Башни Роук

— Он тебе не ответил, — сказала Лучик без всякого сожаления.

— Я заметила.

— Потом ответит.

Когда она отняла ладонь, на поверхности остался маленький след.

— Галя тебя убьёт.

Лучик засмеялась.

* * *

В Башне Б, на одиннадцатом этаже, Мария Климовен раскладывала мелки.

Она приходила в класс за двадцать минут до звонка, хотя могла бы за пять. Двадцать минут нужны были не классу, а ей. За это время доска успевала из чёрной стать просто тёмной, а пустые парты — из чужих своими. Она открывала окно на ладонь, ставила на подоконник чашку, которую не допивала никогда, и раскладывала мелки. По длине: самые длинные слева, самые короткие, почти огрызки, справа. Дети этого не замечали. Мария замечала, если было не так.

Сегодня было не так. Один огрызок лежал среди длинных, как первоклассник, которого по ошибке посадили к выпускникам. Мария переложила его на место и только после этого сняла пальто.

Указка лежала на краю стола. Её когда-то покрыл лаком отец — в выходной, на балконе, на старых газетах, потому что «хорошему учителю нужна хорошая указка, а не палка от швабры». У самой ручки осталась едва заметная капля. Отец её не заметил, а Мария не сказала. Никто другой её бы не нашёл. Мария находила сразу, большим пальцем, не глядя. Она провела по ней и только тогда повернулась к классу.

К половине девятого двенадцать человек уже сидели. Класс смотрел в окно.

По правилам класс в начале урока смотрел на доску, а в окно — только на перемене или если за окном пожар. Мария посмотрела на класс так, как умела, — не строго, а с интересом, будто класс сейчас скажет что-то, чего она ещё не знает. Обычно этого хватало.

Сегодня не хватило.

— Мария Сергеевна, — сказал мальчик у окна, — там девочка машет.

Окно выходило на Переход. Далеко внизу и сбоку светлой полосой лежало Стекло, и у Стекла, крошечная, как запятая, стояла девочка и махала. В одной руке у неё было что-то коричневое, и этим коричневым она тоже махала.

— Кому?

— Нам, — уверенно сказал мальчик.

— Она нас не видит, — сказала девочка с первой парты, которая всегда всё знала. — У нас стекло зеркальное.

— Не зеркальное. Просто грязное.

— Это одно и то же.

— Не одно.

До звонка оставалась минута. В плане урока на эту минуту ничего не было.

— Десять секунд, — сказала Мария.

Двенадцать детей подошли к окну и замахали девочке, которая их не видела. Махали по-разному: кто ладонью, кто двумя руками, кто тетрадкой. Девочка с первой парты сначала стояла, сложив руки, потом махнула один раз, коротко, чтобы никто не увидел, и все увидели. Мария посчитала до десяти — медленно, чуть медленнее, чем нужно.

— Всё. Садимся.

Они сели. Мальчик у окна ещё секунду смотрел вниз.

— Она увидела, — сказал он.

— Конечно, — сказала Мария и взяла указку.

Она повернулась к доске и написала число. Мел сломался на второй цифре. Мария подняла обломок, посмотрела на него, положила справа, к коротким, и взяла новый.

На перемене завуч остановила её в коридоре.

— Мария Сергеевна, у вас в начале урока дети у окна стояли. Мне из соседнего класса сказали.

— Десять секунд.

— Я не про секунды.

— Это было наблюдение, — сказала Мария. — Окружающий мир. Тема «Люди и их занятия». Мы наблюдали.

Завуч посмотрела на неё поверх очков.

— Вы в журнал так и запишите.

— Так и запишу.

Она записала: «Люди и их занятия». По программе стояла «Вода и её свойства».

* * *

В Башне А, на двадцать шестом этаже, Иван Петрович Белозёров открыл окно в семь ноль-ноль и закрыл в семь ноль две.

Так он делал тридцать один год. На подоконнике лежали тетрадь и старый полевой бинокль, который он держал для облаков. В тетради было записано: дата, время, температура за окном, температура в комнате. Последний столбец назывался «Прим.». В нём почти всегда было пусто. За тридцать один год там набралось девять записей, и Иван Петрович помнил каждую. «Град». «Затмение, частичное». «Голубь на карнизе, сидел 40 мин». «Сосед сверху: рояль?».

Последняя запись была восьмилетней давности.

Он вскипятил воду ровно до девяноста пяти градусов — у чайника была такая кнопка, и это было единственное в чайнике, что Иван Петрович уважал. Отрезал хлеба на два бутерброда, один съел, второй завернул в салфетку. Вымыл чашку. Чашка была одна.

