Портрет на камне

— Здорово живёте! — гаркнул посетитель. — Кто тут Андрей?

— Я, — устало потëр брови художник. — Присаживайтесь… Рассказывайте.

Казак выложил на стол фото памятника, который заказывал в мастерской на Кузьминском кладбище:

— Вот ты мне, Андрей, скажи, не в службу, а в дружбу, справно сделано или худо?

— Исходник есть?

Бородач протянул ему фотографию усопшего.

Никита уже знал, как поступит его наставник: он положит снимки перед собой, склонится над ними, и около минуты будет молча изучать, морща лоб и время от времени кривя губы…

— Заплатили сколько? — спросил портретист, закончив разглядывать изображения.

— Это важно?

— Да.

— Там по скидочной акции… Семьсот целковых.

— Ясно, — качнул головой художник. — За семьсот — нормально, могли бы и хуже сваять.

— Я такую работу не приму.

— Дело ваше.

— Ты уж будь любезен, разъясни старику, на что цена-то влияет?

— Никита, — улыбнулся Андрей. — Как наш ретушëр, сумеешь образцы показать? Наглядно продемонстрировать?

У школьника пересохло во рту, но он быстро совладал с волнением. Ободряющий взгляд портретиста мигом придал парню сил.

— Да, подойдите ко мне, пожалуйста, — Никита быстро раскрыл нужную папку. — Видите разницу в детализации? Вот тут тени проработаны. Это без ретуши. Размер изображения. Такое у нас от полутора тысяч стоит. А такое — три тысячи. Здесь станком сделано, потом вручную подправлено. Окрашивание придаëт дополнительную яркость и влагостойкость…

Казак удивлённо посмотрел на художника:

— Ну, дела… И как мне теперь быть?

— Решайте с мастером в индивидуальном порядке. Я бы доплатил. Пусть переполируют и сделают нормально.

— А так можно?

— Нужно, отец. Нужно.

Когда посетитель ушёл, Андрей встал и одобрительно похлопал Никиту по плечу:

— Молодец! Быстро сориентировался. А говорил, что с людьми общаться не умеешь.

— Я стараюсь.

— Вдвойне молодец. Горжусь.

Эта простая, искренняя похвала была для подростка самой желанной наградой, воодушевила и несказанно обрадовала.

Он ещё раз уверился, что поступил правильно, отказавшись от семейного пикника в пользу работы с Андреем.

Глава девятая

Резиденция Дмитрия Анатольевича находилась в прилегающей к караулке одноэтажной кирпичной пристройке.

Если офис Семëныча был обставлен из соображений практичности и экономии, то личные апартаменты «смотрящего» поражали вычурной роскошью.

Никита внимательно разглядывал дорогую кожаную мебель, декоративные статуэтки и картины в золочёных рамах.

Единственное окно закрывали светлые жалюзи. На краю широкого стола с двумя прямоугольными вставками янтарного оттенка помимо ноутбука, документов и кофейной чашки, стояла винтажная лампа и лежали три мобильных телефона.

Бандит восседал в кожаном офисном кресле, забросив ногу на ногу, курил и стряхивал пепел в хрустальную пепельницу.

Димон жестом велел художнику запереть дверь и присаживаться.

Андрей задвинул щеколду и уселся поближе к пепельнице. Никита устроился напротив гравёра, рассматривая гранитный органайзер, украшенный двуглавым орлом.

— Где третьего хоббита потеряли? — хрипло спросил Президент, затушив окурок.

— Очень кушать хотелось, — виновато улыбнулся художник. — Мы его по дороге сюда того… схрумкали.

— Всё с вами ясно… — хозяин кабинета наклонился к тумбочке и достал несколько тарелок с закусками. — Что пить будете, трезвенники?

— Минералку, — мягко произнёс Андрей. — Я снова на таблетках.

— Сок, — уверенно сказал Никита.

— Ну, как желаете, детишки, — усмехнулся Димон. — А я коньячку накачу.

