Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель

Я неловко поёрзала на сиденье, почувствовав резкую боль в спине, и отвела взгляд. Как бы я ни старалась не думать о Максиме, он не выходил у меня из головы. Никогда не забуду ту его улыбку, когда он протянул мне руку, подбивая на безумную поездку. То, как уверенно он крутил руль, вылетая с парковки. И тот момент, за секунду до того, как мир перевернулся… Его расширенные зрачки, плотно сжатые челюсти и то, как он из последних сил давил на тормоза.

И, конечно, я никогда не забуду нашу последнюю встречу. Он прорывался ко мне сквозь стену медсестёр, врачей и охраны больницы — бледный как полотно, весь в крови, с безумным взглядом, будто одержимый. Я до сих пор иногда слышу его крики в своих кошмарах: «Что вы с ней делаете?! Скажите мне, что происходит! Она жива?!»

Тимур прибавил громкость музыки, и я позволила басам заглушить свои мысли. Мы с братом почти не разговариваем. Я его не виню. Из-за таблеток я долго была «не в себе», а он был занят своей бурной социальной жизнью. Я знаю, что после разгона «Демонов» у него всё пошло наперекосяк. С уходом старших, особенно Даниила Волкова, Тимур должен был возглавить группу. Даже я была в шоке, когда Даниил по уши влюбился в свою заклятую соперницу Есению Адамову. Вся их иерархия рассыпалась в прах. У Тимура не осталось ни девушки, ни банды. Он был потерян.

Что ж, добро пожаловать в мой мир.

Он свернул на парковку академии «Олимп», лихо заняв место в секторе для старшекурсников.

— Не забудь, — бросил он, отстегивая ремень, — у меня сегодня тренировка по футболу.

Я кивнула, закидывая сумку на плечо.

— А у меня собрание в «Хронике», так что закончим примерно в одно время.

Он поморщился. Я знаю, его бесит, что я вожусь с этими «ботаниками», но боже мой, а чего он ждал? Я явно не в той форме, чтобы прыгать в группе поддержки с Аллой.

— Ладно. Жди меня здесь, когда освободишься.

Алла уже ждала меня у края парковки. Она не отрывалась от телефона, пока мы не подошли ближе. Точнее, пока не подошёл мой брат — он единственный, кто мог заставить её отвлечься от соцсетей.

— Приветик, Тимур! — просияла она, стреляя глазками. Он лишь коротко кивнул и зашагал прочь, абсолютно равнодушный к её чарам. Алла повернулась ко мне, обмахиваясь телефоном как веером. — Послушай, мне кажется, за лето твой брат стал ещё горячее. Это вообще законно?

Я скривилась: — Ну не знаю…

Алла сохла по Тимуру ещё до того, как мы поступили в академию. Я не знала, как помягче сказать ей, что он в её сторону даже не смотрит. Вообще-то он наш союз не одобрял, но, в отличие от него, у меня не было очереди из желающих со мной дружить. Да, Алла бывала той ещё королевой драмы, но она единственная, кто не отвернулся от меня после аварии. Так что я терпела её закидоны.

Кстати, о драме. Телефон Аллы пискнул, и она глянула на экран.

— О господи!

— Что такое? — спросила я, осторожно перешагивая через бордюр.

— Этот придурок Глеб! Только что прислал сообщение. Говорит, что теперь в академии все обсуждают только меня!

— Что на этот раз? — я вздохнула. Сплетни вокруг Аллы были чем-то вроде ежедневного прогноза погоды в нашей академии: случались часто и редко сулили что-то хорошее.

— Какая-то дикая чушь, будто я затусила сразу с двумя парнями из Заречья на прошлых выходных. Вдвоём, представляешь? — Она рассмеялась, картинно закатив глаза, но в глубине её взгляда блеснуло привычное самодовольство. — Боже, когда уже людям надоест с таким аппетитом обгладывать мою личную жизнь?

Я покрепче перехватила лямки рюкзака, решив не отвечать на этот явно риторический вопрос. Жизнь Аллы — вернее, её «постельные подвиги» — годами служила главным источником вдохновения для местных стерв. В зависимости от фазы луны и настроения толпы она была то распутницей, то недотрогой, то роковой женщиной, то чуть ли не святой девственницей. Я перестала следить за этими метаморфозами ещё пару лет назад. После того громкого скандала с Есенией Адамовой казалось, что всё поутихнет, но куда там… По словам Аллы, маховик слухов только набирал обороты, превращая её жизнь в бесконечный сериал.