В семь сорок он спустился в холл за газетой.

Газеты в Башне А всё ещё печатали — для тех, кто привык, и для тех, кто им не доверял, но хотел держать в руках. Консьерж за стойкой, крупный мужчина с аккуратно подстриженными усами, разговаривал по телефону и при виде Ивана Петровича поднял палец: минуту.

Иван Петрович ждал и смотрел на стену у лифтов.

Там раньше висела табличка: «Переход →». Старая, латунная, с буквами, которые кто-то когда-то вырезал вручную, и у буквы «П» одна ножка была чуть короче другой. Иван Петрович замечал это каждое утро тридцать один год и каждое утро думал, что это неправильно, и каждое утро это его немного радовало.

Теперь там висела новая. Серая, пластиковая, с ровными буквами одинаковой высоты. «Переход →». Всё правильно. Ножки у «П» были равные.

— Когда поменяли? — спросил он, когда консьерж положил трубку.

— Ночью. По плану обновления навигации.

— Какого плана?

— Утверждённого. — Консьерж протянул газету. — Там всё по регламенту, Иван Петрович. Шрифт единый, контраст, высота символов. Для слабовидящих лучше.

— Я слабовидящий, — сказал Иван Петрович. — Мне было нормально.

Консьерж развёл руками: план есть план.

Двери лифта открылись. Из лифта вышла молодая женщина с коляской, следом мужчина с тележкой, на тележке — коробки. Оба не здешние: Иван Петрович знал всех в лицо, на это у него была память. Консьерж проводил их взглядом.

— Опять из Перехода, — сказал он негромко, не Ивану Петровичу, а вообще. — Наш лифт им как свой. С колясками, с тележками. Потом кнопки липкие.

Иван Петрович сложил газету вдвое.

— Лифт — это система, — сказал он. — Ей всё равно, чья коляска.

— Системе всё равно, — согласился консьерж. — А мне потом кнопки мыть.

Иван Петрович ничего не ответил. Он поднялся к себе, положил газету на стол, не читая, и в восемь двадцать пять открыл окно ещё раз. Этого он не делал никогда. В тетради не было для этого строки.

С его этажа Стекло было видно маленьким светлым прямоугольником. Иван Петрович взял бинокль. Облаков сегодня не было. У прямоугольника стояли женщина и ребёнок. Ребёнок махал.

Сверху прозвучали две ноты — сначала одна, потом, когда она совсем растаяла, вторая. Иван Петрович не знал, кто там живёт. Знал только, что каждое утро, в одно и то же время, над ним кто-то говорит роялю — или чему-то похожему на рояль — две ноты и больше ничего. Сначала это его раздражало. Потом он стал ждать. Если ноты не звучали, день начинался неправильно.

Сегодня ноты прозвучали.

— Машет, — сказал Иван Петрович в комнату.

— Кто? — спросила соседка из-за стены, у которой всё было слышно.

— Девочка. Кому-то машет. — Он подумал. — И ноты на месте. Значит, всё хорошо.

Он закрыл окно, постоял, потом надел пиджак, хотя никуда не собирался, вышел на лестницу и поднялся на один этаж. Квартира над ним была в конце коридора. На коврике у двери лежали две пары обуви — большая и поменьше. Иван Петрович постоял у двери. За дверью было тихо. Он поднял руку, подержал её у звонка и опустил.

Вернулся, снял пиджак и сел к столу, где в колбе медленно, по своим правилам, рос кристалл. За ночь у него появилась новая грань. Иван Петрович записал это в тетрадь: дата, время, длина грани в миллиметрах. В столбце «Прим.» написал: «Ровная». Подумал и приписал в ту же клетку, мелко: «Табличка в холле — заменена».

Это была десятая запись.

* * *

Тремя этажами ниже, в переговорной без окон, Лев Молотов проводил утреннее совещание. Совещание длилось семь минут; дольше семи минут оно не длилось никогда.

— Навигация, — сказал Молотов.

— Холл Башни А — выполнено, — сказал первый. — Сорок шесть позиций, заменено ночью, без замечаний.

— Переход?

— Переход в работе. Подготовительный этап.

— Сколько позиций в Переходе?

Второй посмотрел в планшет.

— Не посчитано.

— Почему?

— Их никто никогда не считал. Там много… самодеятельности.

— Посчитать.

— Есть.

Третий — самый молодой, недавно переведённый — держал в руках распечатку отчёта и, кажется, хотел что-то спросить. Молотов посмотрел на него и подождал.

— Простите. В отчёте термин — «унификация». Это наш термин?

Молотов взял у него распечатку, нашёл слово, задержался на нём на секунду дольше, чем на остальных. Взял карандаш и поставил на полях маленькую точку. Не галочку и не вопрос. Точку.

— Это термин проекта, — сказал он и вернул распечатку. — Следующий пункт.

Молодой унёс распечатку с точкой на полях и до вечера не мог решить, что она означает.

* * *

У выхода со Стекла стоял новый информационный экран. Елена не помнила его здесь вчера — впрочем, могла и не заметить. Экран показывал время, температуру и расписание лифтов. Потом появился текст.

«Уважаемые жители. В целях совершенствования среды Перехода начаты мероприятия по унификации информационного пространства. Благодарим за понимание».

Елена прочитала, не поняла и прочитала ещё раз.

— Что там? — спросила пожилая женщина рядом.

— Ерунда какая-то.

— Опять тарифы поднимают?

— Не написано.

— А что унифицируют?

— Информационное пространство.

— Это всё ихние, — сказала женщина. — Им всегда больше всех надо.

— Чьи?

— Ну. — Женщина неопределённо махнула рукой куда-то вверх. — Эти.

— Какие эти?

Но женщина уже шла дальше, довольная, что разобралась.

Экран показал время: восемь пятьдесят две.

— Господи. Мы опоздаем.

— Топтун, — сказала Лучик.

— Топтун тоже опоздает.

Порфирий был уже здесь, будто никуда не уходил. Сидел на своей сумке у стены, вытянув ноги в старых ботинках, и смотрел на экран.

— До свидания, — сказала Елена.

— С кем?

— С вами.

— А. Тогда до свидания.

Они отошли на несколько шагов.

— Девушка.

Елена давно отвыкла, что её так называют.

— Что?

— Там написали?

— Унификация информационного пространства.

Порфирий помолчал.

— А таблички? Менять будут?

— Не знаю.

Порфирий надел очки и уставился не на неё, а на экран, где опять показывали время.

— Таблички — это не про буквы, — сказал он спокойно, как говорят о погоде. — Это про то, кто имеет право называть.

— Называть что?

— Всё.

Он отвернулся к стене. Елена подождала, но больше он ничего не сказал.

* * *

В холле Башни Б, у выхода к Стеклу, висел старый деревянный указатель, который Елена знала столько же, сколько синюю табличку у Корня: «Переход — 2 мин», ниже — «Башня А — 9 мин». Нижняя строка была заклеена полоской свежего белого скотча. Под скотчем ещё угадывались буквы.

— Это что? — спросила Елена у охранника.

Охранник был молодой и, кажется, сам не очень понимал.

— Это временно. Чтобы не путались.

— Кто путается?

— Ну. — Он подумал. — Люди. Там же сейчас всё равно не пройти, через восточную. Зачем людей вводить в заблуждение? Это же для них.

Лучик потрогала скотч пальцем. Охранник сделал движение, чтобы остановить её, и не стал.

Логопед принимала на третьем этаже, в кабинете, где на двери висела картонная рыба с надписью «Р». Рыба была нарисована хорошо, а буква — плохо, как будто её писали левой рукой, нарочно, чтобы дети не боялись.

Они опоздали на шесть минут. Логопед — немолодая, в вязаной кофте, с голосом, который никогда не повышался, потому что ему некуда было повышаться, — посмотрела на часы и ничего не сказала. Взяла Лучика за руку. Лучик посмотрела на мать.

— Я здесь. За дверью.

— Топтун?

— Топтун с тобой.

Дверь закрылась.

В коридоре стояли маленькие стулья — для тех, кто приходил на занятия, — и ни одного большого. Елена села на маленький. Колени оказались почти у подбородка. Она открыла бумажный пакет от Гали. В пакете был тёплый круассан. Она съела его в четыре укуса.

Напротив, на таком же маленьком стуле, сидела другая мать — ухоженная, с идеальным маникюром, — и её сын, мальчик лет пяти, читал вслух вывеску на соседней двери. Читал чисто, с выражением, со всеми «р».

— Мы уже заканчиваем, — сказала мать Елене, хотя Елена ни о чём не спрашивала. — Последнее занятие. А вы?

— Мы только начали.

— А вашей сколько?

— Четыре.

— Ничего. Всё догоните. Главное — не запускать. — И, понизив голос: — Многие запускают.

