Путь Хайдеггера. Том 10. Путеводитель по GA 51–55

Что же здесь происходит? То, что приходит на ум при представлении атомной области, принимается за основное определение бытия физической сферы и выдается за нечто безусловно понятное, чему подчиняется всё остальное. Незаметно для себя начинают говорить применительно к атомам о «действиях» и «свободе действий» и мнят, что вторглись в область живого. Грезят уже о «квантовой биологии», обоснованной «квантовой физикой». Насколько эти мнения для исследователей сами собой разумеются, лучше всего видно из того, что они считают себя далеко превосходящими так называемых материалистов — ведь в отличие от них они признают «свободу». Но они не замечают, что отождествляют свободу с физической непредсказуемостью, то есть заранее истолковывают всё человеческое физикалистски. И прежде всего не видят, что в определении «непредсказуемости» заложена привация, невозможная без позитива — предсказуемости, т. е. причинности; причинность не упразднена, а, напротив, в предельном смысле подтверждена.

Такое поведение наук и подобные притязания, которые мы в разных формах встречаем повсюду, однозначно говорят о том, что бытие сущего является для нас самым понятным. Мы даже не помним, чтобы когда-нибудь специально учились тому, что «есть» бытие и что оно значит. Напротив, познание отдельного сущего всегда требует усилий. Отсюда и возникает то странное положение, что для исследования сущего, особенно «природы», мы требуем высочайшей точности и приводим в действие гигантские аппараты, тогда как для определения бытия вполне достаточно и позволительно обходиться какими-то ходячими и приблизительными представлениями. Уважение к фактам и точным данным о сущем должно, «разумеется», соблюдаться; но когда сущностное в сущем, т. е. само бытие, оставляется на произвол случайных мнений, это не дает повода для беспокойства. Всё это говорит о том, что бытие, в отличие от сущего, есть самое понятное. Понятность бытия просто выпала нам на долю неизвестно как и когда.

Однако когда нас просят прямо сказать, что мы, собственно, понимаем под этим «самым понятным» бытием, — т. е. что мы мыслим при слове «бытие» и в качестве чего мы его «постигаем», — мы внезапно оказываемся в замешательстве. Внезапно обнаруживается: об этом самом понятном, о бытии, у нас не только нет понятия, но мы и не видим, каким образом здесь вообще можно что-то «постичь». Внутри сущего у нас всегда остается возможность и выход свести одно сущее к другому, которое мы считаем более известным. Но когда требуется постичь бытие, этот выход к некоему сущему сразу же закрыт, ибо каждое сущее как таковое уже определено бытием. Кроме (praeter) одного сущего всегда есть много другого сущего, но кроме бытия «имеется» разве что ничто. Но можно ли определить бытие из ничто? Однако ничто само есть совершенно лишенное определений; как же оно может дать то, через что мы постигнем бытие? И этот путь не ведет к сущностному определению бытия. Бытие, таким образом, отказывает всякому понятию и прояснению, отказывает во всех отношениях и при всяком напрашивающемся усилии объяснения. Бытие попросту ускользает от постижения из сущего. Но говоря так — что бытие попросту ускользает, — мы уже снова высказываем нечто о самом бытии: самому бытию свойственно это существо — ускользать от объяснения из сущего. Ускользая, оно изымает себя из определяемости, из открытости. Отступая из открытости, оно укрывает само себя. Самоукрывание принадлежит самому бытию. Если мы готовы это признать, то должны сказать: само бытие «есть» сокрытие (Verbergung).

Итак, мы должны твердо держаться того, что:

· Бытие есть самое пустое и одновременно — избыток.

· Бытие есть самое всеобщее и одновременно — единственность.

· Бытие есть самое понятное и одновременно — сокрытие.

