Путь Хайдеггера. Том 12. Путеводитель по GA 62–66

д) Радикализируя вопрос, Хайдеггер спрашивает о самой цели: в чем вообще состоит смысл всего онтологического исследования? Он утверждает, что феноменология впервые создала возможность точно и эксплицитно поставить вопрос о бытийном смысле поля исследования. Однако Хайдеггер тут же предостерегает и от иллюзий внутри самой феноменологии: никакое «естественно данное» не дано в свободном от предпосылок виде. По его словам, онтологическое исследование обретает философскую продуктивность и научную релевантность лишь в той мере, в какой оно открывает новые возможности формирования самой жизни — «выводит научное исследование на новую жизненную основу». Всякое системотворчество, руководимое желанием построить «здание», есть уже признак утраты изначальной вопрошающей силы.

е) В заключение Хайдеггер делает набросок того фундаментального смысла бытия, который станет центральной темой его собственной мысли. Этот смысл — бытие фактичной жизни (Faktizität). Его решающая, фундаментальная структура, по Хайдеггеру, — это характер «вот» (Daß-Charakter), «вот-бытия» (Daß-Sein). Этот фундаментальный факт «что я есмь» в самой жизни, однако, всегда заслонен, подавлен характером «что» (Was-Sein) — тем, чтó именно я есмь, чтó я делаю, каково мое содержание. Жизнь, по Хайдеггеру, имеет фундаментальную склонность интерпретировать себя, исходя из своего «что», из того, чем она занята в мире, и тем самым заслонять от себя свою собственную фактичность. Наиболее конкретный, хотя и наиболее трудный, доступ к этому «вот-бытию» открывается, по Хайдеггеру, через его специфическое «не» (Nicht) — через смерть. Смерть понимается здесь не как событие в отдаленном будущем, не как «прекращение процесса», а как конститутивный модус самой фактичности. Это то, что жизнь всегда уже определенным образом «имеет» — прежде всего в модусе бегства, в «уклонении от мысли о ней», что, однако, лишь подтверждает ее неустранимость. Таким образом, смерть становится у Хайдеггера не темой метафизики бессмертия, а ключевым феноменом для прояснения временности и конечности самого Dasein.

§22. Вопросы и фазы в ходе критики.

Возвращаясь к непосредственной интерпретации «Физики», Хайдеггер формулирует семь руководящих вопросов, которые призваны направить анализ элейской критики. Он эксплицитно заявляет, что эти вопросы не являются внешней, навязанной извне схемой, а вырастают из самой задачи исследования. Центральным среди них является вопрос о том, «на что» направлено живое в этой критике «всматривание» и «что при этом достигает выделения». Этот вопрос нацелен на выявление того предметного поля, которое стоит перед взором Аристотеля, когда он разбирает тезисы элеатов.

Хайдеггер также дает формальное указание на сам феномен «критики» как таковой. Он понимает ее не как опровержение чужих мнений или их «уничтожение», а как фазу исследовательской подвижности (Bewegtheit), в которой определенное ожидание (Erwartung) встречи с подлинным предметом — в данном случае, с началами движущегося сущего — направляет разбор предшествующих учений. Предшествующие учения испытываются на предмет того, насколько их способ высказывания и понятийный аппарат позволяют или, наоборот, препятствуют тому, чтобы искомое предметное поле (движущееся сущее) могло явиться в своей собственной определенности.

§23. Принятое Аристотелем учение элеатов и ход критики.

В этом параграфе Хайдеггер разворачивает детальный анализ самой элейской критики. Он принимает то, как ее тематизирует сам Аристотель: исходным пунктом является тезис ἕν τὰ πάντα («всё есть одно»), понятый как выражение определенного способа высказывания о сущем.

Хайдеггер вычленяет в критике шесть строго последовательных фаз, демонстрируя ее внутреннюю логику и методический порядок. Аристотель, по Хайдеггеру, начинает не с голословного опровержения, а с обоснования первого шага: он показывает, что элейский тезис вообще может и должен быть рассмотрен в рамках проблемы начал (ἀρχή), поскольку спрашивает о самом сущем и его единстве. Затем, во второй фазе, он фиксирует фундаментальный промах элеатов по существу: их тезис основан на неверной «исходной посылке» (Grundnahme), которая упускает из виду основное определение предметного поля «Физики» — движение.