— Хорошая тема. Юрка бы тебя поддержал, — вздохнул портретист.

— Куда вы его дели? Кроме шуток.

— На отгул написал. У жены проблемы.

— Серьёзные? — насторожился бандит.

— Разве у женщин другие бывают? — громко фыркнул Андрей. — Ноготь сломала, брови криво выщипала, волосы не в тот оттенок перекрасила — каждый день катастрофа.

— Моя кикимора гламурная вчера впервые в жизни решила приготовить яичницу, — заулыбался «смотрящий». — Сожгла сковородку. Чад на весь дом. Сидит на заднице у плиты и рыдает. Приезжаю, спрашиваю: «Кира, вот на хрена?!» «Потому что, — говорит, — ты мне до сих пор предложение не сделал!» Я этот кулинарный шедевр собакам выкинул. Жрать не стали. Теперь думаю: или псам пора на диету, или бабу надо срочно менять.

— Ты ей, помнится, кольцо покупал, — художник ел ветчину, отрезая ножом небольшие кусочки и ловко поддевая их вилкой. — С розовыми бриллиантами.

Никита жевал бутерброд с икрой, почти не слушая чужой разговор.

Переводя взгляд с одного сотрапезника на другого, парень живо представлял, что оказался где-то в параллельной реальности и присутствует при беседе ангела и беса.

Свет из окна падал так, что на хмуром лице «смотрящего» лежала густая тень, а художник сидел в ярко–жëлтой полосе.

— Покупал, — буркнул Димон. — Теперь его здесь, в столе прячу. И чертовски боюсь проболтаться об этом по пьяни. Ты ж мою кикимору знаешь…

— Знаю, — кивнул Андрей. — У нас взаимная антипатия.

— Ещë одна причина, по которой я на ней не женюсь, — осклабился Президент. — Доверяю твоему нюху на дрянных баб.

— Она у тебя не дрянная, а какая-то… бестолковая. На грош амуниции — на рубль амбиции. Я за отношения без проволочек, выволочек и заморочек.

— Хороший тост! — рассмеялся бандит. — Выпьем за наши светлые идеалы!

Гравировщик поднял стакан минералки.

— Может, в отпуск сходишь на недельку? — предложил «смотрящий». — Херово выглядишь…

— Какой, к лешему, отпуск?! — проворчал Андрей. — Работы завались, меняться не с кем. Пусть сначала Василич отгуляет, а потом я — ближе к зиме.

— Ну, решай сам. Мне тут мысль подсказали: ещё один станок вам прикупить. Надо?

— Токарный. Для камнерезов. Я у «мемориальщиков» симпатичные вазы видел. На нашем кустарном такие не сделаешь, а в этом сезоне спрос заметно вырос. Бонусом можно чаши клепать и всякие прочие штуковины.

Димон мотнул головой и обратился к Никите:

— Вот, понимаешь, какая ситуация… Ко мне со всего кладбища идут, то одно им надо, то другое. Задолбали. А этот для себя никогда ничего не попросит, даже не намекнëт.

— Неправда, — краем рта улыбнулся художник. — Бывает, прошу.

— Ага, — с кислой гримасой выдал бандит. — За пильщиков, полировщиков, дворников, обходчиков! Разве что за ворон местных ещё словечко не замолвил!

— Я же не виноват, если людям реально нужно… — попытался возразить Андрей.

— Молчи лучше, — грозно произнёс «смотрящий». — Ты статью про себя видел?

— Катя черновик присылала. Уже напечатали?

— Вон, полюбуйтесь в интернет-версии, — бандит развернул ноутбук экраном к гостям.

Никита жадно пробежал глазами по строчкам. Текст был красив и лаконичен, с нотками эмоциональности, но все фразы Андрея оказались переиначены.

— Ты совсем по-другому говорил! — возмутился школьник.

— Какая разница? Главное — телефон конторы правильно указан. Теперь клиентов прибавится, — улыбнулся художник.