— Ладно, проехали, — пробормотала она, решительно запихивая смартфон в недра рюкзака. Она повернулась ко мне, и её взгляд стал непривычно пытливым. — Ты-то как? Сама готова к этому штурму?

Алла — единственный человек, который видел, как я буквально по кускам собирала себя последние годы. Иногда мне кажется, что её интерес ко мне продиктован желанием быть поближе к «красивой трагедии», чтобы на фоне моего надлома казаться глубже и значительнее. Но другая моя часть просто благодарна за то, что рядом есть хоть кто-то живой. Я не говорила ей всей правды о обезболивающих, во всяком случае, не во всех пугающих деталях, но пообещала, что в этом году выйду из тени. И всё должно начаться с «Хроники Олимпа».

Я сделала глубокий, ледяной вдох, стараясь унять дрожь в руках, и кивнула: — Проект готов. Иду сдаваться на милость редакции.

— Уверена, ты их всех порвёшь. А в следующем году вообще станешь главным редактором, — она задорно протянула руку, и мне пришлось принять её «дай пять», хотя ладони всё ещё были влажными от волнения.

Мы двинулись сквозь пёстрые группы студентов, и я невольно начала сканировать лица, словно искала в толпе затаившуюся угрозу. Вон мой брат Тимур со своими приятелями-спортсменами — все, как один, в клубных куртках «Олимпа», несмотря на то, что на улице стояло душное южное марево. Пара ребят дежурно поздоровались, тут же картинно отшатываясь в сторону, чтобы дать мне пройти. Пока мы шли по дорожке, я кожей чувствовала, как толпа расступается, образуя вокруг меня некое подобие «мёртвой зоны». Их улыбки были вежливыми, но какими-то пластмассовыми, застывшими. На каждом лице читался этот тошнотворный оттенок жалости, а некоторые и вовсе прятали глаза, будто моя хромота была чем-то постыдным или, хуже того, заразным.

Я схватила Аллу за локоть, заставляя её замедлиться.

— Это ещё что за цирк?

— Ты о чём? — Алла даже не повернулась, её взгляд был приклеен к Денису Ригину, который в этот момент картинно подпирал кирпичную стену главного корпуса. Он был чертовски мил в лучах утреннего солнца, и, если верить соцсетям, его сердце уже давно и прочно было занято какой-то красоткой из другого училища.

— Все на меня пялятся, — прошептала я, затравленно озираясь по сторонам. — И шарахаются, как от зачумлённой. Я знаю, что у меня нога не на месте, но это как бы не новость дня. Мы здесь не первый год.

Алла наконец соизволила оторваться от созерцания Дениса и огляделась.

— Э-э.… вообще-то, тебя так всегда и воспринимали, Тая. Просто раньше ты была слишком глубоко «в тумане», чтобы это заметить.

Я замерла, невольно приоткрыв рот от неожиданности. Слова подруги хлестнули больнее, чем любая сплетня.

— Серьёзно?

Ничего себе. Вот это поворот.

Я знала, что последние месяцы жила будто под толстым слоем ваты. Почти всё моё пребывание в академии до этого момента можно было описать одним словом — «отключка». Месяцы в аудиториях, бесконечные коридоры, лица преподавателей — всё проплывало мимо в сладкой дымке безразличия и искусственного покоя. И это, судя по всему, была лишь верхушка айсберга того, что я благополучно пропустила.

Всё оказалось гораздо хуже, чем я рисовала в своём воображении. Я была не просто «тихой девочкой», я была призраком, которого все старались не задеть, чтобы не рассыпался.

Не успела я переварить это открытие, как над территорией «Олимпа» разнёсся гулкий звон колокола на башне — сигнал, что у нас осталось всего пять минут, чтобы добраться до кабинетов. Алла виновато улыбнулась и упорхнула в сторону своего крыла. Я последовала её примеру, направляясь к тому самому кабинету, где сидела последние два года, но сегодня всё ощущалось иначе. Мой разум был пугающе, кристально ясным, словно кто-то наконец протёр заляпанное грязью стекло.

