Портрет на камне

— А потом ей подвернулся более перспективный вариант. Мой друг получил место в международном дизайнерском проекте и собирался отбыть во Францию. Дашка уже представляла себя «светской львицей» на Парижских неделях мод, круассаны к завтраку, прогулки по Монмартру. Я стал для неё препятствием к счастью, докучливой обузой. Она тоже понадеялась на чудо. Решила, что застав её с другим, я всё пойму и молча уйду со сцены. Вышло немного иначе… Любовник угодил на больничную койку, с ним расторгли контракт, а Дашка обвинила меня во всех своих бедах и начала мстить. Вбила себе в голову, что если упрячет меня за решётку, там я и подохну. В лицо желала мне стать инвалидом, в мучениях гнить возле параши. Ревела на каждом углу, какой я зверь и подонок. От меня отвернулись друзья. Даже мать с сестрой встали на её сторону, твердили, что я опозорил семью, и это они мне никогда не простят. В итоге, я молчал на суде, не принëс извинений и отказался обжаловать приговор. Решил плыть по течению, подальше от ставших чужими берегов. Сокамерникам приносили передачки, «подогрев» с воли… Мне пришлось монетизировать свой талант, чтобы разжиться чаем и сигаретами. Худо-бедно приспособился, малость полегчало. Когда вышел, даже не верилось, что снова могу дышать свободно. Сел в поезд и поехал сюда. Не спал двое суток. Смотрел в окно, на людей, курил, думал… Много думал. Вот это всё я хочу выбросить из памяти раз и навсегда.

— По тебе не скажешь, что столько за плечами… — грустно заметил Никита.

— В душе я пылкий юноша, ранимый, своевольный… — продекламировал художник. — Только глаза иногда выдают старика.

— Я с отцом хорошо ладил, — школьник решил поведать гравёру то, что прежде никому не рассказывал. — Он мало бывал дома, но старался меня поддерживать. Говорил: «Рисуй, если нравится. У каждого своё призвание». А мать… Постоянно скандалы устраивает! По любому поводу. Я, блин, не ребёнок, и сам могу решать, в чём ходить, с кем общаться и когда ложиться спать. Задрала уже: «Читай книги, что на лето задали». Какой прок с этих книг?! Меня училка по «литре» ненавидит и выше «тройки» в жизни не поставит! Нет, надо стараться, чтобы потом в престижный вуз… На юриста или менеджера. У них зарплаты, премии, бонусы. Мои рисунки мать считает мазнëй, а граффити — дебильным пачканьем стен. Ей вообще не интересно про них слушать! Напиши я картину не хуже, чем Энди Уорхол, она скажет: «Опять вместо уроков ерундой страдаешь!» Сама целыми днями за кассой просиживает, дома — у телевизора, сериалы дурацкие смотрит, и тупеет, как их недоразвитые герои. Скоро окончательно превратится в клушу, вторую тётю Зою. У той мозгов меньше, чем у пекинеса, зато советы всем раздаёт направо и налево. «Слушай тётю Зою, она человек опытный, жизнь повидавший!»… Повидавший, на канале НТВ! Зацепятся языками и моют мне кости: «Ах, Никита совсем от рук отбился! Ах, на кладбище друзей нашёл! Там же одни пьяницы и бомжи! Лучше пусть сидит в четырёх стенах и Толстого читает». Что он там написал? Войну двенадцатого года? У нас война с десятым «Б» классом. Постоянно караулят и зажимают в сортире. Уроды! Я пытался с ней поговорить — бесполезно. Это же всё мои выдумки! Конечно, на фиг, выдумки. А что я могу? Сделать морду кирпичом и сказать этим козлам: «Отвалите, господа гусары! Прочтите лучше томик Мандельштама…»? За Маринкой Артур ухлëстывает. Его папаша — владелец заправки. Денег, как грязи. Квартира в центре. Угадай, кого она выберет? Упакованного богатея или парня из Зажопинска со ста рублями карманных? У Толстого таких проблем и близко не было! Всё чинно, благородно! «Скажите, могу я надеяться? Скажите, что мне делать?» Антоха уже трёх девчонок сменил. Я из пацанов — единственный девственник в классе. Этот портрет — мой последний шанс нормально подкатить к Маринке. Ещё год тупых насмешек я просто не переживу…