Елена улыбнулась так, как улыбаются в очереди. Мальчик дочитал вывеску и посмотрел на неё с вежливым превосходством. Елене захотелось, чтобы он хотя бы раз сказал «л» вместо «р». Один раз. Она удивилась этому желанию и отвернулась.

Телефон в кармане завибрировал. Номер был незнакомый.

Елена смотрела на экран. Один гудок. Второй. Третий. Мать с идеальным маникюром подняла брови. На четвёртом Елена ответила.

— Добрый день! Вам удобно ответить на несколько вопросов о качестве обслуживания?

Елена нажала «отбой». Посидела, держа телефон двумя руками. Потом убрала его в карман и вытерла ладони о колени.

Из-за двери было слышно.

— Р-р-р. Как мотор. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Ещё раз. Язычок наверх. Р-р-р.

— Л-л-л.

— Хорошо. А теперь медведь.

— Р-р-р, — сказала Лучик неожиданно чисто, басом, за Топтуна.

Пауза.

— А сама?

— Л-л-л.

Елена закрыла глаза. На три секунды. В этот раз не помогло: она улыбалась с закрытыми глазами, сидя на детском стуле, пока мимо проходили люди и вежливо её не замечали.

Через сорок минут дверь открылась. Лучик вышла первой, держа в руке картонную рыбку поменьше — ей дали с собой. Логопед вышла следом.

— Как она? — Елена начала вставать сразу, рывком.

— Хорошо. — Логопед посмотрела на неё, на стул, на колени. — Мы не торопимся.

Елена перестала вставать. Посидела ещё секунду на маленьком стуле. Потом встала уже медленно.

У лифта у Лучика рассыпались волосы. Елена сняла с запястья вторую резинку и собрала ей хвост. Резинок на запястье больше не осталось.

* * *

На четвёртом уровне, в Конторах, человек, которого Елена никогда не видела, открыл электронный документ, прокрутил вниз до пункта номер семь и вызвал инженера.

Инженера звали Вадим. Фамилия у него тоже была, но человек за столом ни разу её не произнёс. Вадим стоял у двери с планшетом и думал о том, что через двадцать минут у него совещание на Низу, через сорок пять — вентиляция на Жилом, а в половине двенадцатого приедет комиссия по грузовым лифтам. Комиссия приезжала в третий раз. В первый она обнаружила нарушения. Во второй — что нарушения устранены неправильно. Теперь Вадим надеялся, что она обнаружит хотя бы лифт.

— Таблички тоже менять будем? — спросил он.

— В первую очередь.

— Все?

— Все.

— Сколько их?

Человек за столом поднял глаза.

— Вы инженер.

— Именно поэтому спрашиваю. Их никто никогда не считал. Официальные указатели. Навигационные. Аварийные. Старые, которые забыли снять. Новые, которые повесили рядом со старыми. Таблички магазинов. Надписи на стенах. Наклейки. Схемы эвакуации.

— Схемы эвакуации не трогать. Они относятся к безопасности.

— А указатели аварийных выходов? Если на них есть текст?

Пауза.

— Вы усложняете.

— Вадим. — Это был первый раз, когда человек за столом назвал его по имени. — Есть распоряжение. Начните с основных зон. Рынок, Жилой, Стекло.

— А старая Галерея? Там указатель на обе Башни.

— Заменить.

— Там между стрелками домик нарисован.

— Какой домик?

— Маленький. С трубой.

Человек за столом отодвинулся вместе с креслом — чуть-чуть, как от чего-то, принесённого с улицы.

— Без самодеятельности.

— Я инженер.

— Вы это уже говорили.

— Это вы говорили. Я соглашался.

Когда дверь закрылась, человек за столом снова открыл документ. Пункт семь. «В целях обеспечения единообразия информационной среды…» Он дочитал, вернулся к началу, закрыл документ — и через несколько секунд открыл снова.

* * *

Артур Пак стоял на Низу у пустых грузовых ворот, с телефоном в одной руке и остатками лаваша в другой.

— Где машина?.. Я понимаю, что задерживается. Я спрашиваю — где?.. Повтори. — Он перестал жевать. — Какой новый порядок?.. С сегодняшнего дня?.. А вчера?.. Вчера был старый. А сегодня новый. Я понял.

Он положил лаваш на ящик и достал планшет.

— Медленнее. Так. Это есть. Есть. — Он нахмурился. — Зачем?.. Я не спрашиваю, кто требует. Я спрашиваю, зачем.

Он отключился и позвонил снова.