Я с силой провела ладонями по щекам, чувствуя грубость собственной кожи. Больше всего на свете мне сейчас хотелось вернуться в свою безопасную ракушку — туда, где взгляды окружающих не имели значения, потому что я их просто не видела. И ведь я могла. Прямо сейчас. В моей комнате, в самых нелепых тайниках, припрятано столько таблеток, что ими можно было бы на месяц усыпить небольшую деревню. Это было бы так просто. Один глоток — и мир снова станет мягким, тёплым и бесконечно далёким.

Нет.

Мёртвая, безучастная кукла с пустыми глазами — это больше не я. Я дала себе слово пройти этот год, глядя трудностям в лицо, с ясной головой и осознанно. По какой-то причине я выжила в ту страшную ночь. Значит, пришло время перестать прятаться и начать жить её по-настоящему.

Глава 2

Максим

Странно всё-таки устроена человеческая память: в воспоминаниях вещи всегда кажутся гораздо значительнее, чем на самом деле.

Впервые за четыре года я стою под входной аркой академии «Олимп», и она кажется мне какой-то подозрительно мелкой. В первый год обучения этот двор казался бескрайним полем боя. Коридоры виделись бесконечными лабиринтами, а колокольня — настоящим небоскрёбом, пронзающим облака. Иногда я входил сюда и чувствовал, что это место несокрушимо: все эти массивные колонны, острые края ступеней, вековой гранит.

А сейчас? Сейчас это просто груда камня и бетона. У меня такое чувство, что я мог бы вытащить из кармана обычный молоток и начать методично разносить всё это в щепки, кусочек за кусочком, пока эта пафосная крепость не превратится в пыль.

Академия, конечно, старая, но это какой-то дикий коктейль из истории и современности. От вековых дубов во дворе и каменной башни до блестящей офисной мебели и технологий последнего поколения. «Олимп» — это два мира, слившихся в один. В итоге получается традиционный элитизм старой закалки в обёртке из власти нового мира. Считается, что из этих стен выходят люди, способные управлять планетой.

Теперь мне предстоит выяснить, смогу ли я снова вписаться в этот «высший свет» и нужно ли мне это вообще.

Я провожу рукой по гладким перилам из тёмного дерева, поднимаясь по ступеням главного корпуса. До встречи с директором, Алексеем Владимировичем, ещё целый час — я припёрся слишком рано. Просто я уже три часа как на ногах: успел и с кровати сползти, и отжаться раз триста. Я был свято уверен, что моё первое утро на свободе будет состоять из долгого сна, безделья и полного игнорирования любого подобия режима. Но, как выяснилось, соскочить с катушек не так-то просто. Тело не успокоилось, пока я не скатился на пол и не начал считать. В какой-то момент, где-то между тридцатым и тридцать первым отжиманием, я поймал себя на дикой мысли: мне не хватает криков какого-нибудь придурка-инструктора над ухом.

Я бы даже отправился на свою привычную утреннюю пробежку, если бы Михалыч — начальник охраны нашего элитного посёлка — не припарковал свой гольф-кар прямо напротив дома и не уставился на меня, как коршун на добычу.

Михалыч — это плод любви недалёкого варвара и самого понятия «вредность». Отставной мент, который ловит наслаждение от крошечной крупицы воображаемой власти. Естественно, он точит на меня зуб с той самой секунды, как я въехал в ворота. Поиздеваться над ним было бы отличным развлечением, если бы не одно «но»: Михалыч — парень вспыльчивый, со связями в местном управлении, да и комплекцией не обижен. Этот тип уложит меня лицом в асфальт раньше, чем я успею сказать «превышение полномочий».

Чёртов Михалыч.

Поскольку времени ещё вагон, я решаю немного прогуляться по «священным» залам «Олимпа», чтобы освежить память. Пока я брожу здесь, меня не покидает то же гадкое чувство неправильности, которое мешало мне спать сегодня утром. Будто кто-то должен следить за мной, указывать дорогу, дышать в затылок и вкрадчиво шептать, что я — мусор. Это липкое, ползучее ощущение заставляет меня инстинктивно держаться ближе к стенам.

Главный вестибюль академии ничуть не изменился. Портреты бывших директоров смотрят на меня со стен с суровым неодобрением. Я замечаю стальной взгляд Волкова-старшего — какого-то там прадеда Даниила Волкова — и не отказываю себе в удовольствии показать его физиономии средний палец. Когда я был здесь первокурсником, Даня Волков был всего на год старше, но уже тогда считался принцем «Демонов» и главным бабником всея Руси.

