Башни Роук

Михаил взял с прилавка яблоко — самое круглое, загоревшее с обоих боков — и протянул ей.

— Держи.

Лучик посмотрела на мать.

— Что нужно сказать? — спросила Елена.

— Ещё.

Михаил засмеялся — коротко, как будто в нём что-то щёлкнуло.

— Правильно.

— Лучик, — сказала Елена.

— Спасибо.

Елена взяла хлеб, молоко и больше ничего. Посмотрела на ценник у хлеба, потом на Михаила.

— Не поднял?

— Я цены не поднимаю.

Из кофейни донёсся Галин смех. Михаил повысил голос, не оборачиваясь:

— Я всё слышу!

— Поэтому и смеюсь! — ответила кофейня.

Лучик тоже засмеялась, на всякий случай.

— И ты туда же, — сказал Михаил.

Лучик подержала яблоко в руке и протянула его медведю.

— Топтуну.

— Нет, — сказал Михаил. — Он не заплатил.

Лучик удивилась.

— Он маленький.

— Это не освобождает от финансовых обязательств.

Лучик подумала, сунула яблоко Топтуну под лапу и прижала, чтобы держал.

— Правильно, — сказал Михаил. — Пусть отрабатывает.

У кассы Артур, вернувшийся за второй коробкой, протянул Елене телефон.

— Ты переводчик. Переведи.

На экране был бланк. Елена прочитала вслух, медленно, как читают чужой почерк:

— «В целях обеспечения единообразия порядка ввоза грузоотправитель предоставляет подтверждение соответствия груза установленной категории». — Она подняла глаза. — Тебе нужна бумага, что бананы — это бананы.

— А они не бананы?

Елена ещё раз пробежала текст до конца, до мелкой строки внизу.

— Категории пока не установлены.

Артур забрал телефон и убрал в карман.

Уже у выхода Елена остановилась перед стеной, где висела старая синяя табличка «Выход к Галерее». Белого листа под ней сегодня не было: кто-то снял его ночью или утром. На его месте остались два тёмных прямоугольника от скотча.

— Михаил, а ту бумажку кто снял?

— Не знаю. Не я.

— Её же кто-то снял.

— Её кто-то и повесил, — сказал Михаил.

* * *

В холле Башни Б молодой охранник, тот самый, что вчера объяснял Елене про скотч, стоял на табуретке в дверях, ведущих к Стеклу, и клеил наклейку на раму — с той стороны, что смотрит на Стекло.

Наклейку ему принесли в десять тридцать пять, в конверте, с запиской: «Установить до 11:00. Ровно. Фото в отчёт». Охранник никогда раньше ничего не клеил по записке. Он снял подложку, примерился к раме, приложил верхний край и начал разглаживать ладонью сверху вниз, как его учила когда-то мать, когда они клеили обои. Под нижним краем всё равно остался пузырь воздуха. Охранник надавил на него ногтем. Пузырь переехал левее.

— Это что? — спросил снизу пожилой мужчина с собакой на поводке.

Охранник поднял глаза на наклейку, как будто сам видел её впервые.

— Историческое название.

— Чьё?

— Наше.

Мужчина прочитал вслух, медленно, по слогам, как читают на чужом языке:

— О-ран-же-ре-я.

— Да.

— Я здесь сорок лет живу. Первый раз слышу.

Охранник слез с табуретки.

— Значит, вам не рассказали.

Мужчина перевёл взгляд на собаку. Собака смотрела на дверь к Стеклу и виляла хвостом: она каждый день ходила туда гулять.

— Пойдём, — сказал мужчина собаке. — В оранжерею.

Он сказал это с той интонацией, с какой говорят «в собес» или «в санаторий», и пошёл. Охранник сфотографировал наклейку, отправил фото и только потом заметил, что сфотографировал её вместе с пузырём. Переснимать не стал.

* * *

Стекло встретило их светом. У скамейки Лучик выпустила руку Елены и побежала к своему месту.

Сегодня у Стекла было две новых вещи, и Елена увидела обе сразу.

Слева, у прохода в Башню А, на стене висела серая табличка, ровная, крепкая, явно надолго: «Уровень 5. Сектор С-1». Справа, у входа в Башню Б, на дверной раме была наклеена свежая белая наклейка: «Оранжерея». И ниже, мелко: «историческое название».

Лучик добежала до своего места и остановилась. Ладонь она прижимать не стала. Она смотрела на стекло чуть выше своей головы, туда, где осталось что-то, чего Елена отсюда не видела.

