Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель

Прежде чем он успел снова открыть дверь, я тихо спросила: — Ты знал?

Тимур тяжело вздохнул, уставившись на ключи в своей руке: — Тась, послушай…

Этого было достаточно. Раз знал он, значит, знали и родители. И раз он уже восстановился в академии, администрация тоже была в курсе.

Максим Сивов, парень, который разрушил мою жизнь, наконец-то вернулся. И ни у кого не хватило смелости мне об этом сказать.

***

Я ворвалась в дом настолько быстро, насколько позволяла моя покалеченная нога. Рюкзак со свистом полетел на кухонный стол. Родители, как назло, стояли прямо там, у кухонного острова. Отец ещё не снял свой синий медицинский костюм после смены в больнице. Мама подняла голову и с дежурной улыбкой спросила: — О, милая, как прошёл первый день в…

— Когда вы собирались мне сказать? — я возненавидела то, как это прозвучало. В голосе не было ярости, которую я чувствовала. Он звучал жалко, надломленно и по-детски обиженно.

Мама растерянно моргнула и переглянулась с отцом.

— Что именно?

— Она видела Максима, — коротко бросил Тимур, заходя со стороны гаража.

— Ох… — мама непроизвольно коснулась шеи, словно пыталась вытолкнуть из себя слова, но те застряли в горле.

— Мы хотели обсудить это сегодня за ужином, — осторожно произнёс отец.

— Значит, вы все знали, — я обхватила себя руками, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то огромного и неуправляемого. Я посмотрела на брата. — И как долго ты скрывал это от меня?

— Несколько недель, — отец поморщился, и по тени вины в его глазах я почти готова была его простить. Почти. — К нам заходил Андрей Максимович и объяснил ситуацию. Ты же знаешь, мы дружим с Сивовыми много лет. И к тому же… — папа вздохнул. — Нам казалось, что тебе в последнее время стало гораздо лучше.

Я с трудом сглотнула комок предательства, вставший в горле.

— И это, по-вашему, повод ничего мне не говорить?

Мама обошла остров и подошла ближе.

— Мы просто хотели, чтобы у тебя был спокойный первый учебный день. К тому же, нужно было убедиться, что Максим действительно вернётся и подаст документы, прежде чем нагружать тебя этим. Было много неясных моментов с его зачислением.

— Вы ошиблись, — слёзы всё-таки брызнули из глаз, оставляя горячие следы на щеках. — Вы должны были дать мне шанс подготовиться к…

Мама попыталась положить руку мне на плечо, но я резко отпрянула.

— Расскажи, что ты чувствуешь? Ты злишься на нас или боишься встречи с ним в академии? Может, тебе стоит поговорить с психологом?

Опять психолог. Господи.

— Да ни за что! Я просто… — я сдержала всхлип, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось так часто, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет.

— Что «просто»? — мягко подтолкнул отец. — Ты удивлена? Рассержена? Напугана?

— Мне всё это осточертело! — вскрикнула я, сжимая ткань рубашки на груди в кулак. — Мне надоело, что вы вечно что-то скрываете, надоело сидеть здесь взаперти, и я по горло сыта вашими вопросами о чувствах, которые вы всё равно ни хрена не слушаете!

— Таисия! — прикрикнула мама, округлив глаза от шока. Я никогда раньше не позволяла себе материться при них. Даже Тимур застыл с открытым ртом. — Выбирай выражения! Это недопустимо!

Я беспомощно всплеснула руками: — Ой, простите, что я испортила вам вечер теми самыми чувствами, о которых вы меня только что, мать вашу, сами и спросили!

Мамины глаза вспыхнули гневом: — Ещё одно слово, Таисия, и клянусь…

— И что? — мой смех прозвучал почти маниакально. — Вы посадите меня под домашний арест? Это будет просто гениально. Что вы сделаете? Запретите мне выходить из дома, общаться с друзьями, ходить на вечеринки или краситься? Ой, простите, ошибочка вышла. Нельзя лишить человека того, чего вы мне и так никогда не позволяли.

— Тая! — отец сделал шаг вперёд, его брови грозно сошлись на переносице. — Хватит. Возможно, мы поступили неправильно, не рассказав о Сивове сразу, но будь добра, веди себя как взрослая, раз уж требуешь взрослого отношения. Извинись перед матерью.