Могу только представить, каким невыносимым индюком он стал к выпускному классу.

Я задерживаюсь у мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, и пытаюсь восстановить в голове карту здания. Где там крыло естественных наук? Какой коридор вёл к столовой? В каком туалете я когда-то нацарапал кривую рожицу на красной дверце кабинки? Боже, какой бред. Прошло всего четыре года, а кажется — целая вечность.

Вместо лестницы я иду прямо, к главному коридору, где стены заставлены огромными стеклянными витринами. Они под завязку забиты достижениями, на которые я так и не успел заявить свои права. Блестящие золотые кубки, почётные грамоты в рамках. Фотографии команд-победителей и выдающихся выпускников. Витрины пафосные и дорогущие. Чисто машинально я пробую дверцу, нажимая пальцами на сдвижное стекло. Не поддаётся. Умно. Запирайте свои ценные воспоминания на замок, господа. Я наклоняюсь, чтобы осмотреть механизм, и насмешливо фыркаю.

Я бы вскрыл эту жестянку за три секунды.

Но я не стал возиться. Глаза скользят по знакомым фамилиям ребят, которых я знал ещё до того, как всё полетело в тартарары. До больницы. До десяти месяцев в специальном учебно-воспитательное учреждение закрытого типа или «колонии для несовершеннолетних». До долгих лет в кадетской академии «Хребет». Вижу массивный кубок за прошлый год — наши взяли чемпионат края по футболу. Рядом фото команды: парни сгрудились вместе, празднуя победу. Если бы всё пошло иначе… Я упираюсь пальцем в холодное стекло. Я был бы там, в самом центре. А вместо этого я, скорее всего, в тот момент драил полы или маршировал на плацу до тех пор, пока руки не превращались в спагетти.

Вспышка зависти была короткой и жалкой.

Я отворачиваюсь от футболистов и иду дальше, мимо бесконечных побед, сотен имён и лиц — людей, которые оставили здесь свой след. Тех, кто не облажался и не выкинул свою жизнь на помойку. Тех, кто до сих пор может смотреть на это здание и считать его огромным и пугающим, просто потому что они не провели несколько лет в военной академии, которая действительно была и огромной, и пугающей, и абсолютно беспощадной.

Вскоре я натыкаюсь на фамилию Волкова. Рекордсмен края в вольном стиле. Президент академического совета. Серебряный медалист.

Я не могу сдержать ехидного смешка, представляя физиономию этого пафосного типа, когда ему вручали серебро вместо золота. Ради интереса смотрю, кто же его обошёл. Есения Адамова. Ой, больно. Его вечная соперница и, если верить слухам из соцсетей, его нынешняя пассия. Я злорадно хмыкаю — даже если у них там любовь-морковь, его самолюбие это жалит похлеще осы.

Меня не было здесь, когда на той вечеринке со Снежаной случился весь этот замес, но мы с Тимуром Тулеевым поддерживали связь. Летом в кадетской академии «Хребет» нам давали четыре недели «привилегированного отдыха» под присмотром. Я проводил их в том же футбольном лагере, что и он. Кроме того, нам разрешали пользоваться телефонами и иногда компьютерами — за хорошее поведение и отличные показатели. Так что мы состояли в одной группе в Дискорде.

Он рассказал мне про Аллу, потому что мы оба имели отношение к «Демонам». Но когда он начал ныть о том, что их после того случая держали на «коротком поводке», я почувствовал лишь прилив обжигающей ярости. Короткий поводок? Серьёзно? Это мне мониторили историю браузера, будили в пять утра воплями, диктовали, сколько есть, что носить, когда спать, как завязывать шнурки и заправлять кровать. А этот клоун жаловался на поводок? Вот когда какой-нибудь маразматичный дед будет стоять у тебя за спиной, пока ты писаешь в баночку для ежемесячного теста на запрещенные препараты и алкоголь, тогда и поговорим о «коротких поводках».

Но, судя по всему, в «Олимпе» произошёл мощный взрыв, и теперь «Демоны» окончательно прекратили своё существование. Тимур из-за этого рвёт и мечет. И хотя ему жилось в разы слаще, чем мне, я его понимаю. У него были все шансы занять место Волкова и стать новым вожаком в этом году.

