Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель

Алексей Владимирович тем временем продолжал, мерно постукивая по столу дорогой ручкой: — И всё же, я был настроен скептически. За последний год мы ввели в «Олимпе» жесточайший контроль за поведением. У нас теперь нулевая терпимость к любому проявлению дедовщины, травли или неподобающего отношения к другим студентам. Буду откровенен, Сивов: твой послужной список с вечными выходками, дурацкими забавами и мелкими кражами совершенно не вписывается в нынешнюю атмосферу нашего учебного заведения.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Отец описывал это так, будто вопрос уже решён и меня ждут с распростёртыми объятиями.

— И что же я тогда здесь делаю? — я начал выстукивать рваный ритм по кожаному подлокотнику кресла. — Прошлое не перепишешь, а мои извинения вряд ли сейчас кому-то особо нужны.

Помедлив секунду, я добавил привычное, отточенное до автоматизма: — Алексей Владимирович.

— Угнать машину — это полбеды, — жёстко отрезал директор, прищурившись. — Но, когда ты потащил за собой ту девчонку, стало ясно: ты представляешь опасность не только для самого себя, но и для окружающих.

Я лишь молча кивнул, хотя внутри всё просто клокотало от ярости. Я не собирался ничего доказывать этому человеку. Чего он ждёт? Что я сейчас рухну на колени и буду молить о прощении, как герой слезливой драмы? В моей жизни от силы наберётся человек десять, перед которыми я бы мог так унизиться. И этот тип в их число точно не входил.

Алексей Владимирович откинулся на спинку кресла, и дорогая кожа под его весом жалобно скрипнула.

— Однако Тулеевы — люди редкого благородства. Они умеют прощать. Только благодаря их заступничеству и твоим успехам в кадетской академии мы согласны принять тебя обратно на условиях испытательного срока.

«И благодаря предстоящему футбольному сезону», — едва не вырвалось у меня. Но я вовремя прикусил язык. Лишний пафос сейчас был ни к чему.

— Я всё понимаю, Алексей Владимирович, — мои слова звучали отрепетировано, пожалуй, даже слишком ровно и бесстрастно. — Моё поведение было абсолютно недопустимым. У меня было достаточно времени, чтобы осознать свои ошибки и те тяжёлые последствия, к которым привёл мой эгоистичный и безответственный поступок.

Я рискнул бросить взгляд на Валерия Александровича, который стоял в тени.

— Для меня будет большой честью не просто вернуться в «Олимп», но и заслужить право снова играть за команду.

Напряжение на лице директора немного спало, стоило мне выдать эту заготовленную тираду о раскаянии. Господи, как же легко было просчитать этого индюка. Хотел покаяния? Получай по полной программе.

Тут в разговор решил вклиниться тренер: — Я видел тебя на краевом чемпионате. Потенциал у тебя огромный, парень. Но твоё главное препятствие сейчас — ты сам. Постарайся не разбазарить свой талант на очередную ерунду.

Пока Валерий Александрович заводил привычную шарманку о планах на сезон, дисциплине и обязательной защите титула чемпионов, тугой узел у меня в животе начал понемногу распускаться. С этими людьми я справлюсь. Они мягкие и предсказуемые, совсем не такие, как суровые надзиратели в академии, где я провёл последний год. Эти двое сидят здесь, в своей башне из слоновой кости, и всерьёз полагают, что могут контролировать молодых людей с помощью «трудных разговоров» и академических выговоров.

Да я их к следующему семестру вокруг пальца обведу, ещё и добавки попросят.

Мой взгляд снова невольно притянуло к хрустальному чёрту. Колено непроизвольно задергалось в такт мыслям. Камень был размером с теннисный мяч и так идеально ложился в ладонь…

— На этом всё. Добро пожаловать обратно в академию «Олимп», Максим.

Директор поднялся, и я вскочил следом — слишком резко, почти по стойке смирно. Дурацкая привычка, вбитая в плоть и кровь за время ссылки, но, судя по довольно блеснувшим глазам Алексея Владимировича, ему такая подчёркнутая почтительность пришлась по вкусу. Я пожал протянутую руку. Его хватка была крепкой, и я ответил столь же уверенным рукопожатием.

— Елена в приёмной подготовит твоё расписание и выдаст все документы, необходимые для зачисления на выпускной курс.