Елена подошла.

На стекле, чуть выше Лучиковой макушки, был след маленькой ладони. Вчерашний. Пять пальцев размером с фасолину. Вокруг стекло было протёрто — широко, тщательно, полосами, как протирают, когда стараются, — а след остался.

Лучик переложила Топтуна в другую руку, привстала на носки и положила ладонь в свой вчерашний след. Ладонь легла точно.

Елена посмотрела в сторону Рынка, туда, где за несколькими поворотами была кофейня. Потом опять на дочь.

— Мама. Что написано?

Елена прочитала вслух — сначала левую, потом правую:

— Тут — «эс-один». Тут — «оранжерея».

— Что такое оланжелея?

— Место, где зимой растут апельсины.

Лучик огляделась вокруг — внимательно, по-хозяйски, как проверяют, всё ли на месте.

— Нету.

— Нету, — согласилась Елена.

— А эс-один?

— Это номер.

— Чей?

Елена подумала.

— Ничей.

Лучик снова повернулась к стеклу, не отнимая ладони от следа, и подняла глаза наверх, туда, где на разных уровнях обеих Башен двигались люди.

— Стекло, — сказала она. И помахала.

Елена достала телефон. Почта. От заказчика ничего. Она открыла черновики, нашла вчерашнее письмо — «Добрый вечер! Хотела уточнить, получили ли вы…» — заменила «вечер» на «день» и нажала «Отправить» раньше, чем успела передумать.

* * *

В Башне А Иван Петрович Белозёров открыл окно в восемь двадцать пять. Второй день подряд.

Стекло было пустым. Он взял бинокль и посмотрел внимательно, слева направо, как смотрят на облако, которое собирается стать грозой. Никого. Две скамейки, автомат, большой контейнер с растением. Ребёнка не было.

Сверху две ноты прозвучали одна за другой — сначала одна, потом, когда она растаяла, вторая. Ноты были на месте. Девочки не было.

Иван Петрович закрыл окно, сел к тетради и в столбце «Прим.» написал: «8:25. Девочки нет».

— Кто нет? — спросила из-за стены соседка, у которой всё было слышно, даже как пишут.

— Никто, — сказал Иван Петрович. — Записываю.

До половины одиннадцатого он дважды протёр бинокль, хотя тот был чистый.

В десять сорок три он открыл окно в третий раз.

У Стекла стояли женщина и ребёнок. Ребёнок держал одну руку на стекле, а другой махал.

Иван Петрович смотрел в бинокль, пока ребёнок не перестал махать. Потом закрыл окно и под строкой «8:25. Девочки нет» написал: «10:43. Пришла».

Подумал и ничего не добавил.

В Башне Б, на одиннадцатом этаже, в это же время была большая перемена, и Мария Климовен проверяла тетради, не поднимая головы.

— Мария Сергеевна, — сказал мальчик у окна. — Пришла.

Утром, в половине девятого, он стоял у окна до самого звонка и потом весь первый урок поворачивал голову к подоконнику, как подсолнух. Мария это видела и ничего не сказала: девочка утром не пришла, и мальчику было не до «Каштанки».

Теперь он стоял у окна и махал. Двое других подошли и тоже замахали. Девочка с первой парты, та, что всё знала, сказала:

— Нас всё равно не видно.

— Перемена, — сказала Мария, не поднимая головы. — На перемене можно.

Девочка с первой парты подумала, подошла к окну и встала рядом с остальными. Махать не стала. Просто стояла и смотрела вниз, на маленькую светлую полосу Стекла, пока не прозвенел звонок.

* * *

Обратно они шли мимо кофейни. Галя стояла за стойкой и протирала чашку, которая давно была сухой.

Елена остановилась в дверях. Лучик сразу ушла к витрине, где под стеклом лежали булочки, и стала выбирать — не для себя, а для Топтуна, вслух и по пальцам.

— Галя.

— Чего?

Елена хотела сказать про стекло. Про полосы вокруг.

— Спасибо, — сказала она. — За круассан.

Галя подняла бровь.

— Какой круассан? Вчерашний. Я его выкинуть собиралась.

— Всё равно.

— Иди уже, — сказала Галя и поставила сухую чашку на полку. — Ребёнок у тебя булку выбирает медведю. Медведю булку не продаю.

— Почему?

— Он не заплатил, — сказала Галя. — Корень говорит.

