Башни Роук

Владислав Закревский

Башни Роук

Глава 1

Топтун опять потерялся

В четыре пятьдесят две по пустому Рынку прошёл человек в синей форме с одним листом бумаги и двумя кусками скотча.

Он не спешил и не оглядывался — так ходят люди, которым поручили что-то скучное. У магазина с опущенной решёткой он остановился перед старой синей табличкой «Выход к Галерее», достал лист из папки и приклеил его под табличкой. Разгладил ладонью. Отошёл на шаг, посмотрел, ровно ли. Было не очень ровно. Переклеивать он не стал и ушёл тем же путём, каким пришёл.

Фрося заканчивала утренний круг — короткий, по одному Рынку, перед тем как ненадолго встать на подзарядку. У последней колонны она, как всегда, замедлилась: много лет назад её датчик принял отражение металлического уголка за препятствие, и с тех пор она каждый раз на секунду задумывалась именно здесь. Починить это можно было за несколько минут. Никто не стал. Некоторые жители Перехода здоровались с ней как раз у этой колонны.

Проезжая мимо магазина, Фрося задержала сенсор на белом прямоугольнике. Система записала: «04:53. Посторонний объект. Не препятствие». Индикатор на её боку мигнул дважды и погас.

В вентиляции держался запах лаванды. Его придумал когда-то инженер, имени которого никто уже не помнил: человеку легче просыпаться, если утро пахнет не металлом и пластиком, а так, будто где-то рядом только что прошёл летний дождь. Дождей в Переходе не было никогда. Инженера забыли. Лаванда каждое утро исправно делала свою работу. Пол после ночной уборки был чуть темнее обычного — бетон успел напиться воды и не спешил высыхать.

Потом проснулись пекари. Их не было видно, их было слышно: за стеной щёлкнула печь, загудела вытяжка, кто-то уронил противень и выругался вполголоса, как ругаются люди, которые не хотят никого будить. Через полчаса по Переходу пошёл хлеб. Не запах даже, а волна тепла. Сначала она поднималась к Рынку, потом к Жилому, где-то на полпути встречалась с лавандой и побеждала её.

Потом по Рынку прошло шарканье. Того, кто шаркал, ещё не было видно за стеллажами, но шарканье было такое, что по нему весь Рынок знал: склад открыт, порядок на месте, можно жить. Решётка магазина поехала вверх, лязгнула и остановилась на полпути, как останавливалась всегда. Тот, кто её поднимал, нагнулся и прошёл под ней, не взглянув на белый лист под синей табличкой. В это время он всегда смотрел под ноги.

Галя открыла кофейню, когда хлеб уже дошёл до Жилого. Свет она включала не сразу. Сначала клала ладонь на тёплый бок De'Longhi и ждала, пока кофемолка наберёт привычный звук. Если звук был хороший, день будет хороший.

Звук был хороший. Первую чашку Галя вылила в раковину. Эта чашка была не для людей. Для машины.

— Хорошая машина тоже должна проснуться, — сказала она.

Машина не возражала.

Переход наполнялся. Белый лист под синей табличкой висел чуть криво, и ещё никто его не прочитал.

* * *

Топтун опять потерялся.

Елена обнаружила это, когда до выхода к логопеду оставалось двенадцать минут. Каша остыла, чай тоже, а Лучик сидела посреди прихожей в одном ботинке и отказывалась надевать второй.

— Где он?

Лучик посмотрела на мать. Елена посмотрела на Лучика. Обе посмотрели на пустую кровать.

— Прекрасно.

— Топтун, — объяснила Лучик и улыбнулась.

— Я поняла, что Топтун. Где Топтун?

Девочка задумалась. Елена знала это выражение лица: сейчас будут предприняты серьёзные усилия для восстановления событий, происходивших приблизительно пять минут назад. Лучик подняла глаза к потолку и показала туда пальцем.

— Там.

— Очень информативно.

Елена закрыла глаза. На три секунды. Иногда этого хватало.

Волосы она не успела ни расчесать, ни собрать. На запястье у неё было две резинки — одна своя, одна Лучикова. К вечеру обычно оставалась одна, и куда девалась вторая, не знал никто, включая Топтуна, которого об этом однажды спрашивали отдельно.

— Давай вспоминать. Вчера Топтун с нами ужинал?

Лучик кивнула.

— Что он ел?

— Кашу.

— Много?

Лучик развела руки. Получилось действительно много.