§11. Бытие есть самое затасканное и одновременно — исток

Теперь следует осмыслить то обстоятельство, что если бытие сокрывает себя (причем так, что само это самосокрытие принадлежит к существу бытия), то может возникнуть впечатление, будто бытие вообще остается для нас необходимым образом и полностью изъятым. Однако так может только казаться, ибо повсюду — где бы и когда бы мы ни испытывали сущее, ни обходились с ним, ни расспрашивали о нем или же просто ни оставляли его в покое — мы притязаем на бытие. Мы нуждаемся в бытии, поскольку оно необходимо нам во всех отношениях к сущему. Нуждаясь в бытии, мы во всяком поведении по отношению к сущему делаем из бытия употребление. В этом повсеместном и многообразном употреблении бытие в известной мере потребляется.

И всё же нельзя сказать, что в этом потреблении бытие расходуется без остатка. Бытие всегда остается для нас в запасе. Но можно ли утверждать, что это употребление бытия — то обстоятельство, что мы постоянно ссылаемся на него, — оставляет бытие совершенно незатронутым? Не снашивается ли бытие в этом употреблении по меньшей мере? Не свидетельствует ли то безразличие, с которым «есть» при всяком говорении проскальзывает мимо нашего внимания, о том, сколь затасканным является то, что мы так именуем?

Бытие хотя и не постигнуто, но зато затаскано, а потому также и «пусто», и «обще». Бытие есть самое затасканное (das Abgegriffenste).

«Бытие» в нашем понимании всегда и в любой миг стоит как самое само собой разумеющееся. Оно есть как бы самая затасканная монета, которой постоянно расплачиваются за всякое отношение к сущему, и без этой платы никогда не было бы доступа к сущему как к сущему. Бытие — самое затасканное и самое безразличное! И тем не менее: это «есть» не отбрасывается прочь; никогда не наступает и пресыщения бытием сущего. Даже там, где иной раз кто-то хотел бы и самому больше не быть, пресыщение падает только на него самого как на этого вот сущего человека, но не на бытие. Даже в той крайней степени пресыщения, которая в глубине своей остается неким желанием и хочет, чтобы вместо сущего было ничто, — даже там бытие остается тем единственным, к чему взывают и что сопротивляется потреблению и снашиванию. Ибо даже там, где человек жаждет, чтобы лучше было ничто, последнее спасительное хватание обращено к самому затасканному — к бытию. Следовательно, бытие никогда не может быть затаскано до полного снашивания и отбрасывания. Напротив: на крайнем пределе желаемого уничтожения всего сущего, и именно там, бытие должно явиться. Оно является здесь как нечто первозданное и нетронутое, откуда только и происходит всё сущее и даже его возможное уничтожение. Бытие впервые дает каждому сущему быть в качестве такового — то есть дает ему от-пуститься и от-прыгнуть в то, чтобы быть сущим и в качестве этого сущего быть «самим собой». Бытие дает каждому сущему как таковому воз-никнуть (ent-springen). Бытие есть исток (der Ursprung).

К уже названным путеводным словам добавляется новое:

· Бытие есть самое затасканное и одновременно — исток.

§12. Бытие есть самое надежное и одновременно — без-дна

Когда бы, в каком бы объеме и в каком бы отношении сущее ни становилось для нас сомнительным и ненадежным, само бытие мы сомнению не подвергаем. Пусть в отдельных случаях остается нерешенным и даже неразрешимым, существует ли то или это сущее, таково ли оно или иное; сквозь всю эту переменчивую ненадежность сущего бытие, напротив, предоставляет надежность. Ибо как можно было бы вообще усомниться в сущем хоть в каком-то отношении, если бы заранее не оставалось надежным, что означает «быть»?

Бытие есть самое надежное (das Verläßlichste) — и притом столь безусловно, что во всех областях нашего поведения по отношению к сущему мы даже и не отдаем себе отчета в том, насколько мы повсюду полагаемся на бытие.

И всё же: если бы мы захотели наши планы и прибежища внутри сущего, наше использование и преобразование когда-либо непосредственно основать на бытии; если бы мы захотели расценивать надежность повседневности по тому, насколько бытие в своем существе нам доверительно знакомо и обосновано, — то нам тотчас пришлось бы убедиться, что ни одно из наших намерений и ни одна из наших установок не могут быть прямо построены на бытии. Бытие, в иных случаях постоянно употребляемое и призываемое, не предоставляет нам ни почвы, ни основания, на которые можно было бы непосредственно поставить то, что мы ежедневно затеваем, предпринимаем и осуществляем. Тогда бытие предстает как бездонное, как то, что постоянно уходит из-под ног, не дает никакой опоры и отказывает во всяком основании и под-основе. Бытие есть отказ от всякого ожидания, будто оно может служить основанием. Бытие всюду оказывается без-дной (Ab-grund).