От унизительного бессилия парень сжимал и разжимал кулаки:

— Извини, у тебя своих проблем вагон… А тут я со своими подростковыми комплексами…

— Почему ты считаешь, что мои проблемы важнее и серьёзнее твоих? — нахмурившись, спросил Андрей.

— Ты старше.

— Горе возраста не знает, — покачал головой художник. — Ребёнок, потерявший любимую машинку, страдает не меньше, чем взрослый, у которого угнали авто. Разница в том, что взрослый может напрячься и купить себе новую жоповозку, а ребёнок полностью зависит от близких и их решения — пойти в магазин за другой игрушкой или сделать вид, будто ничего страшного не произошло.

Гравёр достал ещё одну сигарету, покатал её между большим и указательным пальцами:

— Люди по-разному проявляют любовь и заботу. Для одних любовь начинается с безоговорочного уважения, понимания чувств и желаний другого, стремления помочь в трудную минуту. Для других важно держать близкого человека на коротком поводке, угождая собственным интересам. Любые попытки сопротивляться жестоко пресекаются, в ход идут манипуляции, принуждение, унижение. В первом случае, ты будешь хотеть этих отношений, тянутся к ним, как растение к свету. Во втором, чувствовать себя птицей запертой в клетке…

— Знаешь, как я мечтаю навсегда свалить из дома! — горько воскликнул Никита.

— Догадываюсь, — усмехнулся портретист. — Годы быстро летят. Не успеешь оглянуться, и уже засядешь где-нибудь старшим манагером в дорогом костюме. Тачки, тëлки, всё путем.

— Лучше я здесь могилы рыть буду, а в свободное время рисовать.

— С какой стороны посмотреть… Девки охотнее клюют на галстук и драгоценные запонки, чем на грязные сапоги и лопату. Представь, сидишь ты с ней на кухне. «Дорогой, как прошёл твой день?» «Отлично, милая, курс акций „Газпрома“ вырос и завтра мы летим в Монте-Карло». Или… «Нормас так, трёх жмуров зарыли. У одного в яме воды было по яйца, два часа возились. Теперь Костяну стояк не светит. Утром эксгумация, обойдусь без завтрака!»

Школьник рассмеялся:

— В натуре, всё же не настолько плохо?

— Потусуйся с Робинзоном и Пятницей. Они тебе покажут.

Внезапно Никита поëжился под десятками пристальных взглядов с гранитных памятников:

— Можно спросить?

— Конечно.

— Ты часто дрался в тюрьме?

— Нет, в основном работал и книги читал.

— Прикалываешься?

Андрей отрицательно помотал головой.

— А если… — смутился Никита. — Ну, если бы тебя попытались зажать трое… В сортире, например. Как поступил бы?

Художник ещё раз покатал сигарету и сунул её в рот:

— Давай говорить предметно. В школьной драке никто не ставит себе цель убить или серьёзно покалечить соперника. Это тупая демонстрация силы. Уделать разом троих вряд ли получится. Я бы выбрал самого слабого из противников, вцепился в него, чтобы другие не успели свалить меня с ног, и «выехал» на говнюке в коридор. Учти, выталкивать «лошадку» нужно решительно и не теряя достоинства, молотить от души, чтобы случайные свидетели ясно видели: ты не выломился, как трус, а серьёзно увлёкся воспитанием оборзевшего быдла. В крайнем случае, можно дерзко наехать на фраеров, взять на понт, разбить стекло, чтобы создать шумиху и движуху. Главное — не паниковать и не теряться. Есть большая вероятность, что у нахрапистых дебилов резко пропадёт желание связываться с агрессивно настроенным и уверенным в себе оппонентом.