— Поэтому ты свою не доела?

Девочка отвернулась.

— Понятно.

На кухне Топтуна не было. Под столом лежала ложка, которую Елена искала со вчерашнего вечера, две детали конструктора и кусочек засохшего яблока.

— Вот ты где, — сказала Елена ложке.

— Топтун? — Лучик появилась в дверях.

— Нет. Другой пропавший без вести.

Лучик не поняла, но на всякий случай засмеялась.

Потом к поискам подключилась сама Лучик, и это значительно осложнило дело. Елена искала медведя. Лучик шла следом и проверяла уже проверенные места, иногда находила что-нибудь другое и торжественно вручала матери: носок, пластмассовую крышку, расчёску, деревянную ложку.

— Спасибо, — говорила Елена. — Ещё спасибо.

Телефон на полке в прихожей загорелся: «Напоминание. Оплата за квартиру». Елена, не останавливаясь, перевернула его экраном вниз.

Расчёску она сунула в карман куртки. Куртка висела на крючке у двери, и на её рукаве, чуть выше локтя, сидел маленький жёлтый жираф — наклейка из вчерашнего журнала. Елена его не видела. Она давно не смотрела на свои рукава.

За восемь минут до выхода она сдалась.

— Всё. Уходим без него.

Улыбка исчезла. Елена поняла, что совершила ошибку.

— Неть.

— Мы опаздываем.

— Нет.

— Он взрослый медведь. Посидит дома.

— Он один, — сказала Лучик и села на пол рядом со вторым ботинком.

— Пять минут.

— Пять.

— Только пять.

Медведь обладал удивительной способностью исчезать именно тогда, когда они куда-нибудь собирались. Елена находила его в шкафу, в корзине для белья, за холодильником и однажды — внутри большой кастрюли. Как он туда попал, Лучик объяснить не смогла. Или не захотела.

Когда пять минут почти кончились, Елена медленно наклонилась к дивану. Из-под него торчала коричневая лапа.

— Гражданин обнаружен.

Лучик закричала от радости. Через секунду Топтун был извлечён на свет. Выглядел он так, словно прекрасно провёл ночь и совершенно не понимал причин суеты.

— Что ты делал под диваном? — спросила Елена, держа его перед собой.

Лучик забрала медведя и прижала к себе.

— Спал.

— Конечно.

Второй ботинок Лучик надела сама, на правую ногу, хотя он был левый. Елена решила, что до лифта так можно.

Они вышли на четыре минуты позже, чем было нужно. Елена закрыла дверь, проверила ручку, сделала два шага, вернулась и проверила ещё раз.

— Мама.

— Иду.

* * *

Жилой уже проснулся. Где-то гудел пылесос, за одной из дверей плакал ребёнок, пахло жареным луком. Посреди коридора на стремянке стоял Алексей Мартынов в майке и смотрел на лампу. Лампа мигала.

— Алексей, ты её третий месяц меняешь.

— Я к ней подход ищу.

— Нашёл?

— Мы сближаемся.

Лампа погасла. Алексей ничего не сказал. Слезать он тоже не стал.

Лучик молча подняла медведя и показала Алексею.

— Доброе утро. А это кто?

— Топтун.

— Серьёзный человек, — сказал Алексей и кивнул медведю.

Лучик осталась довольна.

Над дверью лифта загорелась семёрка. Потом шестёрка. Потом снова семёрка.

— Только не сегодня, — сказала Елена.

Цифра постояла и стала шестёркой.

— Лифт думает, — сообщила Лучик.

— Очень медленно.

Пока лифт думал, Елена присела, переобула Лучику ботинки, встала, сняла с запястья резинку и собрала волосы — одной рукой, не глядя, в узел, который держался до первого ветра, а ветров в Переходе не бывало. Вторая рука в это время держала Лучика за капюшон.

Двери открылись. Внутри уже стояли четыре человека, детская коляска и мужчина с двумя коробками.

— Влезете, — сказал мужчина. — Если боком.

— Я ещё не настолько опаздываю.

Пока ждали следующий, по коридору проехала Фрося — маленькая, серьёзная, с одним тёмным сенсором впереди.

Лучик рванулась за ней, и Елена снова поймала её за капюшон.

Фрося проехала мимо, остановилась, несколько секунд смотрела на стену и поехала дальше.

— Видишь? Даже Фрося работает.

— Флося гуляет.

— Конечно. Одна ты у нас работаешь.

Топтун ничего не ответил.