— Михаил. Это Артур. Машины пока не будет… Я сказал: пока… Михаил. Михаил. Корень, помолчи секунду. Спасибо. Нужны дополнительные документы. Не знаю зачем. Потому что новый порядок. — Он послушал. — Да. Я тоже. — Посмотрел на закрытые ворота. — Нет. Ничего не случилось.

Он отключился. Есть расхотелось. Он выбросил лаваш в урну, прошёл несколько шагов, вернулся, достал, снял верхний слой бумаги, посмотрел по сторонам и доел.

— Успеваем.

Ворота оставались закрытыми.

* * *

К полудню сообщение на экранах прочитали почти все. К часу о нём начали разговаривать. К двум перестали. У людей были дела.

Алексей Мартынов наконец поменял лампу. Новая оказалась слишком яркой, и весь коридор Жилого стал похож на операционную. Соседи проходили под ней, щурясь, и говорили Алексею «спасибо» таким голосом, что он понимал всё. Через двадцать минут новая лампа начала мигать. Алексей посмотрел на неё с облегчением.

У Корня закончился хлеб. Потом на складе нашлись четыре коробки. Корень не стал выкладывать их на прилавок. Когда в магазин заглянул утренний курьер, новенький, в чистой куртке, и спросил хлеба, Корень сказал, что хлеба нет. Через десять минут он отдал батон Алексею Мартынову, а ещё через десять — два Гале, и Галя сказала, что он врёт, будто хлеба было мало. Корень сказал, что это коммерческая тайна.

Фрося дважды застряла у парикмахерской. Первый раз её освободили. Второй раз решили посмотреть, что будет. Фрося простояла семь минут, потом развернулась. Галя сказала: «Умнее некоторых». Никто не спросил, кого она имела в виду.

В Саду птица, которую Корень считал голубем, а Порфирий однажды назвал Василием, украла у ребёнка кусок булки. Ребёнок заплакал. Мать сказала, что так ему и надо, она предупреждала не кормить птицу. Порфирий сказал: «Это не птица». Его спросили: «А кто?» Он ответил: «Василий».

Елена с Лучиком вернулись от логопеда тем же длинным путём; у второго подъёма спускались по лестнице, мимо двух эскалаторов, упрямо едущих вверх. Пока Лучик спала после обеда, Елена перевела полторы страницы инструкции к чужой кофемашине и четыре раза проверила почту.

* * *

Вечером они поднялись в парк на крыше.

Здесь был настоящий воздух: с запахом листьев и чуть-чуть — города, которого из Перехода никогда не было слышно. Большой платан стоял посередине, и под ним всегда было на несколько градусов прохладнее, чем везде. Лучик кормила Топтуна листьями. Топтун отказывался. Лучик объясняла ему, что надо.

Когда стало темнеть, Елена сказала:

— Домой.

— Нет.

— Лучик. Домой.

— Нет.

Лучик села под платан, прижав Топтуна, и стала смотреть в сторону, как смотрят люди, которые не собираются никуда идти ни сегодня, ни завтра, ни вообще.

— Я считаю до трёх.

— Не считай.

— Раз.

Лучик легла на спину.

— Два.

Лучик закричала. Не заплакала, а закричала — тонко, на весь парк, без слов, — и, когда Елена взяла её под мышки, ударила её Топтуном по лицу. Не больно. Медведь был мягкий. Но ударила.

— Хватит! — сказала Елена.

Она не узнала своего голоса. Он был громче, чем нужно, и выше, чем нужно, и на скамейке напротив двое стариков перестали разговаривать и посмотрели на неё. Один что-то сказал другому. Елена не расслышала, но поняла по лицу.

Лучик замолчала сразу, как выключенная. Подняла на мать глаза с таким удивлением, что Елене стало стыдно раньше, чем она успела додумать. Потом губы у Лучика поехали вниз, и она заплакала уже по-настоящему — тихо, в Топтуна.

Елена подняла её вместе с медведем и понесла. Лучик плакала до лифта, в лифте всхлипывала, а на Жилом уже спала, тяжёлая и горячая, с мокрым Топтуном под щекой.

* * *

Домой они вернулись, когда на Жилом уже зажгли вечерний свет. Руки у Елены затекли. У двери Лучик проснулась.

— Дом?

— Дом.

— Топтун?

— Здесь.

Лучик проверила, убедилась и снова закрыла глаза. Про парк она не вспомнила. Через десять минут она сидела на кухне и ела макароны. Топтун сидел напротив, перед ним стояла маленькая пустая тарелка. Рядом с тарелкой лежала картонная рыбка.