Третья, центральная фаза является, по Хайдеггеру, ядром всей критики. В ней Аристотель предпринимает фундаментальный анализ самого способа высказывания и обсуждения (An- und Besprechenssinn) этого тезиса, эксплицируя принципиальную многозначность «сущего» и «единого». Лишь после этого, в четвертой фазе, он применяет найденные различения к конкретным теоремам Мелисса и Парменида. Пятая фаза знаменует собой переход от негативной критики к позитивной работе: здесь Аристотель эксплицирует сам исходный бытийный смысл, вводя фундаментальное различие между «привходящим» (συμβεβηκός) и «тем, что именно есть» (ὅπερ ὄν), а также проясняет собственный способ обсуждения в определении (ὁρισμός). Наконец, критика завершается историческим экскурсом. Этим анализом Хайдеггер демонстрирует, что для Аристотеля критика есть не деструкция, а способ позитивного прояснения и обеспечения собственных оснований исследования.

§24. Понимающее со-осуществление подвижности критического обхождения.

Здесь Хайдеггер переходит от описания структуры критики к попытке «со-осуществить» (Mit- und Nachvollzug) саму её подвижность. Это означает не просто пересказать аргументы, а попытаться повторить само движение исследовательского взгляда Аристотеля, проследить, как именно он приходит к своим результатам.

Для этого Хайдеггер сосредотачивается на центральном пункте — на том, «на что», собственно, направлено критическое всматривание Аристотеля. Он совершает здесь решающий интерпретативный шаг, утверждая, что этим «на что» является не просто «сущее» как таковое, как это могло бы показаться на первый взгляд, но сам λόγος — способ, каким нечто высказывается и обсуждается. Хайдеггер фиксирует это как свое решение: «У Аристотеля при обсуждении вопроса о сущем и его началах в поле зрения так или иначе стоит λόγος».

Следуя этому тезису, Хайдеггер показывает, как Аристотель, разбирая тезис элеатов, с самого начала эксплицирует многообразие смыслов «сущего» (οὐσία, ποσόν, ποιόν) и способы их функционирования в акте высказывания. Центральной здесь для Хайдеггера становится структура «высказывания-о» (καθ» ὑποκειμένου), то есть понимание того, что любой предикат высказывается не сам по себе, а всегда «в отношении» какого-то подлежащего, «о котором» идет речь. Именно в самом λόγος’е, в его собственной «бытийной множественности», коренятся, по Хайдеггеру, те фундаментальные возможности и невозможности, которые делают элейский тезис «неприместимым» (unangebracht). Таким образом, спор о «едином» превращается в прояснение того, как сам логос членит бытие и открывает его множественные смыслы.

§25. Экскурс: Избранные места из дидактической поэмы Парменида.

Чтобы еще острее увидеть шаг, совершенный Аристотелем, Хайдеггер делает шаг назад и предпринимает собственную интерпретацию поэмы Парменида. Он отказывается видеть в ней лишь «незрелое» раннее мышление.

Хайдеггер сосредотачивается на смысле пути истины (πίστις ἀληθής). Он видит в тезисе Парменида не примитивное утверждение, а выражение изначальной, судьбоносной встречи с бытием. В этой встрече сущее впервые открылось в своей чистой «вот-бытийности»: «сущее есть». Хайдеггер детально разбирает фрагменты поэмы, показывая, как этот опыт бытия артикулируется в характеристиках не-рожденности, не-прехождения, единства и неделимости.

Ключевым для его интерпретации становится тезис о тождестве бытия и мышления (νοεῖν). Здесь Хайдеггер решительно отвергает всякую субъективно-идеалистическую или теоретико-познавательную трактовку. Νοεῖν понимается им не как субъективное «мышление» или «представление», а как всматривающееся, восприемлющее «имение-в-виду» (Vernehmen). И когда Парменид говорит о их тождестве, это означает, по Хайдеггеру, что само это восприемлющее видение есть — оно «имеется» при самом сущем, обнаруживается как его собственный «характер обращения» (Anspruchscharakter). Бытие, таким образом, с самого начала открывается как небезразличное к своему обнаружению.