Она вышла из-за стойки, взяла с витрины самую маленькую булку, завернула в салфетку и отдала Лучику. Потом достала из-под кассы растрёпанную тетрадь, в которую записывала долги постоянным клиентам, и написала на новой строчке, крупно, чтобы было видно: «Топтун — 1 булка».

Лучик прочитать не могла, но поняла.

— Запиши, — сказала она Гале, чуть опоздав.

— Уже, — сказала Галя.

* * *

Домой можно было пойти сразу. Елена постояла у кофейни, посмотрела на часы, которых у неё на руке не было, и повела Лучика обратно ко второму подъёму, наверх, в Сад.

Сад начинался с воздуха. Сначала в нём появлялся запах земли, мокрой и тёплой, как в теплице, где только что полили. Потом становилось светлее. Потом вдоль стен начинались большие пластиковые контейнеры с деревьями, и у некоторых корни давно продавили бока и вылезли наружу, серые и узловатые, как пальцы старика, который держится за край стола. Каждый год администрация обещала заменить контейнеры. Каждый год приходили люди, фотографировали корни, что-то записывали и уходили.

В Саду было пусто: будний день, середина утра. Где-то капала вода. На верхней перекладине у входа сидела птица.

— Вася! — сказала Лучик.

Птица повернула к ней один глаз. Корень утверждал, что это голубь. Галя говорила, что голуби так не выглядят. Порфирий однажды назвал её Василием, и спорить с ним никто не стал.

Елена села на скамейку под самым большим деревом. Лучик осталась стоять посреди дорожки с булкой в одной руке и Топтуном в другой и разговаривала с Василием.

— Это Топтуна, — объясняла она, показывая булку. — Не тебе. Ему. Галя записала.

Василий слушал.

Елена вытянула ноги. Телефон лежал в кармане куртки, и она чувствовала его бедром — плоский, тяжёлый, молчащий. Доставать не стала. Сверху, сквозь прозрачные секции потолка, падал свет, и в этом свете медленно плавала пыль, никуда не торопясь. Лист с дерева упал ей на колено. Елена его не стряхнула.

Последний раз она сидела здесь просто так ещё до Лучика. Тогда она приходила с книгой и делала вид, что читает, а на самом деле слушала, как капает вода. Потом стало некогда. Потом Сад стал местом, через которое проходят к Стеклу.

— Мама.

— М?

— Он хочет.

— Кто?

— Вася.

— Ему нельзя булку.

— Почему?

— Он птица. Ему потом плохо.

Лучик посмотрела на Василия с сочувствием. Василий посмотрел на булку.

Всё случилось очень быстро и очень тихо. Птица слетела с перекладины, как падает с вешалки забытый шарф, мягко, без звука. Лучик даже не успела поднять руку. Через секунду Василий снова сидел наверху, а булка была у него, целиком, и он держал её так, будто она всегда принадлежала ему.

Лучик стояла посреди дорожки с пустой салфеткой.

Елена приподнялась со скамейки. Она знала, что сейчас будет: сначала тишина, потом нижняя губа, потом на весь Сад. Она уже искала, что сказать.

Лучик посмотрела на салфетку. Потом наверх, на Василия. Потом аккуратно сложила салфетку вдвое, ещё раз вдвое, и убрала в карман.

— Ты не заплатил, — сказала она птице.

Василий отщипнул от булки кусок.

— Топтун тебе не даст, — сказала Лучик. — Он обиделся.

Топтун висел у неё в руке головой вниз и выглядел так, как выглядят медведи, у которых только что украли булку.

Елена засмеялась. Громко, неожиданно для себя, так, что откуда-то из-за контейнеров ей ответило эхо. Лучик обернулась с подозрением: она не видела в случившемся ничего смешного. Елена смеялась и не могла остановиться, и лист упал у неё с колена, и она его не подняла.

— Что? — спросила Лучик.

— Ничего. Иди сюда.

Лучик подошла и села рядом, посадив Топтуна между ними. Посидели. Василий наверху доедал чужой долг. Где-то капала вода.

— Галя скажет, — сказала Лучик.

— Что скажет?

— Что Вася не заплатил.

— Галя запишет, — сказала Елена.

Лучик подумала и кивнула. Это её устроило.

Они сидели ещё минут десять. Телефон в кармане за это время ни разу не зазвонил, и Елена ни разу его не достала.

* * *

Первую табличку в старой Галерее сняли без двадцати двенадцать.