— Мать меня убьёт, если я расхерачу в школе стекло, — усмехнулся парень.

— Ты хочешь заработать авторитет или до пенсии трястись перед мамочкой? — с вызовом спросил Андрей. — Училку свою задвинь на место куртуазно. Её обязанность — вам знания вкладывать, а кто кому несимпатичен — дело десятое. «Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети, пробьётся моё своеволье!»

— Это откуда?

— Марина Цветаева.

Никита глубоко вздохнул:

— Клёво, блин. Ты просто ходячая энциклопедия. Прочти ещё что-нибудь.

Художник откашлялся и с театральным пафосом изрёк:

— Не изменяйся, будь самим собой…

Внимательно выслушав четырнадцатистишее, подросток сказал наугад:

— Пушкин?

— Шекспир. Тринадцатый сонет.

— Ты их все что ли помнишь?!

— Семь или восемь.

— Теперь понятно, как ты к девчонкам подкатываешь… — многозначительно улыбнулся Никита. — Романтика и лирика.

— Можешь поделиться своими способами. Вдруг мне пригодится.

— Ну… Я с Маринкой говорю иногда.

— Братишка, ты на верном пути! — шутливо подмигнул гравёр.

— Потом на лестнице её один раз по заду шлёпнул. И сбежал.

— Надеюсь, это было до третьего класса?

— Весной. Перед каникулами, — парень стыдливо потупился.

— Надо провернуть такое с Аллой… — задумчиво сказал Андрей. — Подкараулить у конторы, а потом рвануть через кусты в подлесок.

— Не надо! — протестующе замахал руками Никита. — Фича не прокатит! Зуб даю.

— Ясно. Вычëркиваем, — хмыкнул портретист. — А если серьёзно. Позови девчонку в кино или в кафе. Скажи, что просто хочешь пообщаться и приятно провести время.

—Она с подругой припрëтся.

— Отличный вариант.

— Чем?

Андрей понизил голос:

— Ухаживаешь за обеими, веселишь их, оказываешь знаки внимания. Всё в ажуре. Если не напортачишь, по-любому одна из рыбок клюнет и захочет на второе, более приватное свидание.

— Финансы, — скривился Никита. — На кино ещё наскребу, но кафе точно мимо.

Художник полез в нагрудный карман спецовки:

— В нашей жизни не так много радостей. Одна из них — красивые девчонки. Всегда имей при себе чуток наличности. Хотя бы на шоколадку. Твоя судьба может появиться внезапно и глупо будет упустить её из-за отсутствия под рукой кошелька.

Он вынул уже знакомую школьнику банковскую карту:

— Держи. На светлый день.

— Я не возьму… — Никита сглотнул. — Ты и без того столько для меня сделал…

— Бери. Подрастëшь, заработаешь и вернёшь. Договорились?

— Это ещё когда будет…

— Как будет, — тепло улыбнулся Андрей. — Только спрячь понадëжнее, чтобы мамка не нашла. И на ерунду не трать. Хотя ты — парень ответственный, разберëшься. Код помнишь?

— Да. Благодарю. От души.

— Мальца проблемы раскидали, теперь можно и покрасить, — гравёр хотел было подняться, но вдруг заметил медленно проезжавший по соседней аллее белый фургон. — Интересно, что за перцы?

— Не знаю, — насторожился школьник. — Тачка как тачка. Может, кто родных навещал…

— Согласен, — сказал Андрей. — Что-то я становлюсь чересчур мнительным. Всë из-за Димоновых предупреждений. Ладно, ты две минуты посиди, а я схожу, на всякий случай номерок перепишу.

Он быстро двинулся наперерез грузовику, ловко огибая могильные ограды.

Никита встал в полный рост, чтобы лучше видеть происходящее. Парня терзало смутное предчувствие беды.