Однако эта же изначальная встреча с бытием несет в себе и судьбоносный для всей последующей традиции «переход границы» (Grenzübergang). Хайдеггер эксплицирует две фундаментальные ошибки, коренящиеся в этой подвижности. Первая — Сокрытие (Verdeckung): в своей захваченности бытием доступ к сущему может не позволить самому сущему «заговорить» от себя во всем многообразии, подменяя его первым же ярким впечатлением. Вторая — Слишком-далекий-прыжок (Zuweitspringen): единожды открытый и зафиксированный в определенном «обращении» горизонт (например, «бытие как одно») становится жесткой мерой, предрешающей и блокирующей все дальнейшие способы вопрошания и не позволяющей видеть иное, например, движение или множественность. Именно в этом, по Хайдеггеру, Парменид парадигматически предобразует тот смысл бытия, который станет судьбой всей последующей онтологии: бытие как чистое присутствие в свете умозрения.

§26. Возвращение к двум группам вопросов о бытийных смыслах.

Обогащенный анализом Парменида, Хайдеггер возвращается к аристотелевской критике элеатов. Теперь, по его словам, становится ясно, что Аристотель совершает решающий шаг, радикально меняя сам способ вопрошания.

Если для Парменида возможности и невозможности высказывания о сущем коренятся непосредственно в самом бытии (бытие «велит» говорить о себе так, а не иначе), то Аристотель впервые методически помещает в центр своего внимания сам λόγος как таковой. Хайдеггер фиксирует это как поворот мысли: λόγος со своей структурой «высказывания-о» и «в-качестве-чего» (κατηγορεῖν) сам становится полем, в котором впервые выявляется и может быть артикулировано многообразие бытийных смыслов. Вопрос переносится с «каково единое бытие?» на «сколькими способами мы проговариваем сущее, и как в самом этом проговаривании коренится множественность его смыслов?». Для прояснения этого Хайдеггер подробно разбирает аристотелевский анализ различных значений «единого», показывая, что все они уже подразумевают «многое», и обращается к переводу фрагментов из трактата «Об истолковании», чтобы прояснить аристотелевское понимание λόγος’а как «вы-говаривания-от» (ἀπόφανσις) самого сущего.

§27. Дальнейшая экспликация «со-в-падения» и «как такового сущего».

В этом параграфе Хайдеггер углубляется в анализ двух ключевых бытийных определений, введенных Аристотелем в ходе элейской критики: συμβεβηκός (привходящее, сопутствующее) и ὅπερ ὄν (то, что именно есть, сущее как таковое). Чтобы проследить их генезис, Хайдеггер посвящает этому обширный экскурс, обращаясь к «Метафизике» E 2—3.

Здесь он делает решающий шаг, демонстрируя, что исток этих, казалось бы, чисто формально-логических различений лежит не в абстрактной теории предикации, а в определенном опыте обхождения с миром и его интерпретации. Хайдеггер утверждает, что фундаментальным опытом, из которого вырастает различие между «суще-самим-по-себе» (ὅπερ ὄν) и «со-в-падающим» (συμβεβηκός), является опыт изготовления (Herstellen, ποίησις). Быть в собственном, первичном смысле для греков — значит быть изготовленным, быть приведенным к своему завершенному, готовому к употреблению виду (εἶδος). Так, «бытие» дома — это его «бытие-построенным».

Всё, что не входит в этот строго очерченный смысл бытия как изготовленности и готового присутствия — например, удобство дома для одних, его невыгодность для других, его красота или какие-то случайные обстоятельства, — является лишь «сопутствующим» (συμβεβηκός), чем-то таким, что «близко к не-сущему» (ἐγγύς τι τοῦ μὴ ὄντος). Хайдеггер эксплицитно фиксирует свою позицию: аристотелевская онтология с ее центральным различием, таким образом, укоренена в определенной, исторически конкретной «герменевтической ситуации» — в данном случае, в бытийной понятности, характерной для греческого жизненного мира и его «расположения» (Aufenthalt), ориентированного на созерцание (θεωρία) завершенных, покоящихся в себе «видов».