— А фото клёвые… — добавил подросток.

Он разглядывал снимки, сделанные журналисткой на кладбище. Ей удалось поймать момент, когда на лицо гравёра упал пробивающийся сквозь листву золотой солнечный луч, и оно приобрело то волшебное выражение счастливой одухотворенности.

— Я подсказал, где и как лучше снимать, — Андрей достал сигареты, — всë остальное — дело техники.

— Значит, это почти автопортрет? — спросил Никита.

— Никогда сам себя не писал и не планирую, — усмехнулся художник. — В мире полно вещей гораздо красивее, чем моя рожа.

Смакующий коньяк бандит внезапно оживился:

— Погоди, Маляр! Мне интересно стало. Если я сейчас тыщу бакинских на стол хлопну и скажу: «Рисуй!» Как на такое посмотришь?

— Дёшево ты меня ценишь, Дима.

— Две тыщи.

— Откажусь.

— Три!

— Есть у Гоголя повесть, — Андрей сделал глубокую затяжку и нарочито медленно выдохнул дым. — Называется «Портрет». Вам, Никита, в школе такую не задавали?

— Нет, — взволнованно откликнулся парень.

— Почитай при случае. История о бедности и жалкой судьбе художника, погнавшегося за длинным рублём.

— А к тебе это каким боком относится? — бандит тоже сунул в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой.

— Говоря метафорически, я готов быть музыкальным фонтаном и за небольшую плату переключать мелодии, но к роднику — источнику творческих и душевных сил — билеты, увы, не продаются.

— Обидеть хочешь? — нахмурился «смотрящий».

— Нет, — тепло улыбнулся Андрей. — Просто не искушай меня золотом ради забавы. Для друзей я весь открыт и ничего не пожалею.

— И чем там у Гоголя закончилось? — поинтересовался Димон.

— Чем всё в нашей жизни заканчивается? Умер художник.

— Тогда я читать не буду, — фыркнул бандит. — Я в книгах хэппи-энды люблю. Покойников мне и здесь хватает.

— А я прочту! — бойко протараторил Никита. — Обязательно. Может, даже сегодня.

— Сегодня мы макет по мотоциклисту презентуем, ждём, когда свалит Семёныч, и двигаем к стене на пленэр, — напомнил портретист.

— Хорошо вам, хоббиты, — с тяжëлым вздохом сказал Димон. — У меня подготовка к выборам, будь они неладны. Кстати, чуть не забыл предупредить. Остерегайтесь провокаций.

— Каких провокаций? — уточнил Андрей.

— Любых. Особенно, ты. Чуди поменьше, чудь сибирская.

— Буду ниже воды, тише травы, — рассмеялся художник, переиначив известную пословицу. — Прикинусь тенью от плетня!

— Смотри мне, — грозно сдвинул брови бандит. — Не высовывайся.

— Ты тоже, — внезапно посерьëзнел гравёр. — Поосторожней…

— Без тебя разберусь.

Вернувшись в мастерскую, Андрей проверил работу станка и занялся ретушью мятой, пожелтевшей от времени фотографии усопшего.

Никита сел рядом с художником, внимательно наблюдая за его работой.

— Что-то я так и не понял… — тихо произнёс школьник. — Зачем нас Дмитрий Анатольевич к себе позвал?

— Предупредить, — ровным голосом ответил гравёр, щëлкая компьютерной мышью.

— О чём?

— О грядущей войне.

— Какой войне?

— Предвыборной. Политика. Мафия. Передел собственности. Лес рубят, щепки летят.

— Всё равно не понимаю.

— Расслабься, — выдавил улыбку портретист. — Тебя это точно не коснётся. Да и меня разве что по касательной заденет.

— А его?

— Димона? — Андрей тяжело вздохнул. — Ему не привыкать.

— В смысле? — продолжил допытываться парень.