— Благодарю вас, — произнёс я, наслаждаясь тем, как в его взгляде вспыхнуло одобрение. Проще простого. — Я очень ценю этот второй шанс и готов быть полезным академии в любом качестве.

Он кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Но когда я уже коснулся дверной ручки, директор окликнул меня: — Максим… И ещё кое-что.

Я замер, едва удержавшись от того, чтобы эффектно развернуться через левое плечо. Не стоит переигрывать.

— Слушаю вас.

— Надеюсь, не нужно напоминать про Таисию Тулееву? — между его бровей пролегла глубокая складка. — Ты к ней не приближаешься. Не заговариваешь. Даже не дышишь в её сторону. Эта бедная девочка и так натерпелась, сейчас ей наконец стало лучше. Тот факт, что её семья разрешила тебе учиться здесь, не даёт тебе права снова врываться в её мир и всё там крушить.

Эти слова ударили под дых посильнее любого выговора.

— Я вас понял. Проблем не будет, — ответил я.

Хотя в голове тут же пронеслась мысль: «Она живёт в соседнем доме и приходится младшей сестрой моему лучшему другу. Конечно, проблем не будет. Это же не мина замедленного действия, нет-нет». Но, несмотря на притворно-покорный тон, последние слова я произнёс искренне: — Меньше всего на свете я хочу причинить Тае новую боль.

— Свободен.

Через мгновение я уже стоял в приёмной. Сердце колотилось как сумасшедшее, а руки мелко дрожали. Я спрятал их глубоко в карманы брюк и сделал несколько медленных, контролируемых вдохов.

Елена, секретарь, даже не взглянула на меня, увлечённо стуча по клавишам.

— Так, Максим Сивов, я всё оформила. Сейчас схожу в соседний кабинет за копией твоего учебного плана.

Она вышла, оставив меня в полном одиночестве. Я огляделся, изучая её рабочий стол. Ничего особенного: стопки бумаг, стакан с ручками, коврик для мыши, какой-то пропуск… и маленькая фигурка, стоявшая прямо перед монитором. Жизнерадостный клоун из тонкого фарфора.

Я долго смотрел на него, сжимая кулаки в карманах. Вокруг — ни души. Тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Я подался вперёд, и кончики моих пальцев скользнули по гладкой поверхности стола. Один выверенный жест — и фигурка исчезла в моём кармане. В ту же секунду волна адреналина смыла весь липкий дискомфорт после разговора с директором.

Теперь он мой.

— Вот, держи, — Елена вернулась в комнату, протягивая мне папку. — С завтрашнего дня приступаешь к занятиям. Есть вопросы?

Я принял документы, на которых сверху лежало моё новое расписание, и ослепительно улыбнулся: — Думаю, я справлюсь. Но если что, вы — первая, к кому я обращусь за помощью.

— Обращайся в любое время, солнце, — кокетливо отозвалась она.

Я вышел из приёмной в пустой коридор академии. Администрация собирается следить за каждым моим шагом? Ну-ну. Они думают, что справятся, но они понятия не имеют, что такое настоящий контроль. Для меня это будет не самой сложной прогулкой, если, конечно, я смогу обуздать свои импульсы до самого выпуска. Наверное.

Я сунул руку в карман и коснулся гладкой керамики. Ладно, признаю: с импульсами могут возникнуть проблемы. А ещё нужно тянуть учёбу, пахать на поле за двоих и, как вишенка на торте, на цыпочках обходить Таю Тулееву.

Кого я обманываю?

Будет чудом, если я дотяну хотя бы до конца семестра и меня не вышвырнут отсюда с позором.

Глава 3

Таисия

— Как видите, я предлагаю провести глубокое расследование и вскрыть все системные ошибки частного образования. В частности — катастрофическое отсутствие равноправия в нашей академии «Олимп», — я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе. — Как вам известно, прошлой зимой был официально распущен один старейший закрытый клуб после того, как вскрылись факты покрывательства преступлений, вандализма и откровенной травли. Пострадавший парень выделялся внешне и находился в уязвимом положении, что сделало его идеальной мишенью в стенах заведения, которое годами предпочитало закрывать глаза на подобное. Я хочу выяснить, почему руководство решило, что именно сейчас — подходящее время, чтобы приструнить «Демонов», и изменится ли что-то на самом деле, или это просто красивая картинка для отчётов?

Я выпалила всё это на одном дыхании. Сердце колотилось в грудной клетке так бешено, будто я только что пробежала марафон на своих двоих. Странное чувство — снова ощущать хоть что-то. Без обезболивающих каждая эмоция казалась пугающе острой, непривычной, она словно врывалась во все трещинки моей души, заставляя кожу гореть. Я прекрасно понимала, что тема — пороховая бочка. Это был прямой вызов академии, удар по самому больному месту. Но раз уж директор решился прижать «Демонов», а Даниил Волков во всеуслышание заявил, что завязал с этой шайкой, значит, время перемен наконец-то пришло.

Лев Борисович слушал меня, подперев подбородок указательным пальцем и задумчиво постукивая им по щеке. В кабинете повисла тяжёлая пауза.

— Концепция любопытная, Таисия.

Я выдохнула, чувствуя, как плечи чуть расслабляются.

— Благодарю вас.

Он помедлил, словно тщательно подбирая слова, как будто боялся меня обидеть.

— Но тебя не беспокоит, что подобная тема исходит от… ну, скажем деликатно, от человека, который является прямой противоположностью тем, кто подвергается здесь дискриминации?

Я саркастично вскинула бровь: — Вы имеете в виду то, что я русская, с традиционными взглядами?

Он как-то неопределённо качнул головой, в его глазах читалось сомнение.

— Для начала. Плюс ты из очень состоятельной семьи, которая имеет колоссальное влияние в мире медиа. Ты ведь понимаешь, к чему я клоню?

Я едва удержалась, чтобы не уронить челюсть от такого пассажа.

— Лев Борисович, — начала я, подавляя горький смешок. — Во-первых, я человек с ограниченными возможностями. Во-вторых, я — девушка. Не знаю, заметили ли вы, но быть студенткой в «Олимпе» порой — сущий ад.

Я удостоила его тяжёлым взглядом. Мне не нужно было называть имена, но я могла бы составить целый список: Еся Адамова, Кира Котова… да та же Алла.

— И всё же вы правы. Несмотря на все мои трудности, я чертовски привилегирована. Но именно это и даёт мне возможность говорить о таких вещах вслух, не опасаясь за свою безопасность. Так что мой ответ — нет. Меня это не беспокоит.

Учитель вздохнул и поправил очки на переносице.

— В твоих словах есть логика, — его губы сжались в тонкую линию. — Но проблема в том, что я не уверен, подходит ли такой… тон… для нашей газеты в этом году.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Что это значит?

— То, что произошло в прошлом году, стало для администрации холодным душем. Решение распустить клуб было крайне непопулярным среди элиты. «Демоны» — это многолетняя традиция академии. Многие выпускники, ставшие теперь нашими меценатами, мягко говоря, остались не в восторге. Некоторые спонсоры даже отказались поддерживать академию.

— Вы шутите? — я моргнула, пытаясь осознать масштаб абсурда. — Но ведь это только подтверждает, насколько тема важна!

— Я понимаю твою точку зрения и, честно говоря, даже разделяю её, но…

— Что «но»? — потребовала я, подаваясь вперёд. — В чём реальная проблема?

— Реальность такова, Тася, что руководство хочет, чтобы об этой истории забыли, а не полоскали её на страницах газеты академии. Им нужны довольные выпускники. Щедрые доноры. Стабильный фонд целевого капитала. Они хотят год без скандалов. Или хотя бы год, в течение которого старые скандалы не будут вытаскивать на свет божий.

Я сглотнула, ощущая себя так, будто меня ударили под дых. Просто игра цифр.

— То есть вам не нужно настоящее расследование, — я натянула на лицо дежурную улыбку. — Вам нужен «розовый сироп» про котиков и успеваемость.

— Чего я хочу, — мягко пояснил он, — так это чтобы двадцать ребят из обычных семей получили свои стипендии на обучение в следующем году, как это было всегда. Но этого не случится, если инвесторы перекроют кран. Я знаю, это кажется несправедливым, но ответь: что важнее? Помочь этим детям или удовлетворить свои амбиции? Это живые люди, Тася. Это больше, чем просто громкий заголовок для твоего портфолио в вуз.

Я вспыхнула: — Я вовсе не думаю, что…

Он поднял руку, прерывая меня.