Художник почти поравнялся с фургоном. Внезапно машина начала резко набирать скорость и вильнула в сторону Нового кладбища, уходя от преследования.

Портретист не успел разглядеть её номер.

Глава десятая

Лезть к бетонному забору, который местные частенько именовали «стеной», пришлось через густые кусты, но художник быстро нашёл неприметную тропинку, по которой и повёл за собой Никиту.

Под ногами валялись охапки сухой травы, отслужившие своё искусственные цветы и прочий мусор.

В согретом за день воздухе докучливо звенели комары.

— Давайте отрежем Сусанину ногу! — проворчал школьник, оступившись и едва не съехав по травянистому склону в грязный, вонючий и местами обмелевший ручей.

— «Ты мозг не сношай, а смотри на дорогу», — вдохновенно подхватил гравёр. — «Послушай, Сусанин, далече ль привал?» «Ах, мать твою в рот, как же ты задолбал! Не видишь? Сгустился паскудный туман, сам чёрт навязал мне отряд басурман! Бреду и не знаю, наивный глупец, когда приключится со мною звездец!»

— А дальше? — нетерпеливо спросил подросток, в очередной раз восхитившись актёрским мастерством Андрея.

— Там двенадцать куплетов. Все я не помню.

— Жаль…

— Найдёшь в папке «Документы. Важное», называется «Песня о Сусанине».

— Завтра гляну, — улыбнулся Никита. — Я вот пытался стихи писать, но ничего путного так и не вышло.

— Аналогичная фигня, — мужчина остановился у широкого пригорка, с которого открывался вид на пустырь и обрамлявшую его дугу автомобильной дороги. — Вот тут, пожалуй, и затусим. Врубай музон.

Парень водрузил магнитофон среди раскидистых метёлок манника и нажал кнопку «Пуск».

Из старых динамиков зазвучала быстрая дискотечная мелодия.

— Что это за отстой? — поморщившись, спросил школьник.

— Песня твоего года выпуска, — весело откликнулся Андрей. — Мне под настроение зашло, поэтому терпи.

— Хреновое же у тебя настроение!

— «Что-то цепью за мной волочится, скоро громом начнёт греметь. Как мне хочется, как мне хочется — потихонечку умереть!». Это Цветаева, не моë.

— Слушай, ты не думал в школе поработать? — Никита пытливо посмотрел на художника. — Учителем литературы, например!

— Объясняю на пальцах. У меня судимость за преступление против жизни и здоровья личности. Это означает полный запрет на опеку, усыновление и любой вид работы с детьми. В твою школу меня даже дворником не возьмут.

— Совсем? Без вариантов?

— Есть выход, кривой, как турецкая сабля, — Андрей покопался в боковом кармане сумки. — Купить у «мусоров» «левую» справку об отсутствии судимости. Но это всё до первого грома, потом возникнут крупные проблемы.

Он вынул тряпку и принялся тщательно оттирать стену в том месте, где планировал загрунтовать её под будущий рисунок.

— «Мама, мама, что я буду делать? Мама, мама, как я буду жить?..» — пропел мужчина, затем натянул перчатки, респиратор и громко добавил:

— Пацак надел намордник и радуется! Три раза «ку»!

— Ку! — подхватил Никита.

— «Родной, это же последний выдох. Могила. Кладбище!» — с помощью валика Андрей нанёс на бетон слой белой матовой эмали.

Затем художник отошёл от стены, снял респиратор и выудил пачку сигарет:

— Сильные стороны граффити — масштабность, буйство цвета и экспрессия. Пока ты скован и зажат — ты никому не интересен. Первым делом избавься от шаблонов. Бесконечные неосмысленные символы и конструктивистские узоры выглядят убого и скучно. Другое дело — абстрактные, объëмные, многослойные изображения. Если ты рисуешь в мегаполисе, дай зрителю глоток свежего воздуха. Если на кладбище, вдохни в картину жизнь. Понимаешь, о чём я говорю?