§28. Заключительное замечание к критике элеатов.

В заключение Хайдеггер резюмирует характер аристотелевской критики элеатов, давая ей итоговую характеристику. Он решительно отвергает понимание этой критики как простого опровержения ложных мнений или навязывания собственных догм.

Хайдеггер утверждает, что это «принципиально позитивная критика пред-захвата» (Vorgriffskritik). Её суть и ее позитивность — не в том, чтобы выдвинуть контр-тезисы, а в том, чтобы, сделав сам λόγος тематическим предметом рассмотрения, вскрыть его фундаментальные структуры. Аристотель, по Хайдеггеру, показывает, что исследование, не отдающее себе отчета в том, как оно высказывается о своем предмете и какие категории оно при этом использует, рискует с самого начала заблокировать доступ к этому предмету (как это и произошло с элеатами в отношении движения).

Таким образом, позитивная работа этой критики заключается в прояснении и методическом обеспечении тех способов высказывания и понятийной артикуляции, которые впервые делают возможным адекватное, нередуцированное схватывание фундаментального феномена «Физики» — κίνησις (движения). Именно в этом смысле, по Хайдеггеру, интерпретация «Физики» и ее критической фазы подготавливает почву для понимания самой аристотелевской онтологии, которая вырастает из этого прояснения доступа к сущему в его подвижности.

Приложение I.

Приложение I, озаглавленное как «Beilagen» (приложения, дополнения), представляет собой собрание разрозненных рукописных заметок, набросков и конспективных дополнений, созданных Хайдеггером в период подготовки и чтения лекционного курса. Эти тексты не являются единым, линейно выстроенным повествованием и не предназначались для публикации в готовом виде. Скорее, их можно охарактеризовать как лабораторию мысли, где становятся видны рабочие контуры, понятийные поиски и внутренние борения философа. Обращение к ним позволяет увидеть, как Хайдеггер уточняет собственный метод и одновременно прорабатывает центральные для его интерпретации понятия, зачастую в более сжатой и острой форме, чем в основном тексте лекций.

Значительная часть заметок посвящена методологической рефлексии. Хайдеггер не устает подчеркивать, что приступать к чтению Аристотеля необходимо, оставив в стороне весь груз позднейших философских дисциплин — таких как «логика», «теория познания» или «психология». Он настаивает на необходимости строго извлекать из текста то, что в нем действительно дано, и прежде всего — «как» (Wie) его развертывания: способ постановки вопроса, подвижность самого исследовательского обхождения, его внутренние границы, срывы и новые заходы. Только так, по его убеждению, можно схватить подлинный «толчок» (Stoß) исследовательской подвижности, а не просто каталогизировать готовые «мнения» или «теоремы». Здесь же Хайдеггер проводит важное различие между совершенным литературным произведением и незавершенным, находящимся в становлении исследовательским трактатом, что напрямую связано с его пониманием аристотелевского корпуса, обсуждавшимся в §2 основного текста.

Далее, Хайдеггер совершает ряд решающих шагов, проясняя свои ключевые терминологические решения. В одной из заметок он этимологически и феноменологически анализирует сам термин σοφία, связывая его не с абстрактным «знанием» или «эрудицией», а со способностью «распробовать» (schmecken) что-либо, обладать безошибочным «чутьём» (Riecher) к подлинному. Этот анализ, по Хайдеггеру, выявляет в σοφία момент прямого, почти чувственного доступа к вещи, «схватывания» ее в ее собственной значимости, что проясняет и его упорный перевод этого слова как «собственно понимающего усмотрения». Другая заметка посвящена феномену «больше» (mehr). Хайдеггер показывает, как фактичная жизнь в своей озабоченной подвижности всегда уже ориентирована на некое «больше» — будь то «больше видения», «больше успешности» или «больше понимания». Это стремление к «больше», зачастую проявляющееся как «любопытство» (Neugier) или публичная «напоказность» (Öffentlichkeit), не является случайной психологической чертой; оно коренится в самом бытийном характере жизни как «движения», как постоянного «пути-к». Здесь же Хайдеггер эксплицитно фиксирует, что все эти размышления подготавливают анализ «основного опыта» и «основной направленности» греческой онтологии.

