Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель

— Ну так что, какие новости на «личном» фронте? — спросил Илья Костин, не переставая активно жевать. — Успел уже кого-нибудь заарканить?

Я не знал этих парней настолько близко, чтобы обсуждать с ними такие темы. Даже если бы мы были лучшими друзьями, я вряд ли стал бы хвастаться тем, как богат здесь выбор. Хотя отрицать очевидное было глупо: на меня уже вовсю пялились, передавали записки через половину аудитории, девчонки в открытую просили мой номер или совали свои листки в руки. Если смотреть на вещи цинично — это был беспроигрышный вариант. Выбирай любую, как сочный фрукт с ветки.

В ту же секунду в голове предательски всплыл образ Таисии в окне: как её грудь едва прикрывало тонкое кружево лифа, какой нежной казалась кожа в мягком вечернем свете… Я почти почувствовал, как мои ладони идеально ложатся на её узкие бёдра.

И тут же, с ещё более тошнотворным чувством, я вспомнил, как спустя полчаса после этого стоял под ледяным душем, яростно и зло пытаясь избавиться от эрекции. Это была лишь временная передышка. Здесь полно девушек, на которых я мог бы смотреть, не чувствуя себя при этом последним подонком, вылезшим из сточной канавы.

Все эти девушки… И их бёдра.

Десятки, сотни пар стройных ног. Местный дресс-код академии «Олимп» рано или поздно меня доканает. В графе «причина смерти» напишут: непрекращающееся возбуждение. Здесь были все типажи: блондинки, брюнетки, рыжие, даже парочка бунтарок с радужными волосами, балансирующих на грани исключения. Куда ни глянь — везде провокационные намёки: полоска кожи под короткой юбкой, очертания груди под обтягивающей рубашкой, покачивающиеся бёдра. Я чувствовал себя озабоченным извращенцем в режиме двадцать четыре на семь.

Чудо, что я вообще соображал. О чём думал отец, когда переводил меня сюда? Я только что провёл четыре года взаперти с потными, вонючими, гормонально подавленными пацанами. В академии «Хребет» вечно несло грязными носками и дешёвым дезодорантом. А здесь? Каждая проходящая мимо девушка пахнет единорогами и несбыточными мечтами. Сдержанность и вечный «стояк» стали моей новой нормой. Нужно было просто ткнуть пальцем в любую и получить своё.

От этой мысли по затылку пробежал липкий холодок. Я проглотил кусок картошки, который показался мне сухим, как песок.

— Пока присматриваюсь. Вариантов слишком много.

— А как там вообще было? — подал голос Иван Кротов. Этот парень играл у нас в нападении, и у него была такая скользкая, масляная ухмылка, что мне постоянно хотелось проверить на прочность его зубы своим ботинком. — Одни мужики кругом… Воняло, наверное, как в бане? Или друг другу спины натирали?

Вернулся Тимур с двумя банками холодного сока, одну из которых ловко бросил мне.

— Но всё же… — Иван изобразил на лице притворный ужас. — Четыре года без девчонок? Это же какое-то изощрённое издевательство. Садизм чистой воды.

— Девчонки там были. Иногда. — Руководство «Хребта» не было идиотами. Они понимали: если не давать нам хоть изредка видеть женщин, мы разнесём это заведение по кирпичику. — Пару раз в год к нам привозили учениц из «сестринского» училища на социальные вечера. Плюс, — я с характерным щелчком открыл банку, — у меня были сотни часов исправительных работ. И поверьте, те девчонки, что находятся под надзором полиции… — я многозначительно на него посмотрел.

— О-о-о, чёрт! — Илья выглядел абсолютно в восторге. Об этом парне я знал немного: он играет на барабанах в оркестре и постоянно таскает с собой палочки, выстукивая ритм на всём подряд. То ли клинический идиот, то ли гений, учитывая, что он ещё и линейный в нашей команде, так что маршировать ему почти не приходится. — То есть ты там крутил с какими-то «плохими девчонками»?

Я неопределённо пожал плечами, позволяя им додумать остальное.

— Был у меня полурегулярный роман с одной поджигательницей по имени Анна. Судя по их лицам, они так и не поняли, стебусь я или нет. Я не стал уточнять. Быстрые, нервные перепихоны в туалетах, каптёрках и за мусорными баками — не то, чем хочется хвастаться в приличном обществе. К тому же, это было давно, ещё в начале учёбы.