— На него три покушения было. Два раза стреляли. Один раз машину минировали. Красивая жизнь — она, понимаешь ли, греховна и опасна.

— Кабинет у него роскошный. Прямо царские палаты.

— Это чтобы Вавилону угодить. Он помпезность любит.

— Я заметил одну вещь… Твоих картин там нет.

— Правильно заметил, — лицо Андрея посветлело. — Мою работу он у себя дома хранит. Говорит, нравится очень.

— Почём продал?

— Обижаешь, — хмыкнул гравёр. — Подарил.

— За то что он тебя сюда устроил, да?

— И за это тоже, — художник на миг замер. — Президент меня у смерти взаймы взял.

— Это как?

— Вот так. Я когда за решётку попал… Жил по инерции. Без цели, без смысла. По ночам страх душил: казалось, утром проснусь, а это уже не я. Кто-то другой за меня встанет и по камере пойдëт. Часто видел себя со стороны и с трудом узнавал. Приглашение сюда получил — категорически не хотел ехать. Накрутил себе всякое: про кладбище, про мертвецов, про неприкаянные души. Едва сил хватило через всё это переступить. Потом у нас с Димоном разговор случился. Долгий и сложный. Мозги мне на место вправил. Грубо, но по делу. Сказал, что я буду жить столько, сколько он мне разрешит. Вот я и живу, такой, какой есть.

— Мне Юра говорил… И про твои операции на сердце тоже.

— В подробностях?

— Нет.

— Я родился мёртвым, но врачам как-то удалось выцарапать меня с того света. Обнаружили порок сердца, сделали две операции. Выписали со словами: «Практически здоров». Годы идут, старые болячки дают о себе знать. Ничего удивительного при моём образе жизни. Но помирать я пока не собираюсь.

— Так тебе в больницу надо… Под наблюдение.

— Нового мне там не скажут. Посоветуют бросить курить, найти работу без физических нагрузок, избегать стрессов, правильно питаться и блюсти режим дня. Фигня это: кто утонет, тот не повесится. Сдохнуть здоровым мне при любых раскладах не грозит.

— А если сделать ещё одну операцию? У мамы есть телефон врача, который с отцом работал, он — местное светило кардиологии. Могу попросить для тебя.

— Всё не настолько плохо. Покалывает иногда и отпускает.

— Я тут задумался… — парень наклонил голову и поскрëб ногтем пятно на джинсах. — Про автопортрет. Не знаю, что бы я нарисовал… Может, себя на этом кладбище.

— В твои юные годы уж точно не стоит зацикливаться на могилках, гробиках и черепочках. Хотя впарить некроабстракционизм за три штуки баксов теоретически возможно. Помни, что ты здесь ненадолго, чисто убить время и подзаработать деньжат.

— Зря ты так думаешь, — насупился Никита. — Мне тут нравится. Реально! Прямо чувствую — моё.

— Что твоë?

— Место. Маман с плешивым сегодня к Озёрам на пикник поехали, а я отказался. Решил, лучше с тобой побуду.

— Напрасно отказался. Искупаться и по лесу побродить — хорошая тема. Лето всё-таки, надо ловить момент.

Школьник понизил голос, предавшись счастливым воспоминаниям:

— Я когда мелкий был, мы с отцом в поход пошли. Вдвоём. Поставили палатку, сидели у костра, картошку пекли… Ночью сову видели. Представляешь?

— Представляю. Здесь лес другой, не из моего детства, сосняк в основном. Мне кедровник родней и привычней.

— На двенадцатом километре есть место прикольное. Тебе точно понравится. Клёво было бы туда сходить, природу порисовать, на звёзды посмотреть. Они там особенные, на словах не объяснишь, это видеть надо. У меня палатка осталась. Спальники. Что скажешь?

Художник отвернулся от монитора и в упор посмотрел на подростка:

— А ты не боишься с таким неадекватом, как я, в одной палатке ночевать?

— Ну, в бытовке у тебя вполне нормально ночевалось.