— Да, — кивнул Никита.

— Это дерзкое и эпатажное искусство. Кисть или карандаш — продолжение руки художника. Здесь всё то же самое. Старайся делать прямые линии резко, а кривые — плавно. Не забудь расслабить локоть и кисть. Не останавливайся. Если растерялся или о чём-то задумался, убери палец с кэпа. При гравировке я всегда начинаю с самых светлых участков, постепенно переходя к тёмным. Когда спрэйешь, делай всё наоборот. От тёмных участков к светлым, «запыляя» концы. Вырабатывай свой стиль. Совершенствуй технику и береги огонь в сердце. Без него — ты ничто. Серые, угрюмые и скучные далеки от искусства. Не оглядывайся на других и не смотри вниз, только вперёд и вверх. Запомнил?

— Угу, — школьник напряжённо морщил лоб.

— Сегодня это белая стена, а завтра ты расскажешь на ней свою историю.

— Завтра? — удивился парень. — А чем займёмся сейчас?

— Я покурю, ты покажешь, как обычно рисуешь.

— Предлагаешь забомбить фристайл (*Здесь в значении «нарисовать что-либо спонтанно, без эскиза или скетча»)?

— Предлагаю свернуть трёп, взять баллон и уже таки заняться делом! — поторопил Андрей.

Он случайно стряхнул огонёк и вновь поднёс зажигалку к сигарете.

— Мы их называем «банками». Иногда «бидонами», — сказал Никита, надевая перчатки.

— Да хоть кондомами! — хмыкнул гравёр. — Мы тут не на курсах изящной словесности. Лицо прикрой и за работу.

Молодой райтер взял респиратор, выбрал краску, кэпы и, энергично тряся баллончик, двинулся к забору.

Когда Никита уже был готов приступить к творчеству, сзади послышался грозный оклик:

— Стоять!

— Чего? — удивился парень.

— Ещё тряси, — велел Андрей. — Если вот так пару раз передëрнуть и бежать, получишь на стене жидкое дрочево.

— А сколько надо?

— Минуты две. Краска и бабы скорострелов не любят.

— У тебя педагогический талант, — рассмеялся школьник. — Умеешь быстро и доходчиво объяснять.

— Кто знает, для чего я пришёл в этот мир? — задумчиво произнёс художник. — Может, всё, что я делал раньше — полная фигня, а высшей волей мне суждено было вынуть тебя за шкирку из канавы, научить уму-разуму и пинком отправить во взрослую жизнь. Когда-нибудь ты станешь величайшим живописцем, признанным гением и больше не вернёшься сюда. Но я буду вспоминать это лето и гордиться собой.

— Я тебе денег должен. Забыл? — с хитрым прищуром сказал Никита. — Вернусь. Обязательно.

Андрей промолчал, сосредоточенно сминая кроссовком окурок.

Подросток тяжёло вздохнул и, поудобнее взяв баллон с краской, принялся рисовать.

Школьник провёл несколько линий, соединив их в одну.

— Плохо, — буркнул мужчина.

Никита вздрогнул. Увлёкшись, он не заметил, как гравёр подошёл и встал за его спиной, почти дыша в затылок.

— Что опять не так?

— Всё, — скривился Андрей. — Ты закрепощëн и не о том думаешь.

— Я… — начал было парень, но решил сменить тактику. — Телепатией владеешь?

— Вроде того. Давай, сбрось камень с души.

— Ты ещё не задолбался слушать моё нытьё?

— А ты — моё? — подмигнул художник.

— Окей, — Никита поставил баллончик и снял респиратор. — Я не хочу, чтобы плешивый урод лез к моей матери. Не хочу, чтобы он приходил в наш дом. Не хочу даже имя его слышать! И ездить с ним на дурацкие пикники!

— Есть веские основания считать его дерьмом?