Слава богу, в мире существуют контрабандные телефоны, соцсети и девушки, чья самооценка — либо слишком высокая, либо слишком низкая — заставляет их слать горячие фото. И всё же Иван был прав. Слишком много мужского пота и слишком мало женского тепла. Я скользнул взглядом по столу черлидерш и почувствовал знакомое напряжение в паху.

— В общем, да. Место — отстой. Я рад, что вернулся в мир, где есть нормальное общение.

— Слушай, — Илья ткнул вилкой в мою сторону, — а это правда, что у тебя после той аварии остался жуткий шрам?

За столом мгновенно воцарилась гробовая тишина. Слышно было только гул кондиционера. Тимур с силой грохнул банкой по столу.

— Господи, Илья. Ты что, совсем без тормозов? Что за хрень?

— А что я такого сказал? — Илья захлопал глазами, изображая полную святость. — Девчонки же любят шрамы! Я просто к тому, что, если он реально крутой, это поможет ему быстрее кого-нибудь подцепить.

Иван ощутимо ткнул его локтем в бок и наградил тяжёлым взглядом. Похоже, даже этот засранец понимал, что к чему. Обсуждать мои шрамы в таком тоне — это не просто «не окей». Это за гранью. Только не при Тимуре. И не после того, что случилось с его сестрой.

Это тема была как огромный слон посреди комнаты. Мы игнорировали её годами, даже в тех редких звонках и чатах, что у нас были. Но это наш слон. Мой и Тимура. И нам не нужно, чтобы всякие придурки вроде Ильи тыкали в него пальцем.

— А ещё он никогда не раздевается в общей раздевалке, — добавил Илья в неловкой тишине. И, поняв, что сморозил ещё большую глупость, попытался отшутиться: — Наверное, боится, что Иван на него набросится.

— Да. Шрамы у меня жуткие, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс я, выпуская вилку из рук. Аппетит пропал окончательно. — И поверь мне, они не помогают «подцеплять девчонок».

В том, как выглядит моя спина, нет ничего крутого или сексуального. Это уродство. Неделя в реанимации ожогового центра и четыре операции по пересадке кожи мало что смогли исправить. У меня просто есть куски кожи. На большее я и не надеялся.

После долгой паузы Тимур резко поднялся, схватил свой поднос и быстрым шагом направился к выходу.

— Тяжёлый народ, — пробормотал Илья.

Я собрал свои вещи, чувствуя, как наваливается дикая усталость. Уходя, я услышал, как Илья спрашивает у кого-то: «Эй, а вы не видели мои барабанные палочки?» Теперь мои. (Я незаметно смахнул их в сумку, проходя мимо).

— Эй! — окликнул я Тимура, догнав его в пустом коридоре. — Мы что, так и будем делать вид, что ничего не произошло? Никогда об этом не поговорим?

Он резко остановился, его лицо исказилось в тяжёлой гримасе.

— О чём говорить, Макс? Это был несчастный случай. Все это знают. Даже Тася говорит, что тот олень выскочил из ниоткуда.

— То, что она была в той машине, не было случайностью. — Я отвёл взгляд, до сих пор помня, как протягивал ей руку, заманивая в салон. — И ты единственный, кто не хочет меня придушить за это. Что само по себе странно, учитывая…

Учитывая, что последние четыре дня я только и наблюдал, как Тимур готов глотку перегрызть любому, кто косо посмотрит на Таисию. Я ждал, когда он сорвётся на меня. Ждал, что он ударит первым.

— Ну да. — Тимур скрестил руки на груди, глядя куда-то в сторону. — То, что случилось той ночью — полная катастрофа. Но я виноват в этом не меньше твоего.

Я посмотрел на него, надеясь, что мой взгляд выражает всю степень идиотизма этой фразы.

— Это ты как вычислил?

— Я тот, кто не отступил, когда она подошла к парковке. Я солгал и втянул её во всё это. А то, что ты позвал её с нами… это было логично. Иначе она бы нас сдала. На тот момент это было верное решение. — Он провёл рукой по волосам. — Я не виню тебя за это. Не больше, чем самого себя.

— Я усадил её в машину, а потом разбил её, — мой голос звучал плоско и механически. — Я сделал её калекой.