Андрей скорчил жуткую гримасу, произнеся замогильным голосом:

— Тогда ты ещё не знал, с кем дело имеешь! Ха-ха-ха!

Никита пихнул его в плечо:

— Ваще не напугал!

— Обидно, — притворно нахмурился портретист. — Я старался.

— Гляди, как надо! — Никита изобразил зомби. — Мо-о-озги-и-и!

— Оказывается, это я не знал, с кем связываюсь! — рассмеявшись, художник прикрылся скрещенными карандашами. — Изыди, клята мозгожуйка!

Школьник покатился со смеху:

– Кто?!

— Клята мозгожуйка. Димон так свою Кикимору Матвеевну периодически именует, — гравёр снова развернулся к компьютеру. — По бланку высота стелы девяносто два сантиметра… Странно… Или я туплю, или пильщики херни понаворотили…

— Не совпадает?

— Надо камень перемерить. На всякий случай. Я макет под девяносто два собрал, если «мася» выше или ниже, будет сильно нехорошо.

— Что есть «мася»?

— Красивый белый камушек под навесом видел? Называется мансуровский гранит. В просторечье — «мася».

Вытянув руку, Никита взял с тачки рулетку:

— Хочешь, я измерю?

— Сходи, если не в тяжесть. Мне ещё над шапкой-ушанкой и меховым воротником колдовать. Видишь, дед не из простых был, носил мерлушку, а не цигейку. Фото слишком размытое, придётся волоски аккуратно прорисовывать.

Школьник глубоко вздохнул:

— Я даже слова такого не знаю — «мерлушка». Цигейка — это, вроде, овца.

— Мерлушка — шкурка ягнёнка, а цигейка — стриженый и крашеный мех овцы или козы, — с улыбкой пояснил Андрей. — Доживëшь до моих лет, будешь во всякой фигне разбираться.

— У меня столько знаний в голове не поместится! — Никита поднялся и вышел на улицу.

Отыскать нужный камень не составило труда. Парень подлез к стеле и принялся за дело. Сзади раздался ехидный голос:

— Никки, не сиди на плитке. Кокошки отморозишь!

Школьник обернулся через левое плечо и увидел задиристого станочника Максима Анатольевича.

— Где Йода учитель твой? — спросил гость, заходя под навес.

Подросток указал большим пальцем на дверь мастерской.

— Гранд мерси, — осклабился Максим. — Если услышишь крики, мат и гул световых мечей — не удивляйся. Мы с Андрэ на полставки джедаями подрабатываем.

Школьник с пониманием кивнул и решил подольше подышать свежим воздухом.

Через пару минут из офиса бодрой походкой вышел Семёныч. Он приблизился к своей машине и начал озираться, скорчив недовольное лицо.

Заметив юного сотрудника, начальник мастерской жестом велел ему подойти:

— Башунов у вас?

— Максим Анатольевич? — уточнил Никита.

— Он самый.

— Да.

От возмущения на лице Семëныча проступили красные пятна:

— Так я и думал. Они с Иволгиным дня друг без друга не могут. Спелись две птицы: раздолбайка и задолбайка.

Помолчав, мужчина быстро глянул на часы:

— Вот сколько можно ждать?

— Я сейчас его позову! — школьник бегом вернулся в гравёрку.

Перескочив через порог, он замер у входа.

— Напрасно, браток, корячишься, — Максим стоял за плечом Андрея, наблюдая, как художник делает ретушь. — «Мася» дешёвая и на улице всяко пойдёт ржавчиной. У Волка на ней круг подсел, затем по контору лишнего обрезал…

— Я заметил, — сухо сказал портретист. — Никита, размер?

— Восемьдесят шесть.

— Да чтоб тебя! — Андрей в сердцах ударил рёбрами ладоней по столу. — Вы издеваетесь?! Шесть сантиметров! Шесть! У вас глаз нет?!

— Неудачный камушек, — с менторской интонацией заявил станочник.