— Он мерзкий, скользкий, как червяк, и постоянно выëживается!

— Случайно, не родственник Семëныча? — пошутил гравёр.

— Вроде бы, нет.

— Уже хорошо.

— Не знаю, как от него избавиться! Что можно в водку такого насыпать? Дуст?

— Поладить с ним не пробовал? — Андрей скрестил руки на груди. — Чисто из интереса. У меня с Роберто случаются периоды вполне гармоничного сосуществования. Худой мир лучше толстых ссор.

— Тут и пробовать не надо. Маман спит и видит, как за него замуж выскочить. Представляешь, что тогда будет?!

— Катастрофа планетарного масштаба? Вторжение разумных головастиков? Нет, дай подумать… — художник приоткрыл рот и с притворным ужасом округлил глаза. — Не может быть! Они станут… барахтаться под одним одеялком!

Никита хотел толкнуть гравёра в плечо, но тот уклонился и отступил.

— А через девять месяцев у кого-то появится братик! — продолжил веселиться Андрей. — Или сестричка!

— Перестань! — школьник попытался настигнуть его, но это оказалось сложной задачей; мужчина продемонстрировал отменную реакцию, вëрткость и прыть. — Не смешно! Думаешь, я ревную?!

— Ты ревнуешь, — художник остановился, позволив себя догнать. — Это нормально. Только не заплывай за буйки.

Пальцы Никиты, словно когти хищника, впились в синюю спецовку Андрея, сердито смяли ткань возле нагрудного кармана:

— Не шути так больше!

— Выдохни, — мягко улыбнулся гравёр. — Идеальных родителей не существует. Идеальных детей тоже. Все мы немножко сволочи. Иди к стене и покажи, что умеешь летать.

— Ты… ты сам напросился! — с вызовом крикнул подросток.

Он схватил баллончик и ринулся к забору, гневно раздувая ноздри.

Никита рисовал с фанатичным упорством, не давая себе передышки. Он метался, как рвущийся из клетки хищник, причудливо ломая линии, и мысленно вспарывал пространство, рассекая один цвет другим.

По шее тëк пот, футболка взмокла и липла к спине, но это только подстëгивало райтера. Он бросался ввысь, подпрыгивал, чтобы охватить как можно больше серой, однообразной поверхности.

В углу готовой работы парень вывел маркером свой простенький тег (*Тег — подпись райтера), опустившись на колени, будто молящийся перед алтарём.

Когда всё было закончено, Никита понял, что не чувствует рук. От усталости они безвольно повисли. Грудь раздувалась, как после изматывающей пробежки. У школьника не хватало сил подняться с земли, кровь стучала в висках.

Андрей присел рядом и откупорил бутылку минералки:

— Пей.

Сделав несколько робких глотков, подросток закашлялся.

— Не спеши, — посоветовал художник. — Дать платок?

Никита кивнул. Он взял у гравёра прохладную на ощупь тряпицу и обтëр лицо.

— Отдыхай, — тихо сказал мужчина. — Столько, сколько потребуется.

— Блин, со мной… никогда… такого не было…

— Называется экзальтация. Или творческий экстаз. Сначала ты целиком сосредотачиваешься на своих ощущениях, потом вулканический всплеск эмоций, и уже на полном расслабоне понимаешь, что больше ничего в этой жизни не надо. Только спокойствие и солнечная отрешëнность.

— Точняк.

— Ты никогда не сможешь объяснить, в какие именно моменты творчество становится не просто увлекательным времяпрепровождением, а единственно возможной формой твоего бытия, но навсегда запомнишь испытанную радость и душевный подъëм. Говорят, в природе всё взаимосвязано, уравновешено: за счастье приходится расплачиваться депрессией, но, вероятно, справедлив и обратный закон. Ты слишком долго грустил, так что теперь можешь повеселиться на славу.

— Как хоть получилось? Совсем уродский отстой или терпимо?