У меня было ощущение, что рёбра душат лёгкие. Горькая ирония: они требуют, чтобы я вела себя как взрослая, хотя сами продолжают нянчиться со мной, как с пятилетним ребёнком.

— Простите, — бросила я, потому что мне жизненно необходимо было сбежать. — Если бы вы сказали мне раньше, я бы могла… я бы просто…

Впрочем, это уже не имело значения.

Я прошла мимо Тимура, который смотрел на меня с нескрываемой болью, и начала медленно, припадая на одну ногу, подниматься по лестнице.

На самом деле я хотела сказать, что, если бы я знала, я бы успела придумать, кем мне быть рядом с Максимом Сивовым. В последний раз, когда он меня видел, я была целой — и телом, и душой. Сейчас я — другой человек. Я — этот изломанный, дёрганый комок нервов, состоящий из вечного «хочу» и «не могу». Я — это разбитое стекло и смятый металл. Я — это бесконечная полоса асфальта и едкий запах бензина. Мне нужно было время, чтобы стать чем-то большим, чем просто суммой обломков той ночи. Только такая «новая» я смогла бы посмотреть Максиму в глаза и не почувствовать себя той беспомощной четырнадцатилетней девчонкой. Та версия меня могла бы быть храброй. Бесстрашной.

Но, очевидно, мне это не светит.

Мой уход в «лучах славы» выглядел бы куда эффектнее, если бы я могла бегать или хотя бы громко топать. Вместо этого я просто тащила за собой свою дефектную ногу, стараясь изо всех сил сохранить остатки достоинства. Добравшись до своей комнаты, я с такой силой захлопнула дверь, что стены содрогнулись.

Это не помогло. В груди всё так же щемило. Я судорожно заглатывала воздух, но казалось, что всё вокруг сжимает меня — рубашка, кожа, собственные кости. Я начала лихорадочно расстёгивать пуговицы на блузке, которая ещё утром казалась такой свежей и аккуратной, но в итоге просто рванула ткань в разные стороны и отшвырнула её в угол. Сбросила туфли, стянула эти дурацкие гольфы выше колена, которые входят в обязательную академическую форму, несмотря на то что на улице жара под тридцать. Затем кое-как выпуталась из неудобной шерстяной юбки, оставив её валяться бесформенной кучей на полу.

Пересекая комнату, я подошла к прикроватной тумбочке, ярко освещённой лучом солнца из арочного окна, и выдвинула ящик. Там лежала крошечная коробочка для колец. Это была лишь одна из многих заначек, спрятанных по всей комнате. Коробочки, полные таблеток. Я знала, что они мне больше не нужны. По крайней мере, не больше той скудной нормы, что выдаётся мне, чтобы просто не сойти с ума от физической ломки. Но мне важно было знать, что они здесь. Особенно в такой день. Само сознание их близости дарило странное утешение. Если станет совсем невыносимо — избавление придёт всего через сорок минут.

Это помогало.

Я смотрела на них, и удушающее чувство в груди начало понемногу отступать. Я сделала короткий вдох, медленно выдохнула и начала считать их про себя, прижав ладонь к сердцу и чувствуя его неровный ритм.

«Это жизнь», — повторяла я себе. Этот вдох, этот удар сердца — это значит, что я жива. Я шептала это как мантру, пока паника окончательно не улеглась, оставив после себя лишь опустошение и тупую боль.

Я провела кончиками пальцев по неровному шраму, который тянулся от пупка к пояснице. Кожа там была плотной, узловатой, а вокруг неё — странно онемевшей. Я подставила лицо солнечному свету и закрыла глаза, впитывая тепло каждой клеточкой своего измученного тела. И тут же нахлынуло чувство вины. Нужно пойти и извиниться перед родителями и Тимуром. Они ведь не знают. Они не понимают, каково мне сейчас, когда я пытаюсь слезть с препаратов. Только и всего.

Я открыла глаза — и замерла. Максим Сивов стоял прямо напротив.

Он всё ещё был в спортивной форме, влажной от пота после пробежки. Он смотрел на меня из окна своей спальни — того самого окна, которое оставалось тёмным три долгих года. Его зелёные глаза встретились с моими. Он стоял так же неподвижно и скованно, как тогда на улице. Но на этот раз между нами не было ничего лишнего — только холодный, пустой взгляд.