— Придëтся ночью лезть в контору и бланк подделывать. Другого способа спасти ваши задницы я не вижу.

— Смирись, ты не всесильный. Береги нервы и прекращай теребить пипиндр. Лучше подумай над моим предложением.

— Что мне думать? — художник вынул из-под стула бутылку минералки, снял крышку и сделал жадный глоток. — Тебе станок нужен. Пильщики и полировщики тоже в чистом поле не васильки. А я — взял ноутбук под мышку, инструмент в сумку покидал и поехал. В любом подвале, в любом сарае, при тусклой лампочке, хоть на коленках, хоть на кортах, срублю копеечку. С голоду не подохну.

Максим пожал плечами и направился к двери:

— «Мемориальщики» своих столичных барынь разогнали. Всех, кроме Марты. Знаком с ней?

— Лично нет, но работы видел. На твëрдую «четыре с плюсом».

— Говорят, опять набрали местных девчонок-изошниц. Платят только на хлеб и воду. Бьют количеством, а не качеством.

— Флаг им в руки, — фыркнул портретист.

— Не переоценивай себя, Андрэ! — на прощание заметил станочник. — Жизнь коротка, а будущее туманно.

Никита заинтриговано подсел к художнику:

— Что он тебе предлагал?

— Ерунду всякую, — мужчина убрал бутылку с водой под стул и обратился к фотографии покойного, лежавшей поверх бланка заказа. — Видишь, дед, как охотно юные плюют в лицо старости. Ничего, они — слюнявые, а мы — с платочками.

У Андрея зазвонил телефон:

— Алло! Я вас слушаю. Да, заходите в мастерскую. Где решётка, железная дверь налево.

Вдова разбившегося байкера, невысокая круглолицая девушка в чёрной футболке и джинсах, приветливо поздоровалась с гравёром и Никитой.

Художник пригласил её к компьютеру, чтобы показать макет будущего надгробия.

— Это вы делали? — спросила клиентка.

— Эскиз выполнил наш ретушëр, — Андрей кивком указал на подростка. — Финальная обработка моя.

— Ваш сын? — тихо спросила вдова, и её потускневшие от горя глаза увлажнились и заблестели.

— Мой ученик. Начинающий художник, — с гордостью ответил портретист.

Девушка благодарно взглянула на школьника:

— Спасибо. Для Вити… этот мотоцикл…

— Я понимаю, — сочувственно проронил Никита.

— Когда можно будет забрать памятник?

— В следующую пятницу, — Андрей сделал пометку о согласовании в бланке заказа. — Или субботу. У нас бесплатное хранение на складе до трëх месяцев.

— Свекровь сказала… Что вы пошли навстречу… — клиентка быстро достала из сумки несколько купюр. — Возьмите, пожалуйста. За беспокойство…

— Это не нужно, — уверенно заявил художник. — Все расчёты только через кассу.

— Ещё раз спасибо, — тяжело вздохнула девушка. — До свидания!

— Лучше говорить «прощайте»,— сдержанно поправил гравёр. — Суеверие, но всё же…

Когда заказчица ушла, он поздравил хмурого Никиту с боевым крещением:

— Твоя первая сдача ретуши. Впечатлился?

— Да. Мотивирует работать лучше!

— Надо делать хорошо. Всем, без исключения.

— Это я уже понял, — оживился школьник.

— Вот и славно. Теперь моя душа спокойна, главному я тебя научил, остальное — мелочи, — улыбнулся Андрей. — Покурю, возьмëм краску и выдвигаемся к стене.

— Супер! — взволнованно откликнулся подросток, ощущая, как после слов наставника за спиной раскрылись невидимые крылья.

В пятницу вечером сотрудники кладбища старались не задерживаться на рабочих местах. Конторы закрывались на десять-пятнадцать минут раньше.

Знакомые водители сигналили шагавшему по обочине дороги Андрею и художник махал в ответ свободной от ноши рукой. Он тащил сумку с красками, доверив Никите нести магнитофон.