* * *

Рынок встречал запахами: кофе, тёплый хлеб, что-то жареное, специи, моющее средство и ещё десяток вещей, которые Елена различала, но никогда не пыталась назвать.

Галя сидела на табурете у служебной двери своей кофейни, вытянув ноги поперёк прохода. Это было её утреннее время: первая волна схлынула, вторая ещё не пришла. Маленькую чашку она пила не за стойкой, а здесь, спиной к собственному заведению.

— Опять бежишь?

— Я не бегу.

— Ты всегда не бежишь. Просто быстро стоишь на месте.

Елена почувствовала запах и невольно замедлилась.

— Настоящий?

Галя отвела чашку подальше от Елены, как от человека, который может сглазить.

— А какой ещё? Löfbergs.

— Вчера ты говорила, что экономишь.

— Я экономлю на важном. — Галя подняла чашку. — А это необходимое.

— Галя. Кофе, — сказала Лучик.

— Маленькая ещё, гражданка.

— Мама пьёт.

— Мама тоже маленькая. Просто давно.

Галя наклонилась к медведю.

— А гражданин где был?

— Спал.

— Документы?

Лучик прижала Топтуна к груди.

— Неть.

— Тогда конфискуем.

— Нет!

— Ладно. Первый раз — предупреждение.

Галя выпрямилась и посмотрела на Елену внимательно, снизу вверх, как смотрела на кофейные зёрна, которые ей пытались продать по хорошей цене.

— Жираф тебе идёт.

— Какой жираф?

Галя показала чашкой. Елена повернула руку. На рукаве, чуть выше локтя, сидел маленький жёлтый жираф и смотрел куда-то в сторону Корня.

— Лучик.

Лучик сделала лицо человека, который впервые видит этого жирафа и вообще не одобряет наклейки.

Елена подцепила край ногтем. Жираф держался крепко. Она подержала край и отпустила.

— Ты поела? — спросила Галя.

— Да.

— Врёшь.

Галя ушла внутрь и вернулась с бумажным пакетом. В пакете было что-то тёплое.

— Мне не надо.

— Это не тебе. Это вчерашнее. Я его всё равно выкину.

Пакет был тёплый. Елена взяла.

Мимо быстро прошёл Артур Пак: в одной руке планшет, в другой лаваш с кимчи.

— Утро.

— Опять ешь на ходу, — сказала Галя.

— Успеваем.

— Куда?

Артур откусил, прожевал.

— Везде.

Через несколько шагов он остановился и вернулся.

— Корень открывался?

— А я похожа на справочную?

— Да.

— Открывался.

— Спасибо.

— Оплати картой.

— Запиши.

— Уже.

Артур ушёл.

— Когда-нибудь подавится, — сказала Галя ему в спину.

Из-за угла выкатилась Фрося — медленно, уверенно, совершенно не интересуясь людьми. Лучик перевела взгляд с Топтуна на Фросю. Елена увидела это выражение лица.

— Нет.

— Топтун хочет.

— Топтун ничего не хочет.

— Кататься.

Лучик уже шла к роботу. Галя поставила чашку на пол.

— Только не поощряй, — сказала Елена.

— Я контролирую ситуацию.

— Это меня и пугает.

Фрося остановилась перед препятствием. Препятствием оказался Топтун, которого посадили сверху. Фрося постояла и поехала. Лучик завизжала от восторга и побежала следом, Елена — за Лучиком.

— Задержать безбилетника! — крикнула Галя.

Артур обернулся, прижал планшет к груди и поймал медведя на повороте. Фрося поехала дальше без пассажира.

— Чей?

— Мой!

— Проезд оплачивать надо, — сказал Артур и отдал Топтуна.

Лучик потянула носом. От Артура пахло чем-то острым и незнакомым.

— Что?

— Кимчи, — сказал Артур и показал лаваш. — Капуста, которая обиделась.

— На кого?

Артур задумался всерьёз, как задумывался над маршрутами.

— На всех сразу. Поэтому такая вкусная.

— Кимчи, — повторила Лучик, пробуя слово.

— Вот. Теперь ты знаешь больше, чем Корень.

— Я всё слышу! — донеслось из магазина.

По краю Рынка медленно ехал сервисный робот, а на нём, поджав ноги, сидела девочка лет девяти — Лиза, дочь Артура. Артур делал вид, что не замечает. Лиза делала вид, что не знает, что он делает вид.

У поворота к лифтам растерянно стоял молодой курьер с коробкой — новенький, в чистой куртке, явно не отсюда. Он остановил робота рукой, как останавливают такси.

— Девочка, где тут грузовой на Низ?

Лиза объяснила. Объяснила быстро, показывая рукой, и начала фразу так, как говорили в Башне А, продолжила так, как говорили в Башне Б, а закончила так, как говорили все. Курьер понял только руку.

— Спасибо. А ты на каком языке сейчас говорила?

Лиза удивилась вопросу.

— На обычном.

Робот поехал дальше. Курьер ещё немного постоял с коробкой и пошёл туда, куда показала рука.

Галя смеялась. По-настоящему, громко, на весь Рынок, и чашка на полу у её ноги дрожала от этого смеха.

* * *

В Башне Б Сергей Геново пил чай у панели доступа и смотрел системные логи.

Он любил этот час. Всё ещё работает, но уже видно, где может сломаться. Лифтам он давал номера, роботам — индексы, вентиляции — коды контуров; Фрося в его таблицах значилась как МП-17. Людям, которые называли технику по именам, он не мешал, но и не понимал их.

Линия задержек на одном из графиков слегка дрожала. Не критично. Но необычно.

— Интересно, — сказал Геново и увеличил участок.

Задержка шла от коммуникационного слоя Перехода. Раньше такого не было. Он сохранил лог — не потому, что было нужно, а потому, что было любопытно, — и пометил файл тремя буквами, которые не смог бы объяснить никому, в том числе себе.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Тимофей Крыленко, связист. Даже в лифте он постукивал пальцем по поручню, будто проверял, есть ли сигнал.

— Подожди, — сказал Тимофей вместо приветствия.

Геново подождал. Тимофей постоял, прислушиваясь к чему-то, чего Геново не слышал, и кивнул сам себе.

— У тебя тоже?

— Что тоже?

— Шум. На общем канале с утра шум. Не помехи. Шум, как будто кто-то дышит в трубку.

Геново развернул к нему монитор.

— Вот это видишь?

Тимофей глянул на дрожащую линию и постучал по столу костяшкой: раз-два-три, раз-два-три. Первый удар громче двух других.

— Красиво.

— Это задержка.

— Я и говорю, красиво. На три четверти.

— Мне не нужно на три четверти. Мне нужно, чтобы её не было.

— Тебе всегда нужно, чтобы чего-то не было, — сказал Тимофей. — А ты послушай.

— Это коммуникационный слой. Он ничего не говорит.

— Все говорят. Просто не все громко.

Он ушёл, не попрощавшись. Геново ещё немного посидел над линией, потом сделал то, чего не делал никогда: снял наушник с крючка и надел. В наушнике был шум. Ровный, тихий, ни о чём. Он послушал его ровно десять секунд и снял.

Ничего там не было.

Из окна его кабинета был виден Переход сверху: парк на крыше, большой платан, светлая полоса Стекла. Внутри, под крышей, шло утро, которого отсюда не было видно, но которое Геново знал по графикам: лифты, двери, кофемашины, роботы. На графике это утро было ровным. Почти.

* * *

Магазин Корня уже открылся. Михаил Корень раскладывал яблоки с лицом человека, которому утро задолжало.

— Доброе утро, — сказала Елена.

— Если бы.

— Что случилось?

— Поставки. Должны были приехать в шесть.

— И?

— И всё.

Лучик потянулась к яблокам.

— Не трогать, — сказал Михаил. Лучик убрала руку. — Можно взять. Но не трогать.

Лучик уставилась на ящик с бананами так, как смотрят на ёлку, под которой что-то лежит.

— Не ищи, — сказал Михаил, не оборачиваясь. — Он уже нашёлся.

Он шаркнул к прилавку, достал из-под него самый маленький банан, короткий и толстый, как Лучиков палец в варежке, и протянул ей.

— Держи.

— Спасибо.

— Это детский. Взрослым не продаю.

— Почему? — спросила Елена.

— Им не понять.

Лучик взяла банан двумя руками и показала Топтуну. Топтун был впечатлён.

— Молоко, йогурт, хлеб, — сказала Елена.

— Хлеба мало.

Михаил положил на прилавок молоко, йогурт и полбатона. Подумал и положил вторую половину.

— Я батон не просила. Я просила хлеб.

— Это и есть хлеб. Другого нет.

Он взвесил яблоки и добавил ещё одно.

— Я столько не просила.

— Весы старые.

Стрелка на больших механических весах ходила, как маятник, и успокаивалась не сразу, будто тоже сомневалась. Елена приложила карту. Терминал думал дольше, чем лифт. Потом пискнул. Елена убрала карту, не глядя на экран.

Лучик не двигалась. Она смотрела за спину Михаила.

На стене висела табличка, которую Елена знала много лет: синяя, «Выход к Галерее», со стрелкой. Под ней висела ещё одна — белая, напечатанная на обычном принтере.

«В связи с проведением технических мероприятий проход через восточную часть Галереи временно ограничен».

— Михаил, это когда повесили?

Он обернулся.

— А. Ночью, наверное.

— Что за мероприятия?

— Технические.

— Нам через Стекло в Башню Б. У нас в девять логопед.

— Через второй подъём.

— Это крюк.

— Семь минут.

— С ребёнком пятнадцать.

— Значит, пятнадцать.

Когда они вышли, Лучик потянула мать за руку.

— Почему туда нельзя?

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что технические мероприятия.

Лучик подумала.

— Почему?

— Потому что иногда взрослые пишут длинные слова, когда сами не знают, что происходит.

Ответ Лучика устроил. Топтун висел у неё под мышкой, одно ухо загнулось. За их спинами белая табличка едва заметно качнулась от движения воздуха.

* * *

Второй подъём состоял из двух эскалаторов. Один ехал вверх. Второй тоже ехал вверх: когда-то он спускался, потом его два месяца ремонтировали, открыли — и он поехал вверх. Вниз теперь ходили по лестнице. Лучик прыгнула на ступеньку сразу двумя ногами, и Елена опять поймала её за капюшон.

От площадки до автомата с водой было двадцать два шага. Елена никогда их не считала. Просто знала.

У автомата стоял Порфирий Сангвинев.

Елена заметила его не сразу. Порфирий умел становиться частью места: мог стоять у стены, сидеть на скамейке, ждать у лифта, и люди проходили мимо, пока он не начинал говорить. На нём было старое серое пальто в полоску. Зимой — пальто, весной — пальто, летом — пальто. Однажды в Переходе неделю не работало охлаждение, Корень выставил у магазина холодильник с водой и продавал её почти без наценки, чем страшно гордился. Порфирий всё равно ходил в пальто. На шее — выцветший шарф «Динамо», очки на пластыре, у ног — матерчатая сумка.

Он приложил ладонь к стене.

— Ну?

Стена молчала.

— Я тоже так думаю.

— Деда, — сказала Лучик.

Порфирий обернулся.

— Доброе утро.

— Утло.

Он нахмурился.

— Я не с вами. — И наклонился к медведю. — Доброе утро, гражданин.

Топтун висел вниз головой. Порфирий снял очки — дужка отвалилась — и рассмотрел медведя через единственное целое стекло, держа оправу перед собой, как пенсне.

— Фамилия?

— Топтун.

— Это имя.

— Топтун.

— Хорошо. Не хотите — не говорите. Куда направляетесь?

— В Башню Б, — сказала Елена. — Через Стекло.

— Зачем?

— По делам.

— А.

Он кивнул и снова приложил ладонь к стене.

— Вы ничего не слышите?

Елена прислушалась. Гудела вентиляция, где-то шёл лифт, снизу доносились голоса Рынка.

— Нет.

— Вот.

— Порфирий, вы опять людей пугаете?

— Я? — Он удивился. — Люди пугаются не меня. Я просто первым замечаю.

— Что замечаете?

— Что раньше здесь было тише.

Елена прислушалась ещё раз. Вентиляция. Лифт. Рынок.

— По-моему, так же.

— Вот, — сказал он. — Все так говорят.

Они прошли несколько шагов, когда он сказал им в спину:

— Другим путём сегодня идёте.

— Восточную Галерею закрыли.

— Зачем?

— Технические мероприятия.

Порфирий повернулся к стене.

— А.

Уже за поворотом Елена услышала:

— Не скрипи. — И тише: — Потерпи.

Лучик вырвалась, вернулась и тоже приложила ладонь к стене.

— Потепи.

Порфирий посмотрел на неё долго, несколько секунд, и серьёзно кивнул.

* * *

Старая Галерея когда-то была большим мебельным центром. Потом его закрыли, залы поделили: часть под офисы, часть под жильё, а несколько так и стояли пустыми. Потолки здесь были ниже, углов больше. Лучик любила здесь бегать. Елена — нет.