— Я не хотел сказать, что ты так думаешь. Просто расставляю приоритеты. Идея хорошая, Тася. Но сейчас я не могу её одобрить. В таких заведениях, как «Олимп», перемены должны происходить медленно и тихо.

Он посмотрел на меня с какой-то грустной, понимающей улыбкой — типичный жест мудрого наставника, который знает больше, чем говорит.

— Я ведь тоже в свои годы был тем ещё активистом.

Я молча начала собирать свои вещи, стараясь не выдать дрожь в руках. Прежде чем я успела дойти до двери, он добавил: — Тася, ты же видишь по работе своей матери, как устроена журналистика. Это сложная игра. Наш долг — освещать факты. Но мы также должны делать это ответственно, чтобы не навредить тем, кто и так уязвим. Ты понимаешь?

Я с трудом сглотнула комок в горле и сухо кивнула. Стоило бы сказать что-то вежливое на прощание, вроде «спасибо за уделённое время», но я просто выскочила из кабинета, стараясь хромать как можно быстрее. Я не хотела, чтобы он видел мои слёзы — злые, горячие, обжигающие. Я целый час ждала своей очереди, три недели шлифовала эту идею, и всё зря. Моя мотивация на этот год разлетелась вдребезги всего за пару минут.

На парковке я сразу направилась к пикапу Тимура. Слава богу, кампус почти опустел, и никто не видел моего позорного бегства. Я попыталась залезть в кабину, но от обиды и слабости в ногах получилось это только с третьей попытки. Когда я наконец оказалась внутри, я со злостью топнула по подножке — если бы она могла чувствовать мою ярость, она бы точно расплавилась.

Тимура ещё не было. И это к лучшему. Я знала брата: увидь он меня в таком состоянии, он бы пришёл в бешенство. Либо заставил бы меня вернуться и переубедить учителя, либо сам бы зашёл в кабинет и «популярно» объяснил Льву Борисовичу, в чём тот не прав. Все в этой школе вечно носятся со мной, как с хрустальной вазой. Тётя Люба в столовой подкладывает лишний десерт, учителя прощают опоздания… Кажется, я просто отвыкла слышать «нет». И от этого было ещё больнее.

Чем дольше я сидела в тишине, тем сильнее распалялась. Вот что бывает, когда пытаешься начать новую жизнь без таблеток. Резкий укол разочарования ощущался почти физически. Я начала нервно поглаживать свои ноги, чувствуя, как нарастает внутреннее беспокойство — то ли от обиды, то ли от того, что действие лекарств окончательно сошло на нет.

Я даже не заметила, как Тимур подошёл к машине. От громкого лязга, он забросил свою экипировку в кузов, я вздрогнула. Быстро смахнула слёзы, поправила юбку и сделала последний глубокий вдох, стараясь выглядеть невозмутимой.

Тимур открыл дверь, и салон тут же заполнил густой, ядрёный запах пота.

— Господи, Тимур, от тебя разит за версту! — я демонстративно поморщилась и опустила стекло.

Он только хмыкнул, вытирая пот со лба краем футболки.

— Ещё бы. Посмотрел бы я на тебя после двадцати «смертельных ускорений».

Мгновение — и он осекся. Лицо брата моментально побледнело. До него дошло, что он только что сказал. Таисия Тулеева больше не может бегать. Она радуется уже тому, что просто стоит на ногах.

— Чёрт, Тась… — в его глазах застыла такая вина, что мне стало тошно. — Я не хотел… Прости, я…

— Перестань, — я покачала головой. — Ты не обязан извиняться за обычные слова. Это глупо. И это… это ещё хуже, понимаешь? Хуже всего, когда ты меня жалеешь.

Он отвёл взгляд, нервно перебирая ключи в замке зажигания. Я достала из бардачка солнечные очки и откинулась на сиденье.

— Хотя в одном ты не прав.

Он вскинул бровь: — В чём это?

— Даже если бы я пробежала хоть сорок таких ускорений, — я эффектно нацепила очки и перекинула волосы через плечо, — я бы всё равно пахла как майская роза и радуга.

Тимур рассмеялся, и морщинки у его глаз разгладились.

— Ну, зная тебя, вполне возможно.