В глазах Тимура вспыхнуло что-то яростное. Клянусь, я почти испытал облегчение, когда он с силой толкнул меня в плечо, заставив отступить на шаг.

— Она не калека, твою мать! Ты ни черта об этом не знаешь! О том, через что она прошла, что она может делать… Она в порядке. Она сильнее нас обоих, понял? Никогда больше не называй мою сестру так. Ты меня слышишь?!

Я смотрел, как он закипает от гнева, и чувствовал, как на дно желудка оседает что-то горькое и ядовитое.

— Ты прав, — признал я. — Я ничего об этом не знаю. Прости.

Видеть, как гнев уходит из его лица, было почти разочарованием. Наказание откладывалось.

— Ты помнишь ту ночь? Когда я пришёл к тебе в больницу?

Я засунул руки в карманы и пожал плечами.

— Смутно. — Всё было как в тумане: запахи лекарств, яркий свет, дезориентация. Тимур мог приходить, а мог быть плодом моего воображения. До этого момента я не был уверен.

— Да, ты был в неадеквате, — сказал он, прислонившись к колонне. — Твоя мама сказала, что им пришлось вколоть тебе успокоительное, потому что тебе было очень больно, но ещё… — Он сделал паузу, глядя на меня очень серьёзно. — Ещё потому, что ты постоянно пытался прорваться к Тасе. В её палату.

Я сжал челюсти так, что заболели зубы.

— Я помню.

— Ты был весь растерзан в куски. Весь переломанный, как и она. Мне хватило пяти минут рядом с тобой, чтобы понять. — Тимур кивнул сам себе. — Я понял, что ни одно моё слово или действие не заставит тебя чувствовать себя хуже, чем ты уже себя чувствуешь. Он помолчал, наблюдая за моей реакцией. — Ты ведь хотел бы, чтобы это был ты? Чтобы ты оказался на её месте, а она…

— Да. — Без тени сомнения. Без единой заминки.

Тимур кивнул.

— Тогда этого достаточно. Я не готов терять лучшего друга из-за одной кошмарной ошибки. А ты?

Он протянул сжатый кулак. Я знал: если я коснусь его своим, это будет всё. Финал. Жирная точка. Мы больше никогда не вернёмся к этому разговору. Нам придётся двигаться дальше.

Я стукнул своим кулаком о его. Негласный договор был подписан как раз в тот момент, когда прозвенел звонок на следующую лекцию. Получить прощение было слишком просто… но, с другой стороны, это прощение никогда не принадлежало Тимуру.

Мы разошлись в разные стороны. Когда толпа хлынула из столовой, мой взгляд снова зацепился за знакомую светлую макушку. Она двигалась в своём собственном, медленном и неровном темпе.

Я очень надеялся, что Тимур прав. Что Тася сильнее нас обоих, что она справилась и что у неё всё хорошо.

Потому что где-то глубоко внутри я знал: у меня — точно нет.

***

Все мышцы гудят так, будто по мне проехался каток, пока я плетусь с поля. Тренер настроен серьёзно: мы либо снова возьмём чемпионат края, либо сдохнем в процессе тренировок. Тимур, как и полагается капитану, вовсю раздаёт указания первокурсникам, заставляя их делать самую неблагодарную работу по уборке инвентаря. Я останавливаюсь на полпути к раздевалке и жадно присасываюсь к бутылке с водой, ожидая друга.

Место для отдыха выбрано удачно: прямо на парковке у спортзала репетируют черлидерши. Одна из девчонок замечает меня и кокетливо машет рукой. Я нехотя приподнимаю ладонь в ответ как раз в тот момент, когда подходит Тимур, пошатываясь от усталости. Мы оба настолько пропитаны потом, что кажется, будто мы только что вынырнули из бассейна, а не закончили пробежку.

— Эй, это кто? — спрашиваю я, кивнув в сторону той девчонки. Она миниатюрная, заметно ниже остальных, с длинными прямыми волосами цвета воронова крыла. И, надо признать, с очень впечатляющей фигуркой.

Тимур фыркает и качает головой, вытирая лицо краем майки.

— Это, мой друг, твои неприятности с доставкой на дом. Держись от неё подальше.

— Она выглядит знакомой, — я прищуриваюсь, пытаясь выудить что-то из глубин памяти. — Я её знал раньше?

— Это Алла Милославская, — поясняет он, и его губа презрительно дергается. — Подружка Таисии.