Давид шёл туда с часами под мышкой — с настенными, круглыми, которые утром починил для бухгалтерии на втором этаже Галереи. Книгу в тёмной обложке он оставил в мастерской: две вещи под одной мышкой не помещались, и он выбрал ту, которую обещал вернуть сегодня. Он услышал дрель за поворотом и пошёл на звук.

Двое рабочих в синей форме снимали со стены указатель — тот, на котором было «Башня А — 420 м» и «Башня Б — 380 м». Один держал, второй выкручивал. Рядом на полу лежала новая табличка, серая, в плёнке.

Давид подошёл.

— Зачем?

Рабочий, который держал, обернулся.

— Что?

— Снимаете зачем?

— Новую вешаем.

— Эта сломалась? — Давид кивнул на старый указатель.

— Нет.

— Украли?

— Нет.

— Потерялась?

Рабочий проверил табличку в руках, будто она могла потеряться прямо сейчас.

— Нет.

— Тогда зачем новая?

— Распоряжение.

— А, — сказал Давид. — Старую куда?

— Выбросим.

— Отдайте мне.

— Зачем?

— Пригодится.

— Для чего?

— Пока не знаю, — честно сказал Давид.

— Тогда зачем берёте?

— Посмотрим, — сказал Давид.

Напарник пожал плечами и выкрутил последний шуруп.

— Забирайте.

Давид отдал часы рабочему подержать и взял указатель. Тот оказался тяжелее, чем выглядел. Две стрелки — к Башне А, к Башне Б. Между ними маленький дом с трубой и три завитка дыма, один меньше другого. Давид провёл пальцем по рисунку.

— Это тоже менять будете?

— Что?

— Дом.

— Какой дом?

Давид показал.

— Это кто-то нарисовал, — сказал рабочий.

— Я вижу.

— Значит, не относится.

— К чему?

Рабочий уже снимал плёнку с новой таблички.

— К информационному пространству.

— А, — сказал Давид.

Он отнёс часы в бухгалтерию, а когда вернулся, новая табличка уже висела. Серая, ровная. «Башня А — 420 м». «Башня Б — 380 м». Внизу мелко: «Сектор Г-1». Между стрелками было пусто и чисто.

Давид остановился напротив.

— Криво.

— Ровно, — сказал рабочий.

— Криво.

Рабочий вздохнул, достал из сумки уровень и приложил. Пузырёк встал посередине.

— Ровно.

— Значит, стена кривая, — сказал Давид.

Он поднял старый указатель и понёс его через всю Галерею, через Рынок, мимо кофейни, к себе. Указатель был тяжёлый, и нести его можно было только перед собой, обеими руками. Люди оборачивались. Галя вышла на порог с полотенцем в руках и смотрела, пока он не скрылся в мастерской.

* * *

К двум часам заменили ещё пять табличек. К трём — двенадцать. К четырём люди начали замечать.

У новой таблички на месте синей «Выхода к Галерее», рядом с магазином Корня, постояла пожилая женщина в берете. Прочитала. Подошёл мужчина.

— Что там?

— Ничего.

— А чего стоите?

— Читаю.

— И?

— Прочитала.

Она ушла. Мужчина остался, прочитал сам и тоже ушёл. Через несколько минут у таблички стояли трое, потом четверо, потом подошёл ещё один. Никто не собирался устраивать собрание. Так получилось.

— Я просто не понимаю, — сказал мужчина в зелёной куртке. — Почему только так?

— Как?

— Так.

— А раньше почему было иначе?

— Потому что раньше было раньше.

— Это всё ихние, — сказала женщина с сумкой на колёсиках. — Наверху.

— Чьи ихние? — спросил мужчина в зелёной куртке. — Там две башни.

Женщина посмотрела на него с подозрением, как смотрят на человека, который нарочно задаёт глупые вопросы.

— А какая разница, — сказала она. — Все одинаковые.

Кто-то сзади, кого не было видно, спросил:

— А Переход вообще кому принадлежит?

Разговор оборвался. Михаил, стоявший за прилавком, поднял голову.

— В смысле?

— Ну, чей он?

— Наш.

— А «наш» — это чей?

Михаил открыл рот. Закрыл. Потом переложил два яблока на прилавке другим боком. Мужчина в зелёной куртке пожал плечами, как пожимают, когда ответа и не ждали.

Перед кофейней Галя мыла пол — свой, у входа, тот кусок, который Фрося никогда не домывала, потому что объезжала столик. Кто-то из стоявших повернулся к ней.

— Галь, а ты что думаешь?

— О чём?

— О табличках.

Галя выжала тряпку и посмотрела на новую табличку через весь проход.