Честно говоря, я даже рад, что с «Демонами» покончено. Лучше вообще не иметь выбора, чем пытаться сохранить лицо, когда я решу пойти на попятную. Для парня на испытательном сроке это скользкая дорожка. Чем тише я буду себя вести, тем лучше. Снова вливаться в банду было бы верхом идиотизма.

Остальная часть витрины не представляет интереса: фото дискуссионного клуба, победители олимпиад по литературе, математики. Ботаны, ботаны и ещё раз ботаны. Я на автомате прохожу мимо стенда черлидерш, но тут же резко даю по тормозам.

Одним из самых паршивых моментов в военной академии было то, что это был сплошной… фестиваль мужских лиц. Печальное зрелище: три сотни подростков, отчаянно пытающихся обойти интернет-фильтры, чтобы увидеть хотя бы что-то отдалённо напоминающее женское тело. Не скажу, что я пускал слюни на ролики с примеркой бикини, но и отрицать этого не стану.

Но вот это. Чёрт возьми, вот это — настоящий эксклюзив. Я разглядываю будущих однокурсниц, с которыми мечтаю познакомиться поближе. Открытые животики. Декольте. Ноги. Боже, я почти забыл, какими шикарными бывают девичьи бёдра. Я бы сейчас утонул в этом всём, честное слово. Я настолько изголодался по женскому вниманию, что это уже граничит с безумием.

Мой взгляд падает на знакомое лицо. Карина Котова. Я прижимаюсь лбом к стеклу, словно это поможет разглядеть её получше. Да, мне, пожалуйста, одну такую с собой. Шикарный бюст, тонкая талия, длинные загорелые ноги. И эти бёдра… Я уже представляю, как они обхватывают мои тазовые кости.

Я засовываю руку в карман, чтобы незаметно поправить… э-э… внезапно возникшую ситуацию.

Воровато оглядываюсь по сторонам. «Олимп» и близко не похож на тот полицейский режим, из которого я вырвался, но бережёного бог бережёт. Камеры сейчас на каждом шагу. К счастью, поблизости я их не вижу, поэтому достаю из заднего кармана кошелёк, а из него — тонкую шпильку. Присев на корточки, я вскрываю замок за считанные секунды. Фотография легко выскальзывает из рамки, складывается вдвое и идеально ложится во внутренний карман моей куртки.

Теперь ты моя.

Приведя всё в исходный вид, я разворачиваюсь и направляюсь к выходу, понимая, что пора бы уже зайти к директору. Но на полпути я резко замираю, как вкопанный. Мой взгляд цепляется за другое фото. Оно в тяжёлой раме из красного дерева, в самом центре экспозиции. Снимок с какого-то банкета. Гравировка внизу пафосно гласит: «Лидеры спорта и учебы». На фото Тимур счастливо позирует с родителями, сжимая в руках почётную доску. Но не это заставляет мою кровь заледенеть.

Всё дело в другом человеке на снимке. У неё длинные, светлые, невероятно блестящие волосы. На губах играет ленивая улыбка, но глаза… те самые глаза, которые я когда-то считал бескрайним океаном кристальной синевы, сейчас кажутся расфокусированными и какими-то тусклыми. Руки сцеплены за спиной, плечи поникли, будто это далеко не первое фото за вечер. Я жадно вглядываюсь в её изображение, секунда за секундой, пытаясь найти то, что ищу.

Следы повреждений. Хоть какой-то знак травмы. Очевидные шрамы. Я ничего не нахожу.

Может, в ту ночь я не окончательно сломал Таисию Тулееву? Это единственное, за что я могу быть благодарен судьбе.

Слабое утешение. Даже если она не изуродована внешне, это ничего не меняет. Совсем ничего. Я всё равно причинил ей боль. Я это знаю. Это самый мерзкий, самый непростительный поступок в моей жизни. Я много чего забирал у людей, но ничего ценнее того, что я украл у неё. Я подставил себя, угробил чужую тачку, подвёл семьи, друзей…

Но сильнее всего я ударил по Тае.