К путеводным словам добавляется:

· Бытие есть самое надежное и одновременно — без-дна.

§13. Бытие есть самое выговоренное и одновременно — утаивание

Поскольку же люди, выданные сущему и распущенные среди сущего, всё же — и как раз впервые — полагаются на бытие, оно постоянно и повсюду приходит к слову. И не только в том повсеместном и неисчислимом по своей частоте употреблении его прямых имен, таких как «есть», «суть», «был», «будет», «бывало». В каждом глаголе языка называют бытие.

Когда говорят «идет дождь», имеют в виду, что здесь и теперь дождь «есть». Также и в каждом существительном и прилагательном называют сущее и тем самым со-именуют бытие сущего. «Война»: то сущее, которое теперь «есть». Достаточно назвать «сущее» — и уже в приблизительном, но всё же предчувствующем мышлении имеют в виду бытие этого сущего, со-именуют бытие. В каждом слове и словосочетании бытие со-выговаривается, хотя и не каждый раз называется по собственному имени. Выговаривание выговаривает бытие «вместе с», но не как добавку или придаток, которые могли бы и отсутствовать, а как пред-посылку того, что вообще впервые дозволяет именование сущего. Даже там, где действуют молча, где без слов среди сущего принимают решения о сущем и относятся к сущему, не называя его по имени, — даже там бытие «выговаривается». Равным образом там, где стоят «совершенно потеряв дар речи», — именно там «выговаривают» бытие. Бытие есть самое выговоренное (das Gesagteste) во всяком выговаривании, ибо выговариваемое возможно только в бытии (а выговариваемо — только «истина» и ее серьезность).

Не должно ли бытие, из-за этого многого и непрестанного выговаривания, давно уже быть столь про-говоренным и тем самым открытым, чтобы его существо со всей определенностью лежало перед нами непотаенным? Но что если самое выговоренное в выговаривании как раз умалчивает свое существо? Что если само бытие, вместе с раскрытием своего существа, удерживает себя — и притом не от случая к случаю и не случайно, а сообразно своему существу? Тогда к бытию принадлежало бы не только сокрытие, но сокрытие имело бы выделенное отношение к «выговариванию» и было бы утаиванием (Verschweigung). Тогда бытие было бы утаиванием своего существа. Поскольку бытие есть самое выговоренное во всяком слове, оно оставалось бы утаиванием как таковым — тем бытийствующим молчанием, из которого только и происходит и должно происходить слово, прорывающее это молчание. Каждое слово имело бы тогда свой собственный строй из этого прорыва и как сам этот прорыв, а вследствие этого строя — и чекан своего звучания и звукового облика. Тогда бытие как утаивание было бы также истоком языка.

Если это верно, тогда становится понятным, почему животное не говорит и никакое другое «живое существо» не может говорить. Животное не говорит потому, что ему невозможно молчание, а животное не может молчать потому, что оно не имеет отношения к тому, что может быть утаено, — то есть к утаиванию, то есть к сокрытию, то есть к бытию. Но тогда «язык» — если слово происходит из такого истока — не есть какое-то произвольное явление и свойство, которое мы констатируем у человека как одну из способностей среди прочих, наряду со зрением и слухом, хватанием и движением. Тогда язык стоит в сущностной связи с единственностью бытия.

К путеводным словам добавляется:

· Бытие есть самое надежное и одновременно — без-дна.

· Бытие есть самое выговоренное и одновременно — утаивание.

§14. Бытие есть самое забытое и одновременно — воспоминание

Всё отчетливее становится, как бытие остается самым близким во всех отношениях к сущему, и что бытие, однако, одновременно оказывается совершенно обойденным в пользу сущего, в котором всякое воление и знание ищет своего исполнения. Неудивительно, что бытие забывается из-за сущего и его напора — забывается как нечто, что еще могло бы быть достойно какого-либо осмысления. Как только пробуждается притязание на это и ставится вопрос о бытии, тотчас же раздается указание на то, что бытие, дескать, считается самым понятным и к тому же не поддается дальнейшему определению. Поэтому бытие в отношении своей достойности вопрошания забывается, и притом столь основательно, что забывается даже само это забвение бытия. Это ведь и заложено в существе забвения — что оно забывает само себя, т. е. всё больше и больше втягивается в свой собственный водоворот. Поэтому приходится признать: бытие есть среди всего, что могло бы быть достойным вопрошания и осмысления, самое забытое (das Vergessenste).

Если бы, однако, захотели исключительно остановиться на этой констатации, тогда бытие, надо думать, нигде и никогда нас не касалось бы. Но допустим же на мгновение эту возможность; дадим всему зависеть от того, что бытие попросту кануло в еще само сокрытое ничто забвения; примем всерьез тот случай, что бытие полностью вычеркнуто из нашего знания — как могли бы мы тогда встретить хоть малейшее и мимолетнейшее в сущем как в сущем? Как могли бы мы сами когда-либо испытать себя как сущее?

Но ведь мы постоянно относимся к сущему и сами являемся сущими. То, что мы сущие, мы не просто констатируем на себе; наше бытие — то, что мы и как мы есть, — нас так или иначе касается. Бытие нас касается, идет ли речь о бытии сущего, которое мы есть сами, или о том сущем, которое мы не есть и никогда не можем быть. Мы всегда — те, кого бытие затронуло, кто, будучи так затронут, но и задет, находят в бытии самое надежное. Бытие повсюду остается самым надежным, и тем не менее, если подумать о его ранге в ряду того, что достойно осмысления, оно — самое забытое. Однако вопреки этой забытости, в повседневном поведении оно не только самое надежное, но прежде того оно есть то, чтó вообще дает нам осознать (inne-werden) сущее и дозволяет, чтобы мы посреди сущего сами были сущими. Бытие во всех отношениях дает нам всякий раз впервые осознать сущее, сообразно его способу; бытие вспоминает (erinnert) нас в сущее и о сущем, так что всё встречное — будь оно испытано как наличное, прошедшее или будущее — каждый раз впервые становится и остается открытым как сущее через это воспоминание бытия. Бытие, таким образом, вспоминает сущностным образом. Бытие само есть воспоминающее, есть подлинное воспоминание (Erinnerung).

Здесь, как подчеркивает Хайдеггер, важно удерживать в мысли, что само бытие есть воспоминающее, а не просто то, о чем мы вспоминаем, на что можем снова и снова возвращаться как на уже известное — в смысле платоновского учения об ἀνάμνησις. В платоновском учении говорится лишь о том, как мы относимся к бытию сущего, если расцениваем это отношение по образцу того, в каком отношении мы обычно стоим к «сущему». Теперь же нужно понять: бытие не есть «предмет» возможного воспоминания для нас, но есть само, собственно, воспоминающее — то, что вообще дает осознать всё, что вступает в открытое как сущее.

К путеводным словам добавляется:

· Бытие есть самое выговоренное и одновременно — утаивание.

· Бытие есть самое забытое и одновременно — воспоминание.

§15. Бытие есть самое принуждающее и одновременно — освобождение

Поэтому, пусть даже бытие как самое пустое и самое затасканное из круга остающегося «осмысления» сначала и полностью погружается в безразличие забвения — в каковом забвении даже само это безразличие сходит на нет, — бытие всё же вновь и постоянно принуждает нас к тому, чтобы нам встречалось сущее, увлекало нас за собой, превосходило и уплощало, обременяло и возвышало нас. Ибо если всякому сущему предшествует бытие и только бытие дает любому сущему быть сущим, то любое сущее, как бы оно нас ни касалось и ни затрагивало, бесконечно отстает от принуждающей силы самого бытия. Никакой напор сущего никогда не превосходит того «принуждения», которое исходит из бытия и бытийствует как само бытие. Даже там, где всё сущее больше нас не касается и становится безразличным, предоставленным пустому произволу, — даже там правит принуждение бытия. Поскольку это принуждающее в своем принуждении превосходит всё, оно не уступает ни перед каким сущим и ни в каком сущем, но при-нуждает всякое сущее к тому, чтобы оно как сущее оставалось в-принужденным (verzwingen) в бытие. Бытие есть самое принуждающее (das Verzwingendste) — где бы, когда бы и как бы ни было сущее.

И всё же: мы не «ощущаем» принуждения бытия, но самое большее — толчки и напор со стороны сущего. Вопреки этому принуждению, бытие таково, как если бы его скорее «не было» — стало быть, всё же как «ничто». Мы тщетно пытаемся обнаружить бытие там и здесь. Мы как бы обыграны и пронизаны бытием как чем-то неиспытуемым. Но эта игра во всем всё же имеет всегда единственную однозначность единственного. Ибо разве «бытие» не есть то, что уже поместило нас в то самое «вот», где сущее как таковое отличено от сущего? Разве бытие не есть то самое отверзающее, что впервые размыкает открытость некоего «вот» — открытость, в которой только и дана возможность того, что вообще сущее отличается от бытия, что сущее и бытие раз-ставлены друг против друга?

Бытие впервые раз-ставляет (auseinandersetzt) бытие и сущее и в-ставляет в эту раз-ставленность, в-ставляет в свободное. Но эта перестановка в раз-ставленность бытия и сущего есть освобождение в принадлежность бытию. Это освобождение освобождает к тому, чтобы мы противостояли сущему, были им затронуты, от него, для него, через него и посреди него были свободными и тем самым — в возможности самим быть собою. Пере-ставленность в бытие есть освобождение в свободу. Одно лишь это освобождение и есть существо свободы.

Так замыкается ряд путеводных слов:

· Бытие есть самое забытое и одновременно — воспоминание.

· Бытие есть самое принуждающее и одновременно — освобождение.

§16. Собирающее осмысление бытия в последовательности путеводных слов

Если теперь свести воедино предпринятое до сих пор осмысление бытия в последовательности путеводных слов, то взгляд становится более заостренным и собранным для того, что поначалу могло показаться лишь звуком слов:

Бытие есть самое пустое и самое всеобщее. Бытие есть самое понятное и самое затасканное. Бытие есть самое надежное и самое выговоренное. Бытие есть самое забытое и самое принуждающее.

И одновременно:

Бытие есть избыток и единственность. Бытие есть сокрытие и исток. Бытие есть без-дна и утаивание. Бытие есть воспоминание и освобождение.

То, что «есть», раскрывается таким способом; как кажется, оно лишь срывается с языка в качестве высказанного, но в истине оно держит нас в существе и даже в не-существе (забвении бытия).

Не высказываются ли здесь попросту произвольные определения о бытии, перечисляемые и умножаемые с помощью нехитрого приема противопоставления на свою противоположность? Суждение об этом напрашивающемся мнении пока следует отложить; ибо прежде всего надо вообще преодолеть ту убогость, в которой нам предъявляет «бытие» и привычное мнение, и двухтысячелетнее метафизическое мышление. Пока что нужно единственно испытать вот что: когда мы следуем изречению μελέτα τὸ πᾶν и осмысляем сущее в целом, мы при этом сразу же стоим в различении сущего и бытия, и здесь само бытие обнаруживает некую сущностную полноту — при условии, что мы только начинаем мыслить само бытие.

Но помыслили ли мы теперь действительно само бытие?

Повторение: Путеводные слова о бытии.

1. Бытие есть пустота как абстрактное понятие и одновременно — избыток

При первой попытке проследить это различение бытия и сущего и при этом прежде всего прояснить, что означает здесь «бытие», мышление сначала следует долгой привычке прочно въевшегося способа мыслить. Этот способ выражается в доктринальном мнении, что бытие есть имя для «наиабстрактнейшего» из всех понятий. Если смотреть так, то различение бытия и сущего, при попытке равномерно оценить его по обеим «сторонам», в действительности таково, что вся тяжесть падает на сторону сущего; ибо бытие — как обременительная, хотя в известной мере и неустранимая абстракция — терпимо лишь в качестве придатка и тени сущего, само же по себе оно ничто, что не могло бы равномерно и равновесомо утверждать себя наряду с сущим и давать осмыслению достаточную опору. Бытие — как мимолетная тень облака, скользящая над страной сущего, не производя ни малейшего действия и не оставляя никакого следа. Тенеобразность бытия в лучшем случае подтверждает плотность, присущую единственно сущему.

Если дело обстоит так, тогда ясно и то, в чем единственно подлинно исполняется следование путеводному слову μελέτα τὸ πᾶν: а именно, в исключительном испытании, оформлении и обхождении с сущим. Наступающая ныне эпоха Нового времени как раз и имеет ту неоспоримую страсть, что она безусловно берется за всякое испытание, обхождение, планирование и устроение действительного во всех отношениях, и эту безусловность она по праву знает также и как новое и оценивает как-то единственное в своем роде, что доселе на земном шаре еще не волли и не могли. Приоритет сущего перед бытием решен.

И всё же остается еще один вопрос: не правит ли также и здесь, и как раз здесь, в этом безусловном утверждении сущего, которое, казалось бы, ставит себя исключительно на сущее при оттеснении бытия, — не правит ли и здесь некое решение о бытии? Поэтому необходимо спросить: не есть ли бытие как раз здесь нечто иное, чем просто имя для самого общего и потому самого пустого понятия? Не есть ли бытие каждый раз и вообще — тот самый избыток, из которого только и возникает вся полнота сущего, как бы она себя ни предлагала? И необходимо спросить: не есть ли бытие то и другое сразу — и пустота, которая неоспоримо обнаруживается в самом общем понятии, и избыток, который возвещает о себе, например, в гётевском стихе? Тогда бытие было бы не только тем, что отвлечено и отставлено от сущего, но наоборот — одновременно и тем, что в каждом сущем прежде всего и повсюду остается бытийствующим.

2. Бытие есть самое всеобщее и одновременно — единственность (тождество бытия и ничто)

В осмыслении различения сущего и бытия спрашивается о бытии. Предыдущее размышление привело ко второму путеводному слову: бытие есть самое всеобщее и одновременно — единственность.

Повсеместно, во всяком сущем, каким бы различным оно ни было по своему содержанию и способу, встречается одно и то же единообразное: то, что оно есть. Поэтому может показаться, что бытие рассеялось повсюду и исчерпывается тем, чтобы быть в стране многообразнейшего сущего самым расхожим, что из-за своего однообразия вообще не бросается в глаза. Бытию действительно свойственна эта «всеобщность»; но бытие не исчерпывается ею. Ибо одновременно бытие, в противоположность этому, есть единственность. Бытие бытийствует только как единственное, тогда как сущее есть каждый раз «это» и «то», каждый раз одно и не другое. У сущего всегда есть ему подобное. Бытие же несравнимо. Поэтому нельзя также сказать, что бытие в смысле названной всеобщности есть во всем сущем одинаковое; скорее, бытие как единственное есть всегда само тождественное. В качестве этого тождественного оно не исключает различий. То, что в себе повсюду и всегда есть само тождественное, не обязательно по своему существу должно оставаться голым однообразием. Есть различные способы тождественного бытия, но нет различного бытия в том смысле, что бытие могло бы распадаться на многократное и многоразовое.

При разработке западного учения о бытии сущего (метафизики) сложился — прежде всего в его школьной форме — один широко известный тезис: omne ens est unum (каждое сущее есть одно). В какой мере этот тезис восходит к греческому мышлению о сущем и в каком отношении он представляет его видоизменение, здесь обсуждать невозможно. Следует лишь напомнить, что греческое мышление сверх того рано отождествило сущее, τὸ ὄν, с ἕν, «одним», причем уже в доплатоновском мышлении бытие отличается через «единство». Вплоть до сегодняшнего дня «философия» упускала из виду, что, собственно, подразумевали древние мыслители под этим ἕν. Прежде всего не было спрошено, почему сущему тотчас же, в начале западного мышления, с такой решительностью приписывается «единство» в качестве его сущностной отличительной черты.