— Что он ест?

— Кашу.

— Опять кашу? Он больше ничего не любит?

— Кимчи.

Елена остановилась.

— Откуда ты знаешь это слово?

— Алтул.

Елена засмеялась, открыла окно и поставила чайник.

Окно выходило во внутренний проход Жилого. Она работала с открытым окном всегда, даже зимой, по чуть-чуть: ей нравилось, что слова на экране пишутся под чужие шаги, под лифт, под чей-то смех на лестнице.

— Мама. А Стекло?

— Завтра.

— Дядя?

Лучик подняла руку и помахала.

— А. Дядя.

— Он машет.

— Ты его даже не знаешь.

Лучик нахмурилась. Елена поняла, что сказала что-то неправильное.

Лучик слезла со стула, подошла к открытому окну и помахала в проход — всем, кто там был. Кто-то внизу, не глядя, махнул в ответ. Лучик вернулась к макаронам с видом человека, который всё доказал.

— Тебе легко, — сказала Елена.

Лучик не поняла и продолжила есть. Елена посмотрела в окно. По проходу шли люди: кто-то спешил, кто-то разговаривал, кто-то нёс пакеты, кто-то держал ребёнка за руку.

— Мама. Домик.

— Какой домик?

— На стене. Там. — Лучик показала в сторону Галереи. — Наш?

— Наш.

— А тех?

— Каких тех?

— Там. — Лучик махнула в другую сторону, туда, где за стенами и Стеклом стояли Башни.

Елена подумала.

— И их тоже.

Лучик кивнула. Так было правильно.

Перед сном Топтун потерялся снова. На этот раз его нашли быстро — под столом.

— Почему он всё время теряется?

— Маленький.

— А ты?

— Большая.

Елена уложила её, выключила свет.

— Мама. Топтун боится.

— Чего?

Лучик не ответила. Елена включила ночник.

— Так?

— Так. Мама.

— Что?

— Ты тут?

— Тут.

— Всегда?

Елена замерла. Всего на секунду.

— Всегда.

Она посидела рядом минуту, потом ещё одну, потом пять, дождалась, когда дыхание станет ровным. Подошла к двери, обернулась. Из-под одеяла торчала длинная лапа Топтуна. Елена вернулась, спрятала лапу и вышла.

Дверь она закрыла не до конца.

* * *

На кухне было тихо.

Елена сняла куртку и повесила на спинку стула. Жёлтый жираф смотрел на неё с рукава. Она доела Лучиковы макароны — холодные, стоя, прямо со сковородки, — и вымыла три тарелки: большую, маленькую и Топтунову.

Почта. Писем не было. Заказчик обычно отвечал в течение часа. Сегодня не ответил за весь день.

Банк. Цифру на экране не надо было запоминать: она стояла перед глазами с утра, с той секунды, когда терминал у Корня думал дольше лифта. Ниже висело напоминание, уже второе. Если заказчик заплатит к концу недели, хватит до пятого. Если после выходных — тоже хватит, если не покупать Лучику зимние ботинки.

Она написала заказчику: «Добрый вечер! Извините за беспокойство, хотела уточнить, получили ли вы…» Стёрла «Извините за беспокойство». Написала снова. Сохранила в черновики.

На холодильнике висели рисунки. Много, слоями, под магнитами: солнце с ногами, Топтун, Фрося, похожая на утюг, Галя, похожая на Фросю. Под рисунками, если знать, где искать, был листок из блокнота в клетку, исписанный карандашом. Почерк был не её.

«Купить: хлеб, молоко, лампочку в ванную. Кроватку?»

Костя написал это вечером. Назавтра, в двенадцать двадцать, ей позвонили с незнакомого номера.

Елена взяла со стола картонную рыбку с буквой «Р» и повесила на холодильник, поверх всех рисунков. Рыбка закрыла листок целиком. Елена подвинула магнит, потом ещё раз, пока из-под рыбки не выглянул угол листка — с вопросительным знаком.

Потом положила телефон на стол экраном вниз и выключила свет.

* * *

Поздно вечером Галя мыла Стекло.

Это была не её работа. Стекло мыли роботы-стекломойщики, которые заходили с технического въезда Башни Б и ездили по стене снаружи, как большие медленные жуки. Но нижнюю полосу, до которой дотягиваются руки, Галя по старой привычке протирала сама, после закрытия кофейни, своим ведром и своей тряпкой. Роботы, по её мнению, делали это без души.