Напряжение спало. Мы выехали с парковки и поехали в сторону дома. Я старалась не злиться на Тимура слишком долго, даже когда он творил глупости — вроде свиданий с Кирой Котовой или этих его связей с «Демонами». Он просто хороший брат. Он был рядом всё это время, даже когда его лучшего друга сослали в кадетку, а я превратилась в объект всеобщей жалости. Тимур тоже меня жалеет, но по-своему. Он чувствует мою боль как свою. Именно поэтому мне так важно было получить эту работу в газете — доказать ему, что в следующем году я справлюсь сама.

По дороге мы болтали о первом учебном дне. Тимуру досталась Алла Михайловна Розанова — та ещё мегера. Мы оба сошлись на том, что его ждёт бесконечная череда дежурств после уроков. У меня же — ИЗО с этим молодым учителем, как его… Евгением Сергеевичем. Судя по соцсетям, за которыми активно следит Алла, он молод, красив и до неприличия холост.

— А что там Кира? — спросила я, решив сменить тему. — Писала тебе?

— Судя по её сторис, она наслаждается учебой в МГУ, — он пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. Но я-то видела, как он сжимает руль. Не понимаю, что он в ней нашёл. Она его ни во что не ставит. Её отъезд в университет был идеальным шансом поставить точку.

— Тебе стоит отписаться от неё, — посоветовала я. Тимур высунулся в окно, чтобы набрать код на панели у ворот нашего посёлка. Через секунду створки медленно поползли в стороны. — Только нервы себе портишь.

Он ухмыльнулся, возвращаясь в кресло.

— Мог бы, но как тогда она узнает, что в пятницу я иду на свидание с Алисой Медведевой?

Я только покачала головой.

— Это пахнет драмой и разбитыми сердцами. Причём твоим в первую очередь.

Честно говоря, я сомневалась, что Тимур вообще думает сердцем. Чаще всего его действиями руководили инстинкты, и спойлер: мозг там тоже не участвовал.

Машина свернула на нашу улицу. Здесь всё выглядело как в кино: идеально подстриженные газоны, широкие тротуары, огромные особняки, выходящие окнами на озеро. Идиллия, да и только.

Однако впереди явно что-то происходило. Мини-кар охраны с мигающими оранжевыми огнями застыл посреди дороги. Похоже, Михалыч — наш бессменный начальник безопасности — кого-то задержал. Какой-то парень был прижат к капоту машины, руки на крыше.

— Опа, движуха в нашем болоте! — Тимур присвистнул. — Смотри, Михалыч вошёл в образ крутого копа.

Мы оба вытянули шеи, когда пикап медленно поравнялся с охранником. Михалыч обыскивал задержанного — судя по одежде, какого-то бегуна. Парень стоял, понурив голову, и, казалось, терпеливо сносил эту экзекуцию.

И ровно в тот момент, когда мы проезжали мимо, он поднял голову. Его пронзительные зелёные глаза смотрели прямо на нас, сквозь лобовое стекло.

— Твою мать… — выдохнул Тимур и резко ударил по тормозам. Моё тело по инерции швырнуло вперёд, но он успел выставить руку, защищая меня.

Максим Сивов.

Тормоза. Визг шин. Мир переворачивается с ног на голову, скрежет металла, звон разбитого стекла, жар пламени, удушливый запах бензина, грубая крошка асфальта, обдирающая кожу, когда я качусь, кувыркаюсь, лечу в бездну…

Тимур резко обернулся ко мне, в его глазах читалась неприкрытая тревога: — Тась, ты как? Живая?

Я долго не могла сделать даже крошечный вдох. Лёгкие словно превратились в сухие коконы. Всё же в порядке. Просто резкое торможение. Машина цела. Со мной всё нормально. Тимур в норме. А Максим…

А Максим Сивов стоял прямо там, в паре метров от нас. Он был прижат к борту охранного кара, глядя перед собой абсолютно пустыми, безэмоциональными зелёными глазами, пока Михалыч деловито его обыскивал.

— Таисия! — Тимур ощутимо тряхнул меня за плечо, заглядывая в лицо. — Эй, я тебя напугал? Прости, я просто увидел его и… ну, не подумал.

— Всё хорошо, — я не узнала собственный голос. Он прозвучал хрипло, как скрежет ржавого железа.

Брат ещё секунду пристально наблюдал за мной, медленно отстёгивая ремень безопасности. Видимо, он искал в моём взгляде какой-то знак, и, судя по тому, что он всё же решился выйти из машины, он его нашёл. Дверь осталась распахнутой, и салон наполнился настойчивым, раздражающим писком открытой створки: «динь-динь-динь».

— Дружище! — крикнул Тимур, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке, когда их взгляды наконец встретились. — Да ладно! Твою мать, не верю, что ты вернулся!

— Ага, а знаешь, о чём я сейчас думал? — губы Максима изогнулись в горькой, почти издевательской усмешке, а пальцы лениво застучали по крыше кара. — Я думал о том, что этот чёртов Михалыч, должно быть, жутко соскучился по моим карманам. Вот я и здесь, балую старика.

Его взгляд оставался плоским и холодным, даже когда в уголках глаз собрались мелкие морщинки — он щурился от яркого послеполуденного солнца.

— Дом, милый дом, — добавил он с нескрываемым сарказмом.

Тимур сокрушённо цокнул языком: — Да ладно тебе, Михалыч, это же просто Сивов. Свои люди.

Охранник обошёл машину и направил свой тяжёлый фонарь прямо на моего брата: — Будешь мешаться — пойдёшь следующим.

Повернувшись к Максиму, он добавил с угрозой: — Мы ещё не закончили, парень. Я тут по десять часов в смену дежурю, прямо на этом самом месте. И я буду тебя ждать. Запомни это хорошенько.

— Звучит как чертовски паршивая жизнь, но ладно, я запомню, — Максим одарил его ленивым, высокомерным взглядом. — Я свободен, «офицер»?

— Не смей мне дерзить, щенок, — Михалыч грузно плюхнулся на сиденье кара, отчего тот ощутимо качнулся. Охранник поправил свои тёмные очки-авиаторы на переносице. — У меня номер начальника полиции на быстром наборе, и он только и ждёт повода, чтобы вернуть мне парочку должков.

Михалыч рванул с места прежде, чем Максим успел отойти, так что тому пришлось быстро отдёрнуть руки от крыши уезжающего кара.

— Ну и козёл же он, — пробормотал Тимур.

Они оба проводили взглядом удаляющуюся мигалку, прежде чем брат рванул вперёд и шутливо, по-медвежьи, навалился на Максима, имитируя захват.

— Брат! Твою же направо! Когда ты приехал?

— Вчера поздно вечером, — ответил Максим, крепко обнимая Тимура в ответ.

И вот тогда, поверх плеча моего брата, он наконец посмотрел на меня. По тому, как его взгляд мгновенно стал закрытым, а лицо побледнело, я поняла: он только сейчас осознал, что я здесь. Могу только представить, как я выглядела со стороны — бледная тень с огромными, полными ужаса глазами, застывшая в кресле пикапа.

Наши взгляды сцепились в длинном, бесконечном безмолвии. Даже когда Тимур отстранился и начал о чём-то расспрашивать Максима по поводу академии, мы не отводили глаз друг от друга.

Было бы глупо называть то, что промелькнуло между нами в тот момент, «пониманием». На самом деле, я не понимала ничего. Ни того, почему в груди стало так тесно, будто рёбра начали медленно складываться внутрь, ни того, почему он стоял так неестественно прямо, словно малейшее движение могло разбить его вдребезги. Нет, это не было пониманием. Но это было… нечто.

Что-то, что принадлежало только нам двоим. Наша общая, уродливая тайна.

Максим первым отвёл взгляд.

— Я сегодня подал документы в академию. С завтрашнего дня выхожу, — его голос звучал ровно и натянуто.

— Чёрт, мужик, это будет просто офи… — Тимур внезапно осёкся. Видимо, до него внезапно дошло, где мы находимся, с кем он говорит и, самое главное, что я нахожусь всего в паре метров от них. Его глаза метнулись к моим, и напускная весёлость тут же сменилась тревогой. — Слушай, мы потом спишемся, ладно?

— Я буду поблизости, — Максим снова посмотрел в сторону, опуская голову. — Нужно же мне как-то развлекать Михалыча.

Тимур запрыгнул обратно в машину и с тяжёлым грохотом захлопнул дверь. Я всё ещё сидела неподвижно, не в силах прийти в себя. Мы не проронили ни слова — тишина в салоне была такой густой и вязкой, что её, казалось, можно было резать ножом. Брат вырулил на подъездную дорожку и загнал пикап в гараж.