— Ноги подняли, — сказала Галя и опустила тряпку на пол.

— Что?

— Пол мою.

Люди разошлись. Последней ушла женщина в берете. Перед уходом она ещё раз прочитала табличку, шевеля губами, как читают незнакомую фамилию в списке.

* * *

Вечером Елена открыла почту ещё раз. Письмо ушло. Ответа не было. Под отправленным висела серая строчка: «Доставлено». Елена смотрела на неё дольше, чем на ней было написано.

Лучик сидела на полу и учила Топтуна держать яблоко. Яблоко было то самое, Корнево, загорелое с двух боков. Топтун держал плохо, яблоко скатывалось, Лучик возвращала его под лапу и говорила медведю что-то строгое и неразборчивое.

— Он не умеет, — пожаловалась Лучик.

— Тогда ешь сама.

— Это его.

— Он не заплатил.

Лучик подумала и укусила яблоко один раз, чуть-чуть, с краю, а остальное снова сунула Топтуну под лапу.

— Налог, — сказала Елена.

* * *

Фотографию наклейки Виктория Уланская получила в десять сорок две. На фотографии под нижним краем наклейки был виден пузырь воздуха. Виктория написала охраннику: «Принято. Спасибо».

Вечером, перед уходом, она подошла к окну. С семнадцатого этажа дверь к Стеклу не была видна, но было видно само Стекло, и по нему, как всегда в это время, шли люди: из Башни Б в Переход, из Перехода в Башню Б, кто-то с собакой, кто-то с пакетами, кто-то с ребёнком на плечах. Никто не останавливался.

Виктория вернулась к столу и дописала в служебную записку последний абзац: «Реакция населения на первое восстановленное наименование — нейтральная. Возражений не поступило».

Слово «нейтральная» она перечитала дважды и оставила.

* * *

В Башне А, на девятнадцатом этаже, Иван Лемминг дописывал отчёт по заявке. Жена смотрела телевизор в соседней комнате, телевизор говорил что-то бодрое.

«Ворота № 3, уровень Низ. Неисправностей не выявлено. Мотор, привод, датчики, концевики — в норме. Причина отказа открытия — административное ограничение. Снято по звонку».

Лемминг перечитал последнюю строку. «По звонку». Чьему, он так и не узнал. Ответили водителю.

Он отправил отчёт. Потом снял трубку служебного телефона и набрал диспетчерскую.

— Диспетчерская, — сказали в трубке.

Лемминг помолчал секунду.

— Ничего, — сказал он. — Проверка связи.

— Связь есть.

— Спасибо.

Из комнаты, не отрываясь от телевизора, спросила жена:

— Кому звонишь на ночь глядя?

— Диспетчеру.

— Что-то сломалось?

— Нет, — сказал Лемминг.

Он положил трубку и некоторое время сидел, глядя на неё, потом пошёл на кухню и на всякий случай нажал на кофеварке кнопку дважды, хотя кофе ему было не нужно. Кофеварка зашумела. Лемминг выключил её и сказал:

— Молодец.

* * *

В Башне Б Сергей Геново просматривал ночные сообщения системы. Их было много, они были скучные, и он любил их за это.

Одно из них пришло прошлой ночью, в час тринадцать, и до сих пор висело непрочитанным: «МП-17. Маршрут выполнен частично. Препятствие: участок В-4 (восточный проход). Альтернативный маршрут не найден».

Геново прочитал его. Потом открыл вчерашний сохранённый лог задержек — тот, помеченный тремя буквами, — и посмотрел на дрожащую линию. Потом снова на сообщение.

Он открыл карточку МП-17. В графе «Действия» курсор мигал на пустом месте.

Можно было написать «Проверить препятствие». Геново подумал и написал: «Рекомендация: исключить участок В-4 из маршрута. Пересчитать маршрут».

Система приняла. Через несколько секунд она показала новый маршрут МП-17: три тысячи сто восемьдесят метров вместо трёх тысяч двухсот сорока семи. Без восточного прохода. Без единого препятствия.

Геново откинулся на спинку кресла, допил остывший чай и закрыл карточку.

В соседней вкладке висел макет наклейки, который он сделал утром: «Оранжерея», и ниже, мелко, «историческое название». Наклейку повесили в десять сорок. Отчёт об установке пришёл в десять сорок две. Замечаний не было.

* * *

Давид закрывал мастерскую в девять вечера. Он выключил свет, постоял в темноте и включил его обратно.