— Где ты достал этого батареечного «динозавра»? — проворчал школьник, споткнувшись о валявшуюся на земле железку. — Я думал, таких давно в природе нет.

— Робинзон подогнал, — осклабился гравировщик. — Он за бутылку что хочешь принесёт, даже чёрта трëхрогого.

— Типа местное волшебство?

— Оно самое, — хмыкнул портретист. — Воровство, барыжничество и водочная магия.

— Я думал тут спокойно. Ты даже бытовку не запираешь.

— Ночью запираю. Днём такой надобности нет.

— А если залезут?

— По зубам получат, — Андрей свернул на Старое кладбище. — Я ни женщину, ни ребёнка не обижу, а мразоте всякой спуску не дам.

— Значит, ты простил Аллу? Ну, за историю с холодильником и твоими вещами.

— Я же не баран какой-то на глупую девчонку обижаться. Её эти дуры цветочные надоумили в бытовку влезть и в моих шмотках рыться.

— В чём прикол? — растерянно спросил Никита. — Не понимаю.

— Она, по наивности, бабëнкам пожаловалась, что со мной работать некомфортно, а увольняться я не тороплюсь. Те и присоветовали натравить на меня барабашку.

— Какого ещё барабашку?!

— Пораскинь мозгами, — улыбнулся художник. — Вещи не на месте, еда из холодильника пропадает… Улавливаешь? Я должен был решить, что подвергся нападкам потусторонних сил, перепугаться и срочно написать заявление по собственному желанию.

— Полтергейст устроила! Во дела! Она хотя бы извинилась за это?

— Нет. Даже не созналась. Борька, который тебя в «Подвал» возил, с одной из цветочниц романтик мутит. Через неё правда и открылась, — Андрей остановился возле скамейки. — Что-то я запыхался. Лёгкие трухлявые. Покурю и двинемся дальше.

— Окей, — школьник мечтательно посмотрел в ясное небо. — Ты хоть намекнул ей, когда узнал про эти чёрные делишки?

— У меня с намёками не очень, — художник вытряхнул сигарету из пачки. — Я что вижу, то и пою. Лучше промолчать, чем затевать с женщинами дебаты о мистике. Хуже только сознаться, что не веришь в гороскопы.

— А в исполнение желаний ты веришь?

— Чего?

Подросток пересказал свой разговор с Дмитрием Анатольевичем.

— Байки это, — фыркнул гравёр. — Пьяные бредни.

— Жаль… — вздохнул Никита.

Он помолчал, а затем присел рядом с Андреем на скамью и тихо проронил:

— Но, если подумать… А вдруг это правда. Что бы ты пожелал?

— Переспать с Бритни Спирз.

— Самое сокровенное?

— Ладно, уболтал, — мужчина выдохнул дым и закашлялся. — Хочу забыть прошлое. У меня были не лучшие отношения с отцом. Он мечтал о сыне, который продолжит военную династию. После второй операции врачи дали понять, что юность в сапогах мне не светит. «Кто не служил, тот не мужик!» — заявил отец и рьяно взялся за мою подготовку к армии. Он убеждал всех, мол, медицина не стоит на месте, и не такие болезни лечат. Слепо верил в чудо. Я не хотел его подводить, старался, с шести лет зубрил долбаный устав. В итоге, комиссию я не прошёл. Отец запил с горя, траванулся палëной водкой и умер в больнице, не приходя в сознание.

Художник зажёг новую сигарету и продолжил:

— Затем появилась Дашка… Наполнила моё существование новыми смыслами. Я дышал ей, боготворил, одевал, как куклу. Исполнял все желания. Крутился, брался за всякие доходные шабашки, при этом находил время и на творчество: выставки, полëты в Москву. Дашка хотела, чтобы я прославился, мечтала быть женой столичной знаменитости…

Губы Андрея сложились в грустную улыбку: