо исполнял свои обязанности, как хозяйственник. Но как начальник, который должен готовить будущих офицеров, он явно не тянул. Только ко второй половине нашего пребывания в училище его сменили на более молодого подтянутого курсанта Буланова, которому было присвоено звание «старшина». Вот с него можно было брать пример! В нашем взводе прислушались к мнению курсантов. Дважды меняли помком взвода. Сначала сняли Путилина и назначили нашего командира отделения Минаева, но потом поменяли и его на то же пожилого белорусса Рындю, который проходил службу, как все мы, курсанты. Поэтому он понимал настроения и пожелания курсантов и после назначения участвовал в тех или иных работах, скажем, рыл вместе с нами окопы или строил фортификационные сооружения, необычайно ловко орудуя топором. Путилин же за полгода, что он был помощником командира взвода, ни разу не взял в руки лопату или топор, что вызывала глухое возмущение не только курсантов, но и офицеров.

Вскоре после моего прихода в училище умер сержант Кавтарадзе. Он часто ездил в увольнение в Москву, и в одну из таких поездок не вернулся в казарму. Как нам было сказано, он отравился. Курсанты его отделения ездили на его похороны с табельным оружием, закрепленным за каждым курсантом, и произвели салют у его могилы. Кровать подо мной освободилась, но вскоре ее занял вновь поступивший курсант лет тридцати. Его приход сопровождался частыми визитами врачей — оказалось, что он болен педикулезом, т.е. был носителем вшей. Врачи осматривали его ежедневно, а иногда и по два раза в день, и все да находили в его белье вшей и гнид. Мое положение здорово осложнилось: когда внизу был Кавтарадзе, то я на ночь складывал свое обмундирование на стул около его постели, а утром обувался то же около его кровати, так как командиров отделений дежурные по роте будили на десять минут раньше, и при сигнале «подъем» место у его кровати было свободно. Теперь же я был вынужден оставлять обмундирование на своей кровати, а обуваться приходилось каждый раз на другом, на данный момент свободном, месте. Это продолжалось не более двух-трех недель, так как под давлением врачей этот курсант был отчислен из училища.

Наша размеренная жизнь в Болшево была прервана в начале июня 1942 г, когда рота была отправлена в летние лагеря училища в район Пирогово. Лагерь был расположен в лесу на берегу одного из заливов Пироговского водохранилища, примерно в километре от плотины, вернее ее дальнего конца от железнодорожной станции в поселке Пирогово. Курсанты размещались в очень хорошо оборудованных землянках. В лагере мы занимались, конечно, строевой подготовкой. Большое внимание уделялось физической подготовке, ходили в походы, но главное внимание уделялось оружию. Углубленно изучалось пехотное оружие: винтовки Мосина и СИ, автоматы ППШ и ППС, ручной пулемет, пистолет ТТ. Нас тренировали в быстрой разборке и сборке оружия, в том числе на ощупь, возили на стрельбище, где мы выполняли упражнения по стрельбе.

Из лагеря нас в увольнение не отпускали. Поэтому родственники к нам приезжали гораздо чаще, чем в Болшево. Мама приезжала каждое воскресенье. Папа плохо себя чувствовал и не мог приехать, особенно тяжело ему было пройти почти три километра от станции до поляны свиданий. Нас отпускали к родителям и родственникам после обеда. Встречались мы на поляне, на полпути между лесом, в котором размещался лагерь, и концом плотины, по которой шли родственники от станции. Электрички ходили с Ярославского вокзала в Пирогово довольно редко, но как раз к моменту окончания обеда прибывала электричка, и мы почти одновременно приходили на свидание. Один раз, или на мой день рождения или, скорее, на именины -18 июля, с мамой приехала баба Лютя и Алеша Зак, вернувшийся из эвакуации в Свердловск. Систематическое недоедание отразилось на здоровье и внешнем виде бабы Люти, она похудела чуть ли не вдвое, здорово сдала, но все же, хотя и с трудом, но дошла до нашей поляны. Леша в Сведловске закончил школу и готовился к поступлению в институт, так как по глазам был освобожден от призыва в армию.

В середине июня человек сорок из третьего и четвертого взвода уехали в район Московского моря, где, как оказалось, они пилили сосновый строевой лес, заготавливали стволы размером по 6 метров и сбивали плоты комель к комлю. Плоты, длиной около двух километров, конечно, частями, буксировались по каналу Москва — Волга и через Клязьменское водохранилище оказывались в Пироговском водохранилище. Буксиры размещали плоты вдоль плотины метрах в тридцати от нее стволами меньшего диаметра, т.е. отпиленными ближе к верхушке дерева, обращенными к плотине. Одновременно завозились и размещались вдоль плотины у обреза воды стальные сетки, каждая длиной шесть метров и шириной в 7—8 колец, сделанные из толстой проволоки, каждое кольцо диаметром 25 — 30 см. Общая длина плотов, пристыкованных друг к другу, и соответственно стальной сетки, была порядка двух километров, т.е. на всю длину Пироговской плотины. Предполагалось надеть верхние кольца сетки на обращенные к плотине более тонкие концы стволов плота. Глубина водохранилища в этом месте, т.е. перед плотиной, равнялась 5 — 6 метрам. Таким образом надетая на стволы сетка доставала до дна и должна была защитить плотину от возможного сброса противником торпеды для разрушения плотины и, соответственно, затопления огромного пространства ниже плотины.

Перед ротой была поставлена задача надеть кольца сетки на стволы плота. Командир роты разделил фронт работ на четыре части по количеству взводов. Нашему взводу достался участок в центре плотины ближе к поселку. Каждое утро после завтрака мы отправлялись строем на работу, раздевались до трусов и брались за тяжелейшие секции сетки. Все курсанты нашего взвода умели плавать, и были физически сильными, но нужна была и ловкость. Повесить кольца на стволы были не простой задачей. Как правило, расстояния между стволами были разными и кольца сетки не совпадали со стволами. Приходилось одному-двум курсантам залезать на плот и перевязывать веревки, связывающие стволы, стремясь развести стволы на такое расстояние, чтобы они попали в кольца сетки. Часто стволы не влезали в кольца, так как тот или иной ствол оказывался большего диаметра, чем диаметр кольца. В таких случаях приходилось работать топором. Нам повезло, что в нашем взводе был белорус Рындя, виртуозно работавший топором. Он быстро подгонял ствол так, чтобы он без затруднений вошел в кольцо.