Особый интерес представляют заметки, детализирующие ход мысли в аристотелевской «Физике». В них Хайдеггер, анализируя критику предшественников, с особой тщательностью прорабатывает фундаментальное различие между «бытием-в-смысле-чтойности» (ὅπερ ὄν) и «привходящим» (συμβεβηκός). Он совершает здесь решающий поворот мысли, показывая, что эта, казалось бы, абстрактная логическая дистинкция на самом деле имеет свой исток не в чистой теории, а в конкретном опыте «обхождения» (Umgang) с миром. В частности, он связывает понятие привходящего с греческим опытом «изготовления» (Herstellen, ποίησις): бытие в собственном, первичном смысле — это бытие изготовленным, приведенным к своему завершенному, «готовому» виду (εἶδος); всё остальное — например, удобство, выгода или случайные обстоятельства — оказывается лишь «сопутствующим», чем-то таким, что «близко к не-сущему». Тем самым в этих черновых записях Хайдеггер фиксирует свое решение, согласно которому даже самые формальные онтологические категории Аристотеля должны быть поняты в их смысловом генезисе из фактичного жизненного опыта и его изначальной «расположенности» (Aufenthalt).

Приложение II.

Приложение II, составленное из фрагментов студенческих конспектов Вальтера Брёкера и Хелены Вайс, выполняет в томе незаменимую и многослойную функцию. Эти записи, сделанные непосредственными, чуткими слушателями лекций, часто предлагают более развернутое, связное и герменевтически более доступное изложение тех идей, которые в собственных, порой зашифрованных рукописях Хайдеггера даны в предельно сжатой, эллиптичной или намеренно затрудненной форме. Благодаря им многие темные места основного текста получают живую, почти устную разъяснительную интонацию, а сама лекция предстает не как монолог, а как живой процесс совместного вопрошания.

Особую ценность представляют те места конспектов, где разбираются сложнейшие, комплексные понятийные конструкции. Например, там, где в основном тексте дается лишь краткое, формально-указующее определение «усмотрения» (Umsicht) или «опыта» (ἐμπειρία), в записи Брёкера можно найти пространное пояснение того, как Хайдеггер понимал их внутренне двойственный характер — как неразрывное, еще не расчлененное единство практического «себя-знания» (Sich-Auskennen) и самого «обходительного делания» (Umgehen). Или же, когда речь заходит о центральном для всей интерпретации понятии «смысла бытия» и его связи с категорией сущности (οὐσία), конспект Вайс фиксирует размышления о том, как первоначальное значение οὐσία как «домашнего хозяйства», «наличного имения», «достояния» (Habe, Hausstand) до сих пор просвечивает в аристотелевском онтологическом термине. Для Хайдеггера это не просто этимологический курьез, а решающее указание на то, что греческий опыт бытия укоренен в опыте мира как «присутствующего в распоряжении», как «подручного» (Zuhandenes).

Далее, благодаря этим записям становится более прозрачной внутренняя логика ключевых экскурсов. В частности, разбор поэмы Парменида и последующая аристотелевская критика элеатов предстают в конспектах как единая, строго выстроенная линия аргументации. Хайдеггер, согласно этим записям, подробно останавливается на том, что Парменид совершает судьбоносное для всей западной мысли открытие: «бытие» и «восприемлющее видение» (νοεῖν) суть одно, и это видение само «есть». Это не субъективный идеализм, а первичное усмотрение того, что бытие дано только в просвете понимания. Но именно это открытие, будучи абсолютизированным и остановленным на первом шаге, ведет к катастрофическому «переходу границы» (Grenzübergang) и делает принципиально невозможным схватывание феномена движения и множественности, что и становится главным предметом аристотелевской критики. Таким образом, приложение II не просто дополняет, но и существенно проясняет стратегический замысел всего лекционного курса, делая видимой его внутреннюю драматургию и переход от «онтологии неподвижности» к «онтологии движения».