— Рядом.

— Я тут.

— Я тебя не вижу.

Лучик появилась из-за колонны: «Вот», — и снова исчезла. Из-за колонны показался Топтун. Потом исчез.

— Я сейчас разозлюсь.

Лучик подошла.

— Не убегай. А если потеряешься?

— Мама найдёт.

Ответ прозвучал так уверенно, что Елена не сразу нашлась.

— Конечно найду.

На стене висел старый указатель: «Башня А — 420 м», ниже — «Башня Б — 380 м». Кто-то много лет назад нарисовал между стрелками маленький домик. У домика была труба, и из трубы шёл дым — три завитка, один меньше другого. Елена видела его сотни раз. Сегодня Лучик остановилась.

— Дом.

— Да.

— Чей?

— Не знаю.

— Наш?

— Наверное.

В конце Галереи было два прохода: правый — к восточной части, левый — к Стеклу через Сад. У правого стояло ограждение: две металлические стойки, лента и ещё одна белая табличка. «Проход временно ограничен. Просьба использовать альтернативные маршруты».

Перед лентой стоял мужчина в рабочей форме с ящиком инструментов. Напротив — молодой сотрудник службы Перехода.

— Мне туда. У меня заявка.

— Проход закрыт.

— С инструментами в обход — это сорок минут.

— Мне на Жилом кран менять. У людей вода течёт.

Сотрудник показал на табличку.

— Проход временно ограничен.

— Я читать умею.

Сотрудник перечитал табличку, проверяя, не появилось ли там что-то новое.

Елена обошла их. Лучик оглядывалась.

— Почему дядю не пускают?

— Закрыто.

— А кто знает?

«Тот, кто закрыл», — подумала Елена. Вслух она сказала:

— Пойдём.

* * *

Стекло было по дороге. Пройти мимо него, не остановившись, было нельзя: Лучик просто не шла дальше.

После низких потолков, магазинов и лифтов вдруг появлялось небо. Настоящего неба над Переходом не было, но стеклянная стена начиналась почти от пола и уходила вверх, соединяясь с прозрачными секциями потолка, и свет заполнял всё.

Башни стояли по обе стороны — огромные, близкие и настолько привычные, что их давно никто не замечал. Башня А слева, Башня Б справа. В ясные дни одна отражалась в верхних этажах другой. Если долго смотреть на них снизу, начинало казаться, что движутся не облака, а здания. Или наоборот.

Лучик отпустила руку. Здесь она всегда знала, куда идёт: мимо автомата, мимо двух скамеек, мимо большого контейнера с растением, название которого никто не помнил, — к своему месту. Ничем не обозначенному участку прозрачной стены.

Она переложила Топтуна в левую руку, правую ладонь прижала к стеклу и подняла глаза.

За стеклом, далеко, на разных уровнях двигались люди. Лучик помахала. Никто не ответил. Она продолжала махать.

Елена достала телефон. Почта. Писем не было. Убрала.

Утром, пока Лучик спала, она дописала каталог: сорок страниц итальянских вин для сети магазинов, которую ни разу не видела. Всё было просто, кроме одного слова. Производитель называл своё вино «vivace» — живое, бойкое, подвижное, — и ни одно русское слово не подходило. «Живое» звучало как про рыбу. «Бойкое» — как про продавщицу. «Подвижное» — как про сустав. Елена просидела над ним двадцать минут, хотя за всю страницу ей платили меньше, чем за эти двадцать минут. Потом написала «с характером» и сразу пожалела. Потом оставила. Нажала «Отправить» и заварила чай, который так и не выпила.

Лучик — vivace. Это тоже никак не переводилось.

Лучик прижала Топтуна животом к стеклу, взяла за лапу и помахала им.

Далеко, за другим стеклом, у окна стоял мужчина. Возможно, он смотрел вниз. Возможно, в телефон. Мужчина поднял руку.

Елена не была уверена, что он ответил. Но Лучик была уверена. Она засмеялась и замахала сильнее. Мужчина поднял руку ещё раз.

— Видишь?

— Вижу.

— Дядя. Холоший.

— Наверное.

— Там люди.

— Конечно.

Лучик вздохнула, как вздыхают над глупым вопросом, и снова повернулась к стеклу.

Елена оглянулась. Рядом никого не было. Она подняла руку и тоже помахала — коротко, неловко, на всякий случай. Далёкий человек в окне не шевельнулся.