Старый указатель стоял у стены, рядом с верстаком. Две стрелки. Башня А. Башня Б. Маленький дом между ними. На поверхности остались следы многих лет: царапина наискосок, выцветшее пятно, где когда-то висело объявление, номер телефона, написанный маркером и наполовину стёртый, половина какой-то наклейки и маленькая золотая звезда в нижнем углу. Кто её приклеил, Давид не знал.

Он провёл рукой по поверхности. На пальцах осталась пыль. Давид вытер пальцы о брюки, медленно, по одному.

— Пригодится, — сказал он.

Выключил свет, вышел и потянул рольставню вниз. Рольставня опустилась сразу, гладко, без всякого сопротивления. Давид постоял перед ней и подождал, не передумает ли она.

Глава 3

Чужой стул

Топтун не хотел надевать ботинок.

Елена узнала об этом из ванной. Она стояла перед зеркалом, одной рукой собирала волосы, другой искала заколку, которую точно положила сюда вечером, и вполуха слушала прихожую. Сначала в прихожей было тихо. Потом что-то упало. Потом Лучик сказала:

— Неть.

— Что «нет»?

— Неть.

— Очень содержательно.

Заколка нашлась там, где Елена её и оставила, — под полотенцем.

— Лучик?

— Он не хочет.

— Кто?

— Топтун.

Елена посмотрела на своё отражение и закрыла глаза. Ненадолго. Потом вышла.

Лучик сидела на полу в прихожей. На одной ноге у неё был ботинок, второй стоял рядом. Топтун лежал на спине, а Лучик пыталась натянуть ему на заднюю лапу свой носок.

Елена прислонилась к косяку.

— Что происходит?

— Не хочет. Ботинок.

— А его кто-нибудь спрашивал?

Лучик наклонилась к медведю.

— Хочешь?

Подождала.

— Неть.

— Понятно.

Елена села на корточки.

— А почему Топтун должен надевать твой ботинок?

— Гулять.

— Он и без ботинок гуляет.

Лучик взяла медведя за обе лапы и показала матери, как показывают врачу.

— Холодно.

Елена потрогала одну лапу, потом другую.

— Действительно.

— Холодные.

— Ужас.

Она взяла второй ботинок.

— Давай так. Ты надеваешь этот, а Топтуну мы найдём что-нибудь другое.

Лучик насторожилась.

— Что?

— Носки.

— Мои?

— Нет. Твои нужны тебе.

— Мамины.

— Мамины нужны маме.

Лучик подумала.

— Галины.

— Галя будет очень рада. Особенно если узнает, что мы взяли её носки без спроса.

— Да, — сказала Лучик с удовольствием.

— Нога.

Лучик подняла ногу. Не ту. Подняла другую. Елена надела ботинок и затянула липучку.

— Всё.

— А он?

— Ему не холодно. Он плюшевый.

Лучик потрогала медвежью лапу ещё раз, медленно, с лицом человека, который не хочет никого огорчать, но вынужден.

— Холодный.

Елена ушла в спальню, выдвинула нижний ящик комода и нашла там пару детских носков, из которых Лучик выросла ещё прошлой зимой. Носки были красные. Других не было.

— Держи.

— Маленькие.

— Ему как раз.

— Класные.

— Я вижу.

— Он мальчик.

Елена замерла с протянутой рукой.

— И?

Лучик перевела взгляд с носков на медведя.

— Неть.

Елена вдохнула.

— Сейчас я объясню тебе одну очень важную вещь. Красные носки можно носить всем.

— Всем?

— Всем.

— Дяде?

— Какому дяде?

Лучик подняла руку и помахала. Елена поняла.

— Дяде за Стеклом? Можно.

— Колню?

— Можно.

— Полфилию?

— Порфирию.

— Полфилию можно?

— Даже Порфирию.

Лучик подумала ещё.

— Флосе?

— У Фроси нет ног.

— Есть.

— Где?

Лучик показала куда-то вниз, под Фросю, которой здесь не было.

— Там.

— Ладно. Фросе тоже можно.

Вопрос был решён. Лучик надела Топтуну носки. Один сел хорошо. Второй сразу свалился. Она надела снова, он снова свалился. На третий раз Лучик поднесла медведя к самому лицу.

— Не балуйся.

Елена отвернулась к вешалке, чтобы дочь не увидела, как она смеётся.

Вышли они с опозданием, которого никто, кроме Елены, не заметил. Елена закрыла дверь, проверила ручку, сделала два шага, вернулась, проверила ещё раз.