Лишь когда он опустил глаза, до меня дошло: я стою полураздетая и в упор пялюсь на парня, который во всём этом виноват.

По идее, я должна была почувствовать себя оскорблённой — будто он снова что-то у меня забирает. Но вместо этого я ощутила какую-то странную, болезненную необходимость.

Да, смотри. Смотри, что ты натворил.

Он снова поднял взгляд, и я захотела почувствовать удовлетворение. Захотела растянуть губы в злорадной улыбке. Захотела сломать его так же сильно, как он когда-то сломал меня.

Я медленно потянулась к шторе и задернула её, обрывая свет и пряча от себя его загнанный, преследующий взгляд.

***

Пять лет назад

Максим первым опустил стёкла.

— Так гораздо круче, когда чувствуешь, как ветер хлещет по лицу, понимаешь?

Его лицо сияло — он был в восторге от того, что нам удалось угнать машину. В мягком свете приборной панели он казался почти сказочным героем. Мои длинные волосы лезли в глаза, а сердце колотилось, как отбойный молоток. В тот момент я впервые поняла, почему парни так любят скорость.

Это было дико, безумно и чертовски весело.

Его рука лежала на рычаге переключения передач так непринуждённо, будто он водил машину годами, а не был просто семнадцатилетним пацаном без прав. Я безумно завидовала этой его уверенности. Откуда она в нём? Как мне стать такой же? Мои руки нервно перебирали подол платья, пока я смотрела, как мимо проносятся огни ночного города.

— Я так и знал, — внезапно сказал он, перекрикивая шум ветра.

Я мельком взглянула на него. Его тёмные волосы разметались во все стороны.

— Знал, что?

— Что ты классная, крошка Тая, — он на секунду повернулся ко мне, и на его щеках проступили ямочки от улыбки. — Что ты — одна из нас.

Он отпустил рычаг и скользнул рукой по моему предплечью, пока наши пальцы не переплелись, как детали пазла. Он сделал это так легко и естественно, но в моём животе будто взорвался целый рой бабочек. Максим Сивов держит меня за руку!

Боже мой, скорее бы рассказать об этом Алле.

Максим ведёт машину одной рукой, уверенно и даже как-то лениво, пока мы катимся по бесконечной дороге, ведущей обратно в город. Вокруг — густая ночная темень, сельская глушь у самого края озера. Клуб, где сейчас собрались наши родители и гости, остался далеко позади, спрятанный где-то за густыми зарослями на огромном участке земли. Я смотрю в окно, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг замечаю яркую вспышку света в высокой траве у обочины.

— Светлячки, — шепчу я сама себе, заворожённая этим мерцанием.

Но в следующую секунду до меня доходит: это вовсе не насекомые. Желудок делает кульбит, я резко выпрямляюсь в кресле, буквально вырывая свою ладонь из его тёплых пальцев.

— Берегись! Там же… — крик застревает в горле, потому что уже слишком поздно.

Всё превращается в безумный калейдоскоп: вспышка палево-коричневого меха прямо перед капотом, душераздирающий визг покрышек по асфальту, Максим, который из последних сил борется с рулём, пытаясь удержать машину. Я инстинктивно вскидываю руки, закрывая лицо, и из моей груди вырывается отчаянный, надрывный крик…

***

Я подпрыгиваю на кровати, задыхаясь, судорожно глотая ртом воздух, и первым делом испуганно смотрю на подушку рядом с собой.

Пусто. Там никого нет — только смятая простыня и холодная темнота моей спальни.

— Господи… — выдыхаю я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Рука заметно дрожит, когда я тянусь к телефону на тумбочке, чтобы проверить время: 02:34. Я провожу ладонью по лицу, которое кажется липким и влажным от холодного пота. Нужно встряхнуться, сбросить это оцепенение. Очередной ночной кошмар. Мой личный, персональный ад, который крутится на повторе уже почти пять лет.