Я никогда не забуду, как она выглядела на тех носилках: окровавленная, перепуганная, когда её загружали в машину скорой помощи. Позже, в больнице, меня к ней не пустили. Я мало что помню из той ночи — все детали стёрлись в тумане шока и отчаяния. Но я помню, как бежал по приёмному покою, обезумев от адреналина настолько, что даже не чувствовал собственных травм. Помню, как дрался с охраной, несмотря на сломанное запястье. Помню выражение её лица, когда я наконец нашёл её — всю в трубках и проводах, привязанную к каталке. Её глаза были огромными, мокрыми и полными дикого ужаса. Я помню, как хотел разнести там всё к чертям, лишь бы этот страх исчез, лишь бы защитить её. Иронично, учитывая, что именно из-за меня она там и оказалась.

Это был последний раз, когда я её видел.

Я снова смотрю на неё, пытаясь смыть то горькое воспоминание с привкусом бензина этим новым образом. Девушка на фото стала старше, она совсем не похожа на ту угловатую соседку, которую я знал когда-то. Она выросла, перестала быть просто чьей-то младшей сестрёнкой. Теперь она — настоящая женщина. Ослепительная, если быть честным.

Она совсем не похожа на Карину или других горячих черлидерш. Красота Таи какая-то… настоящая, природная. На ней почти нет косметики, всё то же свежее, невинное лицо. Розовые щёки. Безупречная кожа. Улыбка чуть кривоватая, полные губы слегка поджаты. Она расцвела: стройная, с изгибами в самых правильных местах. В её консервативном наряде чувствуется какой-то скрытый вызов. А, вот оно. Юбка чуть выше колена, открывающая лишь крошечный намёк на нежную кожу бёдер.

Я резко отшатываюсь и громко прочищаю горло. Господи, да что со мной не так? Очевидно, годы воздержания превратили меня в законченного дегенерата. Это единственное оправдание.

Я расправляю плечи, чувствуя, как стягивает кожу на спине — там, где всё покрыто бугристыми шрамами. Чувство вины обычно не входит в мой стандартный набор эмоций. Я привык брать то, что хочу. Но то, что случилось с Таей… это было другое. Это было единственное, что я никогда не хотел у неё отнимать. Я признал вину, потому что я действительно виноват. Я даже не сопротивлялся, когда после колонии меня тут же отправили в кадетскую академию «Хребет». Из пункта А в пункт Б. Из одной тюрьмы в другую. И я никогда не думал, что вернусь сюда.

Но всё изменилось, когда моя мать ушла от отца к своему фитнес-тренеру. Я думал, что так и останусь в академии, но две недели назад позвонил отец и сказал, что я возвращаюсь домой. Мать обдирала его как липку из-за его собственных «грешков», и счета от адвокатов росли как на дрожжах. Когда он сообщил, что я возвращаюсь в «Олимп», я был категорически против. Было бы проще, и честнее для меня, если бы я остался в кадетке. Не то чтобы там был курорт, но возвращаться сюда? Я этого не заслуживаю. И никто здесь этого не заслуживает.

Я прямо спросил его: — А как же Тулеевы?

Он ответил: — Я поговорил с родителями Таисии, они понимают наше положение. Они очень милосердные люди, Максим. Самое главное — соблюдай правила и не давай никому повода усомниться во втором шансе, который тебе дали.

Я выхожу на улицу, в прохладный осенний воздух, и думаю: «Ну вот я и здесь». Заслужил я это или нет, но второй шанс у меня в кармане.

Правда, у меня очень мало веры в то, что я его не профукаю.

***

— Признаюсь честно, Максим, когда твой отец позвонил мне, я до последнего сомневался, что твоё возвращение в академию «Олимп» — это здравая мысль.

Директор Алексей Владимирович сидел за массивным столом из тёмного дуба, на котором красовалась увесистая латунная табличка с его именем. Рядом с ней стояла странная вещица: голова чёрта, искусно вырезанная из цельного куска горного хрусталя. Грани камня зловеще поблёскивали в свете ламп. Я с трудом отвёл от неё взгляд и заметил, как директор кивнул мужчине, стоящему у него за спиной.

— Но Валерий Александрович встал на твою защиту. Он связался с твоим тренером из кадетской академии «Хребет». Мне доложили, что ты неплохо там держался и стал настоящим ценным приобретением для их спортивной программы.

«О как. Ну конечно».

В голове всё мгновенно встало на свои места. Пазл сложился идеально, с характерным щелчком: «Демонам» академии позарез нужен сильный принимающий, а моему отцу в это же самое время — финансовая помощь. Какое поразительное, просто мистическое совпадение. Прямо-таки судьбоносный поворот.