Приложение III.

Приложение III содержит текст исключительной важности, известный в исследовательской литературе как «Natorp-Bericht». Это программная рукопись «Феноменологические интерпретации к Аристотелю (Оповещение о герменевтической ситуации)», подготовленная Хайдеггером для философских факультетов Марбургского и Гёттингенского университетов осенью 1922 года. Этот документ имеет самостоятельное и чрезвычайно высокое философское значение, так как представляет собой самое сжатое, концентрированное и зрелое изложение собственной позиции Хайдеггера в решающий, переломный период его творчества, непосредственно предшествующий «Бытию и времени».

В Разделе A дается основной текст рукописи. Здесь Хайдеггер с программной ясностью и силой определяет существо философии, совершая решающий шаг в становлении своей мысли. Он фиксирует: философия есть «феноменологическая герменевтика фактичности» (phänomenologische Hermeneutik der Faktizität). Это определение не постулируется догматически, а разворачивается в целую исследовательскую программу. Центральным предметом философского исследования объявляется «фактичное человеческое Dasein» в его бытийном характере. Хайдеггер эксплицирует ключевые онтологические структуры этого Dasein. Во-первых, он вводит понятие «заботы» (Sorgen) как основного смысла подвижности (Bewegtheit) фактичной жизни. Забота всегда есть конкретное «обхождение» (Umgang) с миром, и мир, соответственно, есть «с-чем» (Womit) этого обхождения, данный в своей «значимости» (Bedeutsamkeit), всегда уже как-то истолкованный и освоенный.

Далее Хайдеггер совершает еще один поворот, описывая фундаментальную подвижность «от-падания» (Verfallen) жизни к своему миру. Это не моральное осуждение, а строгая онтологическая характеристика: жизнь склонна потерять себя в своем мире, интерпретировать себя, исходя из вещей, которыми она занята, и тем самым бежать от своей собственной конечности и фактичности. Это от-падание имеет тройную, взаимосвязанную структуру: оно есть «искушение» (Versuchung), предлагающее жизни легкие, успокоительные пути самотолкования; «успокоение» (Beruhigung), удерживающее ее в этой неподлинности под видом «подлинной» и «безопасной» жизни; и «отчуждение» (Entfremdung), в котором жизнь становится все более чуждой и непрозрачной для самой себя. И, наконец, Хайдеггер вводит феномен смерти как конститутивный для фактичности. Смерть понимается не как отдаленное биологическое событие, а как то, что всегда уже определенным образом «имеется» жизнью в самом ее бытии, прежде всего — в модусе постоянного, но скрытого бегства от нее. Именно смерть, как наиболее острое и неизбывное выражение «вот-бытия» (Daß-Sein), как его специфическое «не», ставит Dasein перед его собственной нередуцируемой конечностью и историчностью.

В этом же разделе Хайдеггер дает обоснование методу «феноменологической деструкции» истории онтологии и логики. Он утверждает, что современная ему философия движется в сети унаследованных, но не усвоенных подлинно, «затвердевших» понятий (прежде всего, греческих), которые заслоняют доступ к изначальному опыту. В этой перспективе Аристотель видится как решающий исток, в котором онтологические и логические структуры впервые были эксплицированы и продуктивно развернуты, но который поэтому и подлежит не критическому ниспровержению, а «деструкции» — особому роду критики, которая раскрывает скрытые мотивы, предпосылки и границы этого мышления, чтобы через него пробиться к самим вещам.

Раздел B содержит черновые наброски и заметки к этому программному тексту, позволяя увидеть работу мысли Хайдеггера в ее становлении. Раздел C представляет собой список разночтений греческих терминов в двух сохранившихся экземплярах рукописи, что является ценным материалом как для текстологического анализа, так и для понимания того, как Хайдеггер искал наиболее точные терминологические эквиваленты для своих интерпретаций, постоянно уточняя и пересматривая собственные переводческие решения.

GA 63: Онтология (Герменевтика фактичности