— Я бы убрал несколько особо жирных линий, поменял цвета в двух местах и подчистил вон те потëки, а в целом — хорошо. Интуитивно чувствуешь, где надо сделать переход, почти безошибочно вычисляешь тени. Юркины уроки не прошли даром. Ты начал считать и гораздо меньше косячишь с пропорциями. На мой вкус, маловато объëма, но это уже придирки.

Никита с трудом поднялся на ноги:

— Разрешишь тебя обнять? По-братски. Можно?

— Только чур не мацать, не лапать и не распускать руки. На шее тоже не висеть, у меня поясница больная, — рассмеялся художник и, выпрямившись, крепко прижал к себе подростка. — Ого, вот это медвежья хватка! Ты мне рëбра переломаешь!

Школьник смущённо отстранился:

— Да я, вроде, не сильно…

— А хруст слышал? — с шутливой настороженностью спросил Андрей.

— Я на какую-то ветку наступил. Она хрустнула.

— Точно? Не мои старые кости?

— Нет, — Никита больше не мог сдерживать клокочущий в горле смех.

Он согнулся пополам и хохотал до слёз.

Когда мать вернулась домой, Никита запоем читал взятую из домашней библиотеки книгу и грыз яблоко, устроившись на диване в гостиной.

— Ты чего к себе не идёшь? — спросила Вера, разбирая пакеты с продуктами.

— Сейчас уйду.

— Да я тебя не гоню… Просто спросила.

В звенящей тишине женщина почувствовала себя неуютно. Подросток перевернул страницу и хранил молчание.

— Неужто медведь в лесу сдох и ты за ум взялся? — с напускной бодростью выдала Вера. — Что читать изволишь?

— Гоголь. Повесть «Портрет».

— «Портрет»? Мы, помню, «Мёртвые души» проходили, «Вечера на хуторе близ Диканьки»… Это вам по новой программе такое задают?

— Нет. Андрей посоветовал.

Женщина резко повернула голову:

— А он творчеством Гоголя увлекается?

— И не только.

— Кого ещё? — сквозь зубы процедила Вера.

— Он вообще умный. Цветаеву по памяти цитирует, сонеты Шекспира, песни разные поёт.

— Да что ты говоришь! — всплеснула руками женщина. — Надо же, какая разносторонняя личность! А после работы макраме плетёт и крестиком вышивает?

— Всё, — Никита резко захлопнул книгу. — Я к себе.

— Нет, подожди. Ты так складно врëшь, давай ещё рассказывай про своего образцово-показательного работягу. Чем он в обед занимается? Старушек через дорогу переводит или котят с деревьев снимает?

Школьник сердито поджал губы:

— Тебе лучше вовсе ничего не говорить.

— Хватит глупости сочинять! Признавайся, ты это умышленно делаешь, чтобы меня разозлить? Они там все, на кладбище своём поганом, хорошие, а я — плохая! Нормальные люди на работе вкалывают, им некогда песни петь и басни сказывать!

— Понятно, — буркнул подросток.

— Ни черта тебе не понятно! Между прочим, Павел Афанасьевич расстроился из-за того, что ты с нами не поехал.

— Ага-угу.

— Никита!

— Мне плевать. Я отлично провёл время без вас. И хочу, чтобы так было всегда!

Парень отвернулся, плотно сомкнув губы.

Он мечтал о волшебном портале, ведущем в бытовку Андрея. Школьник представлял, как было бы чудесно перенестись туда сейчас, забраться на топчан с чашкой горячего чая и спокойно дочитать книгу, пока гравёр, включив негромкую музыку, ретуширует фотографии на ноутбуке или делает карандашные эскизы, дымя сигаретой.

— Никита! Ты меня слушаешь?!

— Слушаю, — машинально брякнул подросток.

— У Павла Афанасьевича есть знакомый риэлтор. Он поможет нам продать дом и купить квартиру в городе, а разницу отложим на твою учёбу в институте.