— Хм. — В голове всплывает образ тощей девчонки из средней школы с полным ртом брекетов. — В каком смысле «неприятности»?

Мы направляемся к раздевалке, задняя дверь которой гостеприимно распахнута. Голоса парней из команды эхом доносятся изнутри. Тимур останавливается перед входом и делает затяжной глоток воды.

— Терпеть не могу говорить о ней гадости, потому что она была очень предана Тасе все эти годы, но если честно? Девчонка — полная катастрофа. Вокруг неё вечно какой-то шум: то слухи, то обвинения, то скандалы. Она постоянно постит всякую дичь в соцсетях. — Он вытирает лоб. — Поверь, она чертовски соблазнительна — и я гарантирую, она попытается тебя окрутить, — но вспомни старую социальную рекламу: «Просто скажи нет». Понял?

— Предельно ясно, — отвечаю я. — Меньше всего мне сейчас нужны лишние проблемы.

Тимур морщится и нервно чешет шею. Я чувствую, что разговор не окончен.

— Что такое? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри натягивается какая-то струна.

— Насчёт этого… — он жестом просит меня отойти подальше от грохочущего внешнего блока вентиляции, в тень, где нас точно не услышат. — Есть кое-что, во что я ввязался. Я хочу, чтобы ты был в деле, но я знаю, что ты здесь на очень коротком поводке. И всё же я должен дать тебе шанс.

Я моргаю, пытаясь осознать его серьёзный тон.

— Мне нужно чуть больше информации, чем «кое-что».

Мимо проходят двое второкурсников, направляясь в душ. Мы оба коротко киваем им, но Тимур не продолжает, пока дверь за ними не захлопывается.

— Помнишь, я говорил, что «Демонов» разогнали?

— О том, что их вышвырнули из академии. — Я киваю, обтирая шею полотенцем. — Да, помню.

Он вдруг хитро усмехается, и в этом взгляде проскальзывает что-то от того прежнего Тимура, которого я знал до аварии.

— Оказывается, корни этой организации ушли гораздо глубже, чем думал наш директор. Плевать они хотели на указы Алексея Владимировича.

— И что это значит?

— Если хочешь узнать, встретимся у «Чёртовой башни» в пятницу вечером, сразу после игры.

Мои брови ползут вверх.

— Ты что, заманиваешь меня на свидание в заброшенное здание?

Он с силой толкает меня в плечо, и мы оба невольно улыбаемся.

— Заткнись. Приходи или нет — выбор твой. Но если хочешь поучаствовать в чём-то по-настоящему эпическом, я могу это устроить.

То, что я не ответил сразу, означает лишь одно: я действительно немного повзрослел за время ссылки. Когда пауза затягивается, Тимур добавляет: — Просто подумай об этом, ладно?

Я медленно киваю.

— Ладно.

— И ещё, — добавляет он уже у самой двери, — ни слова никому. Если об этом узнают, у всех нас будут очень крупные неприятности. Такого рода проблемы, которые связями родителей не решишь.

Я замираю на месте, глядя ему в спину. Предчувствие не из приятных. Это добром не кончится.

***

Кот.

Я тупо смотрю на рыжий комок шерсти, который вальяжно развалился на крыльце прямо перед моей дверью. Я вышел, чтобы забрать свои бутсы, которые оставил сушиться на ступеньке. На улице почти десять вечера, обувь давно высохла, но теперь на ней спит этот наглый захватчик.

— Прошу прощения, — бормочу я, наклоняясь с намерением аккуратно вытянуть кроссовки.

Но кот вскидывает голову и смотрит на меня с таким нескрываемым презрением, что я инстинктивно отдёргиваю руку. Хвост животного нервно дергается.

— Это мои, — сообщаю я коту, небрежно указывая на обувь.

В ответ этот пушистый нахал медленно вытягивает лапу, растопыривает когти и демонстративно вонзает их в верхнюю часть моей бутсы. Прямо в дорогую кожу.

— Ты издеваешься надо мной? — выдыхаю я.

Кот смотрит на меня взглядом, который ясно говорит: «Я серьёзен как никогда, человек». Я вздыхаю, оглядывая двор и гадая, чьё это исчадие ада.

— Слушай, во мне сто десять килограммов веса. Я тебя раздавлю и не замечу.

Кот даже не моргает. Мы замираем в дуэли взглядов, как в дешёвом вестерне, пока боковой двор внезапно не заливает яркий свет с соседнего крыльца. Когда дверь дома Таисии начинает открываться, я прикидываю шансы. Вероятность того, что выйдет Тимур — от силы процентов двадцать пять. Может, мне повезёт?

Нет. Фортуна сегодня явно не на моей стороне.

Потому что в дверном проёме стоит Таисия. Она плотно закуталась в широкий свитер и скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь — то ли от холода, то ли от моего вида. Наступает длинная, вязкая пауза. Мы просто пялимся друг на друга под стрёкот сверчков и мерное мурчание кота. Это напоминает сцену из сериалов, где время замирает, а музыка становится невыносимо громкой, только в моей голове сейчас лишь звенящая пустота.

Она сглатывает, и её взгляд падает на кота.

— Светлячок, ко мне.

Светлячок в ответ впивается когтями ещё глубже в мою кроссовку и даже не шевелится. Тася издаёт это универсальное «кс-кс-кс», придерживая дверь открытой и пытаясь заманить наглеца внутрь. Но Светлячку плевать на все эти условности — он просто поудобнее устраивает свою голову на моих шнурках.

Таисия снова встречается со мной взглядом. Она пытается это скрыть — этот липкий, неосознанный страх, плещущийся в её глазах, — но я вижу всё. И это ранит сильнее, чем её хромота. Горькое осознание того, что она меня боится, обжигает изнутри.

— Я сейчас его… — Она делает неопределённый жест в сторону кота, но не успевает она и шага сделать, как этот предатель вскакивает и пулей несется через двор, исчезая в дверях её дома. Вот же гад волосатый.

Тася натягивает рукава свитера на ладони, её брови сдвигаются в угрюмом выражении.

— Ну, тогда всё, — она резко разворачивается, собираясь уйти, и я дергаюсь вперёд, будто меня зацепили рыболовным крючком за рёбра.

— Постой.

Она замирает. Медленно поворачивается, глядя на меня через плечо холодным, ничего не выражающим взглядом. А я даже не знаю, зачем я её окликнул. Столько всего нужно сказать, что я буквально тону в этом океане невысказанных слов. Она могла бы стоять тут всю ночь, её светлые волосы колыхались бы на ветру, а я бы всё равно не смог даже начать.

Я хочу сказать, что мне жаль. Хочу повторить то, что говорил Тимуру: я хотел бы поменяться с ней местами. Хочу признаться, что думаю о ней каждую ночь перед сном и каждое утро, когда открываю глаза. Что я почти пять лет платил за ту ночь потом, кровью и одиночеством, и что этого всё равно мало, и я это знаю.

Я хочу сказать, что безумно скучал.

Вместо этого я просто тяжело выдыхаю, опуская плечи.

— Подожди здесь.

Я не смотрю на её реакцию. Захожу в дом, выуживаю свой рюкзак с кухонного стула и долго роюсь в переднем кармане, пока пальцы не нащупывают нужный предмет. Возвращаюсь к двери. Она всё ещё там, стоит в оборонительной позе, обхватив себя руками. Но когда я поднимаю руку, зажав в пальцах тот самый розовый тюбик губной помады, её лицо мгновенно меняется. Она замирает, не веря своим глазам.

Я пару раз подбрасываю тюбик губной помады на ладони, прицеливаюсь и аккуратно перекидываю его через разделяющее нас расстояние. Тася ловит его у самой груди, немного неуклюже, и тут же начинает рассматривать, широко распахнув глаза.

— Как ты… откуда?

Я лишь пожимаю плечами и отворачиваюсь, собираясь зайти внутрь.

— Теперь твоя помада.

Глава 5

Таисия

Я даже не знаю, что потрясло меня больше.

Вид Максима Сивова, застывшего на своём крыльце, стал для меня настоящим ударом под дых. На нём были только свободные серые спортивки, низко сидящие на бёдрах, и застиранная чёрная футболка, которая обтягивала его широкую грудь так плотно, что казалась второй кожей. Свет над дверью едва касался острых углов его скул. Максим стоял так неподвижно, что напоминал античное изваяние, высеченное из полночного обсидиана. В неверном свете его глаза казались лишь тёмными провалами, наполненными пустотой, но это было неважно. Я кожей чувствовала его взгляд. Он буквально пригвоздил меня к месту своим весом — тяжёлым, невыносимым, лишающим воли.

Конечно, я видела его в академии «Олимп» все эти дни. В академической форме он выглядел не менее устрашающе, особенно когда сидел, ссутулившись, низко опустив голову и делая вид, что вокруг никого нет. Каждым своим жестом, каждым вдохом он кричал: «Не подходи, я неприкасаемый».

В таком домашнем виде он вообще не походил на того мальчишку, которого я когда-то знала. Тот, старый Максим, был соткан из длинных летних дней. Я часами наблюдала, как под тонкими футболками перекатываются его ещё по-детски жилистые мышцы, пока мы с Тимуром хвостиком таскались за ним по всему посёлку. Тот образ был написан красками коротких зимних вечеров в нашем штабе на дереве. Я помню его хитрую ухмылку, когда он вываливал из карманов безразмерного худи дневную «добычу», а Тимур с деловым видом проводил инвентаризацию. Прежний Максим Сивов был настоящим ураганом — с ямочками на щеках и вечным безрассудством в глазах. Он и тогда был неприкасаемым, но в этом был свой драйв: я знала, что если замереть и дождаться момента, можно оказаться в самом сердце этого шторма, где всегда тихо и безопасно.

Новый Максим — жёсткий, колючий и пугающе молчаливый. За пеленой его безразличия невозможно ничего разглядеть. На него даже смотреть страшно — эта его новая сдержанность кажется маской. Будто в какой-то момент он сбросил старую кожу и улетел прочь, а теперь по миру бродит кто-то другой, прикрываясь его лицом и повзрослевшим телом.

Но он окликнул меня. «Постой». Голос стал глубже, грубее, в нём появились опасные хриплые нотки.

Да, увидеть его таким было шоком. Но то, что произошло потом, потрясло меня до глубины души.

Я покрутила в руках тюбик помады, ощущая его неожиданную тяжесть. Внутри всё похолодело от паники: неужели он видел? Неужели он знает, что там? Но вопросы «Как?» и «Зачем?» звучали в голове громче любого страха. Я дважды повернула основание влево и осторожно сняла колпачок.

Три обезболивающие.

Все на месте. Сегодня на уроке ИЗО у меня случился настоящий нервный срыв, когда Евгений Сергеевич Дугин отобрал у меня эту помаду. Видимо, его выбесило, что я постоянно крутила её в руках, глядя на тюбик так, словно это мой последний спасательный круг. Я не собиралась их принимать. Но когда по академии снова поползли те мерзкие слухи обо мне, мне просто нужно было чувствовать, что у меня есть выход. И Евгений Сергеевич вырвал эту уверенность у меня из рук. Я весь день мучилась от страха: а что, если он заглянет внутрь и доложит? Тогда узнают все. Родители. Тимур. Директор. Вся академия будет тыкать в меня пальцем.

Но Максим украл её обратно. Сделал ли он это ради меня, потому что понял, чья вещь, или это просто совпадение?

Я крепко сжала тюбик в ладони и пошла к дому, решив не задавать лишних вопросов судьбе. Максим Сивов вернул её, потому что воровство — это его стихия. Это то, что он умеет лучше всего. И эта мысль, как ни странно, успокаивала.

Значит, хоть что-то в нём осталось прежним.

***

Моё предложение Льву Борисовичу привело к неожиданному результату. Он вдребезги разбил мои амбиции исследовать годы системного социального неравенства в «Олимпе», но, видимо, оценил сам порыв.

В четверг он поймал меня в коридоре и предложил место в академической газете.

— Если, конечно, тебе это интересно, — добавил он с тонкой улыбкой.

— Какая именно должность? — спросила я, хотя заранее знала, что соглашусь на что угодно.

— Знаешь, Таисия, ты заставила меня задуматься о традиционных ролях в нашей академии. Есть темы рискованные, а есть те, где мы погрязли в махровом патриархате. Думаю, ты именно тот человек, который сможет раздвинуть границы. — Он поправил очки в тонкой оправе. — Как насчёт того, чтобы стать нашим первым спортивным обозревателем женского пола?

— Спортивным? — мой голос предательски пискнул.

— Именно. — Лев Борисович довольно заулыбался. — Будешь освещать жизнь команд, расписание, игры. Сейчас в приоритете, конечно, футбол, но скоро сезон баскетбола у девочек. А ещё водное поло — там команды смешанные.