Хотя, если честно, настоящий сон — тот, что в точности повторяет реальность — снится мне не так уж часто. Обычно сознание подсовывает какие-то извращённые версии. Иногда за рулём сижу я сама, не в силах нажать на тормоз. В другой раз Максим сидит рядом, но он уже весь в крови, а его губы искривлены в жуткой, злобной усмешке, от которой кровь стынет в жилах. Настоящие воспоминания стали приходить так редко, что порой я всерьёз боюсь, не потеряла ли я те важные кусочки пазла. Вдруг они просто растворились в недрах моего мозга, уступив место выдуманным ужасам?

Долгое время я успешно отбивалась от этих кошмаров с помощью таблеток. Они были моим надёжным щитом, моей крепостью. Но теперь, когда я начала снижать дозу, демоны прошлого вернулись с какой-то запредельной, почти смертельной жестокостью.

Не зажигая света, я осторожно сползаю с кровати. Я уже давно научилась передвигаться по дому бесшумно — не дай бог кто-то из домашних узнает о моей бессоннице или ночных криках. Мама просто не вынесет мысли о том, что я страдаю здесь в одиночестве. Она из тех женщин, что готовы забрать всю твою боль себе, даже если сами при этом рассыплются в прах.

Пижама противно липнет к телу из-за пота. Поморщившись, я сбрасываю её прямо на пол и достаю из комода чистую пару. Переодевшись, я замечаю странный отблеск, падающий из окна соседнего дома. Любопытство, смешанное с какой-то болезненной тягой, заставляет меня подойти к окну и осторожно отодвинуть штору.

Свет там неяркий, едва уловимый — видимо, лампа стоит где-то в углу, вне зоны моей видимости. Но того, что я вижу, достаточно. Максим Сивов лежит на своей кровати, вытянув длинные ноги. На животе у него лежит раскрытая книга. Его лица не видно, так что я могу позволить себе ещё несколько секунд беспрепятственно наблюдать за ним.

Интересно, что не даёт ему спать по ночам? Неужели тот же самый кошмар, что преследует меня? Или всё-таки обычная человеческая совесть, если она у него вообще осталась?

Что бы это ни было, я чувствую мимолётный укол удовлетворения. Я задергиваю штору и возвращаюсь в постель. На душе становится капельку легче от осознания того, что сегодня ночью он мучается так же, как и я. Справедливость — штука тонкая, но иногда она проявляется даже в таких мелочах, как общая бессонница.

Глава 4

Максим

Возвращение в академию «Олимп» напоминало сход снежной лавины — меня просто завалило избытком всего. Ещё пару дней назад я жил по суровому уставу кадетской академии «Хребет», где каждый твой вздох был регламентирован, а теперь внезапно свалилась свобода. И, что самое паршивое, — необходимость выбирать.

Что съесть на завтрак? Когда лечь? Во сколько проснуться? Чем заняться? Что учить? Академия и тренировки в команде «Демонов» давали хоть какой-то каркас, но даже это структурированное время здесь казалось хаотичным до безобразия. Я то и дело ловил себя на том, что замираю в ступоре перед элементарными вещами. Как будто выбор между тем, написать дату над именем или под ним в отчёте по литературе, был каким-то судьбоносным решением, способным изменить траекторию моей жизни.

Я ритмично постукивал ручкой по тетради, исподлобья оглядывая аудиторию, чтобы понять, как справляются остальные.

— Слышь, а что это за истерика была у этой Тулеевой на рисовании? — прошептал парень за моей спиной своему соседу. — Я реально думал, она сейчас разрыдается прямо на гламурный мольберт.

Его соседка понизила голос, но я всё равно отчётливо слышал каждое слово: — Да вообще… Не верится, что Евгений Сергеевич это проглотил. Подумаешь, помада, делов-то. Тоже мне, трагедия мирового масштаба.

— Думаешь, это из-за того, что тот парень вернулся? Ну, новенький? Я слышал, он её чуть ли не похитил тогда, поэтому она такая…

Я резко развернулся. Гоша, или как там этого долговязого, прыщавого ушлёпка звали, пытался прикрыться папкой от учителя, не переставая разевать рот. Я просто выхватил папку из его рук и швырнул её через весь класс, прямо в проход.

— Меня зовут Максим. А теперь завали своё хлебало.

Я кожей чувствовал, как он застыл, вытаращившись мне в затылок, пока я демонстративно вписывал дату в противоположном углу от имени. Да какая разница. Это не «Хребет». Здесь никто не заставит меня отжиматься десять раз за то, что число стоит не по ГОСТу.

Я услышал, как Гоша поднялся, и боковым зрением наблюдал, как он, сгорбившись, плетётся через весь кабинет за своей папкой. Лицо у него было кислое, будто он лимон целиком проглотил.

«Только попробуй ещё раз, придурок», — подумал я, возвращаясь к тетради.

Остаток лекции прошёл в благословенной тишине, свободной от Гоши. Это было кстати, потому что добрую половину занятия я мучительно решал: использовать ли оборотную сторону листа или взять новый? Звучит смешно, но я был в шаге от того, чтобы начать вырывать на себе волосы от этой нелепой нерешительности. В «Хребте» программа была жёсткой, так что почти всё, что здесь читали, я уже прошёл в прошлом году. Учёба должна была стать лёгкой прогулкой, а превратилась в какой-то лабиринт из сомнений.

На поле было проще. Там есть офицер-воспитатель, который чётко говорит, куда бежать и что делать. Там я в своей тарелке — физически я на голову выше любого на каждой тренировке. Все эти ранние подъёмы и обязательный кросс в кадетке не прошли даром: никто даже не заикнулся о том, почему меня взяли в команду в последний момент. В глазах парней я уже видел этот блеск — они понимали, что с моим приходом «Демоны академии Олимп» в этом году точно возьмут чемпионат края.

Я остался в аудитории, когда прозвенел звонок, чувствуя себя взвинченным и злым. Подошёл к учительскому столу и почти швырнул три исписанных листа перед Верой Игоревной.

— Не знал, какой формат вам больше по душе, — процедил я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Она подняла страницы, недоуменно нахмурившись. Её очки в тонкой оправе чуть сползли на кончик носа.

— Ты… сделал задание дважды?

Один вариант — с текстом на обеих сторонах листа, другой — только на лицевых.

— Да, — бросил я короткое и резкое. И не надо на меня так смотреть, будто я инопланетянин. Я сам знаю, что это бред. Но для меня сейчас лучше совершить какую-нибудь глупость, чем час мучительно выжигать себе мозг, выбирая идеальный вариант. В «Хребте» нас учили: сомневаешься — действуй, даже если это тупо.

— Хорошо, Максим, — медленно произнесла она, поворачиваясь на стуле к стопке работ, чтобы убрать туда моё «двойное усердие».

Пока она сидела ко мне спиной, я перегнулся через стол и молниеносно сцапал её именной блокнот во всём его вопиюще-розовом убожестве. Сунул его в карман, считай, приватизировал, и был уже на полпути к выходу, когда она обернулась.

В коридоре я притормозил у своего шкафчика. Достал трофейный блокнот и черкнул короткую записку своим размашистым, неровным почерком. Оторвал верхний листок, а остальное спрятал вглубь полки. Пригодится для будущих «спецопераций».

Минуту спустя я убедился, что Евгений Сергеевич — самая лёгкая мишень в этой академии.

— Да, у меня как раз завалялось несколько коробок цветных карандашей, — он зашёл в подсобку в конце кабинета, повысив голос, чтобы я слышал его из-за стеллажей. — Ты что, затеял новый проект с обложками?

Я кивнул, хотя он меня не видел, и начал лихорадочно шарить по его ящикам.

— Ага. Вроде того… — Ручки, маркеры, пакетики с соевым соусом, салфетки, какие-то бусины… Боже, что за свалка. — В общем, это Фицджеральд.

— О, надеюсь, ты добавишь немного эстетики «Великого Гэтсби» и ар-деко!

Я открыл самый нижний ящик, и — бинго! Вот он, тот самый тюбик губной помады, из-за которого у Таси был срыв. Теперь моё.

— Вот, держи, — Евгений Сергеевич вышел из подсобки и протянул мне три коробки изрядно потрёпанных карандашей. — Скажи Таисии, пусть оставит их себе, я всё равно ими не пользуюсь.

Я лениво махнул рукой через плечо, уже выходя в коридор: — Без проблем, передам.

Как только я скрылся за поворотом в восточном крыле, карандаши без малейших угрызений совести отправились в ближайшую мусорную корзину.

***

Мои глаза метались между макаронами и картофельным пюре. И то, и другое — отличные углеводы. С другой стороны, в макаронах больше белка. Но в картошке витамины. Хотя кто знает, что это за картошка. Наверняка какой-нибудь сублимированный порошок из пакета. Делает ли это её менее полезной? А в макаронах вообще есть сыр или это расплавленный пластик?

Я смахнул каплю пота со лба. Интересно, это только мне кажется, или лампы в столовой жарят как поверхность солнца? Кто-то сзади громко и раздражённо выдохнул, топот ног сбил меня с мысли, разрушая мой внутренний диалог. Теперь придётся начинать сначала. Чёрт.

К счастью, решение приняли за меня. Женщина на раздаче, тётя Люба, просто бахнула мне на поднос и того, и другого. Комок напряжения, который рос у меня между лопаток, мгновенно исчез.

Я коротко кивнул, буркнув «спасибо», и отошёл.

— Ну наконец-то, — прохрипел кто-то сзади.

— Ого, это тот самый парень? — раздался другой голос.

— Ага, кажется, я его помню. Из «старых».

Я терпеть не могу быть объектом сплетен. В коридорах. В адиториях. В очереди за едой. Прямо у меня за спиной. Трудно разобрать, где обычный трёп о «новеньком», а где реальные слухи о том, что я натворил и где пропадал. Хорошо хоть, Тимур рядом, с ним проще. Пусть он официально и не возглавляет «Демонов», по тому, как к нему относятся, этого не скажешь.

В таких местах, как «Олимп», скандалы быстро затухают. Деньги и связи родителей позволяют вытащить деток из любого дерьма. Алкоголь, пьяные гонки, вандализм… и, если верить слухам, даже статьи посерьёзнее, вроде нападения. Моё таинственное прошлое и тот факт, что я вернулся на полторы головы выше, только добавили мне очков в глазах местных мажоров. В кадетстве на это всем было плевать — там я был просто очередным неудачником, который накосячил достаточно крупно, чтобы попасться.

Короче, сплетни я переживу. Они даже могут быть полезны. Но не нужно обладать суперслухом, чтобы понять — о Тасе тоже говорят. Я и сам не заметил, как начал искать её глазами в столовой. Вот она — заходит с южных дверей, глядя строго перед собой, и прихрамывает в сторону столов.

Смотреть, как она идёт, — это настоящий мазохизм. Словно кто-то вонзает нож мне под дых и проворачивает его с каждым её неровным шагом.

Хотелось бы сказать, что сейчас уже не так больно, как в первый день. Но когда я увидел, как она придерживает спину рукой, как вздрагивает при каждом шаге на правую ногу… отрицать очевидное было невозможно.

Это сделал я.

Мы шли на первый урок с Тимуром, и я не смог выдавить из себя ни слова. Я не был к этому готов. На фото в соцсетях она выглядела идеально. А в тот вечер, когда я увидел её в окне — в одном белье, — она выглядела… несчастной.

Несчастной, но чертовски красивой. У меня перехватило дыхание.

Если бы тот семнадцатилетний Максим Сивов увидел нынешнюю девятнадцатилетнюю Таисию, он бы влюбился в ту же секунду. Тогда моя симпатия была лишь лёгким, едва уловимым намёком. Я не давал ей ходу. Тимур бы мне и не позволил — он в этом плане парень сообразительный.

Теперь я жду этих ударов, я знаю, что это такое — видеть последствия своих поступков. Но правда в том, что даже три дня спустя, стоит мне увидеть её, я чувствую эти ядовитые уколы вины глубоко внутри.

Мои челюсти были сжаты до хруста, когда я, наконец, отыскал стол, за которым сидел Тимур, и рухнул на стул рядом с ним.

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы. — Пить забыл взять.

Тимур, не говоря ни слова, опёрся ладонью о моё плечо, используя его как рычаг, чтобы подняться.

— Расслабься, мне всё равно нужно к автомату. Чего тебе притащить?

— Не знаю. — Выбор. Опять этот чёртов выбор. Ненавижу. — Что-нибудь мокрое.

Тимур в ответ шутливо «выстрелил» в меня пальцами, изобразив ковбойские пистолеты.

— Не думаю, что в наши автоматы уже начали загружать девчонок, братан.

Я показал ему средний палец вслед, когда он зашагал прочь.

— Сам напросился.