Портрет на камне

Польщëнная таким вниманием приëмщица краснела от смущения, что-то лепетала и торопилась укрыться от художника за железной дверью офиса.

Проводив Аллу до конторы, гравёр вернулся к друзьям, напевая и насвистывая песенку горца из фильма «Сватовство гусара».

— Ори потише! — рассмеялся Юрий. — А то Семёныч прилетит, как козёл сорвавшийся с Арарата, и тогда мы тут все получим!

— Аднаго джыгыт баится, что саседи прэдадут и любимую нэвэсту за другого атдадут! — лихо отплясывая лезгинку, пропел Андрей.

— Блин, станцуй ещё! — потребовал Никита. — Я видео запишу, будешь новой звездой «ютуба»!

— Приходите на мои концерты! — пошутил художник. — Бояню, петросяню, пою матерные частушки!

— Да сядь ты уже и работай! — сквозь смех потребовал шрифтовик.

Через десять минут в мастерскую украдкой протиснулась женщина лет тридцати. Она прижимала к груди фотографию, словно великую драгоценность, с которой боялась расстаться.

— Здравствуйте! Чем могу помочь? — портретист отложил спицы и уверенно двинулся навстречу гостье:

— Вы гравировальщик?

— Да, гравёр по камню.

— Вот… — клиентка с болью в глазах отдала ему тщательно оберегаемое фото.

Андрей внимательно посмотрел на изображение и ровным голосом уточнил:

— Как звали покойного?

— Ефросинья Марковна… Фрося… У неё папа был Марк… Доченька моя…

Никита стиснул зубы. Он просто не мог поверить, что портретисту снова предстоит гравировать умершего ребёнка.

— Есть какие-то особые пожелания? — мягко уточнил художник.

— А вы возьмëтесь? — робко обрадовалась женщина. — Просто в другой мастерской категорически отказались…

— Да. Заказ оформляйте в конторе. По стандартному — срок изготовления полтора-два месяца, по срочному — до трех недель. Скажите приëмщице, пусть запишет на Андрея.

— А можно… вместо руки… сделать сыр?

Никита вздрогнул, подумав, что ослышался.

— Можно, — кивнул художник. — Только, извините за нескромный вопрос, какой именно сорт предпочитала усопшая? Текстура сыра разная и не хотелось бы ошибиться.

— Она Гауду любила…

— Я вас понял. Не волнуйтесь. И обязательно оставьте в бланке свою электронную почту. Перед гравировкой я пришлю макет для согласования.

— Спасибо! — растрогалась женщина. — Вы такой человек хороший, отзывчивый. Дай вам Бог здоровья, счастья и семейного благополучия!

— Благодарю за добрые слова… — скромно произнёс Андрей. — Сочувствую вашей утрате.

Когда за клиенткой закрылась дверь, Юрий и Никита нетерпеливо посмотрели на художника.

— Молчать, гусары, — строго предупредил он, — Тут дело крайне деликатное.

— Показывай! — требовательно сказал букворез. — На что ты такое согласился?

Андрей подошёл ближе и выставил перед собой цветную фотографию.

— Фу-у-у… Ëптать! Какая гадость! — не сдержался шрифтовик, разглядывая белую домашнюю крысу, сидевшую на женской ладони.

— Не гадость, а Ефросинья Марковна, — хмыкнул Андрей. — Прояви уважение к новопреставленной.

— Скажи, Андрюха, тебе реально не по фиг, что эта мышь при жизни хавала? Гауду или моцареллу?

— Не-а, — улыбнулся художник. — Пускай тварь Божья войдёт в рай со своим любимым кусочком сыра. Я бы вяленой рыбки прихватил, но кто ж меня туда пустит. Никита, держи новый объект для тренировок. Сканируй и в бой! Пожелания клиента ты слышал.

Школьник забрал фотографию и бодро отрапортовал:

— Так точно! Сделаю!

Ещё через полчаса в гравëрку наведалась взволнованная Алла. Она склонилась над столом Андрея и сердито зашептала:

— Роберт Семёнович спрашивает, что вы сейчас делаете…

— Скажи, пляшу вприсядку и на дуде играю, — также шепотом ответил портретист. — Если хочет, может лично понаблюдать за процессом.

— Вы Любимцеву закончили?

— Нет, даже не брался.

— Почему?

— Младенца делаю. Ты говорила, что по нему заказ срочный.

Алла спрятала за ухо непослушную прядь волос:

— Я имела в виду, до конца месяца. Там срок указан в бланке.

— А нормально объяснить не судьба была? Некогда мне каждую бумажку с лупой рассматривать! — Андрей скрестил руки на груди. — Ладно, забыли и помчались дальше.

— Журналисты уже едут.

— Радость-то какая! Глянь, у меня нос равномерно припудрен? — портретист, не снимая перчаток, взъерошил волосы. — Сойдёт для сельской местности?

— Андрей Святославович! — укоризненно воскликнула девушка. — Опять вы за старое! Оботрите лицо, вас же будут фотографировать…

— Вот помру, меня и оботрут, и переоденут, и положат красиво — тогда пусть приходят, фотографируют…

Алла грациозно переметнулась к соседнему столу:

— Юрочка! Дай влажные салфетки, пожалуйста.

Завладев упаковкой салфеток, приëмщица деловито принялась оттирать от гранитной пыли млеющего и счастливо улыбающегося художника:

— Взрослый человек, а ведёте себя хуже ребёнка. Поверните голову. Ещё чуть левее.

— Так хорошо? — игриво спросил Андрей.

— Не шевелитесь. Я почти закончила.

— Подожди-ка секунду… — портретист заинтересованно взглянул на щёку Аллы. — Что это?

— Где? — удивилась блондинка.

Художник рывком приподнялся на стуле и ловко поцеловал её в маленькую ямочку возле скулы:

— О-па! Купилась на старый добрый «развод»!

— Андрей Святославович! — возмущённо всплеснула руками приëмщица. — Я к вам больше вообще не подойду.

— Я буду любить тебя на расстоянии. И воспевать как Петрарка прелестную Лауру!

— Нет, спасибо, — девушка помахала ему на прощание салфеткой. — Найдите себе другой объект для домогательств.

— Не могу! Вокруг или мёртвые, или страшные, или Юрка! — весело прокричал ей вслед портретист. — Алла, подумай, от чего ты отказываешься! Для принца я староват, но могу ржать, как конь, и весь белый…

Никита хохотал, стуча ладонью по столу. Шрифтовик рывком стянул с головы наушники:

— Зря стараешься. Она тебе всё равно не даст.

— Поспорим? — ухмыльнулся Андрей.

— Ты четыре месяца торчишь у неё во френдзоне. Тут без вариантов.

— А ещё я на тринадцать лет старше. Может, в этом всё дело? — подмигнул художник. — Магия чисел!

— Признайся, что залипаешь на блондинок. И крыс.

— Я всякую живность люблю, — откашлялся портретист. — Без неё мир был бы скучным.

— Заведи себе хомяка и угомонись.

— Лучше попугая, — мечтательно заявил Андрей. — Будет сидеть у меня на плече и крыть всех отборным матом! Начну курить трубку, пить ром, тосковать по морю…

Юрий развернулся лицом к Никите:

— У него осенью день рождения. С тебя — трубка, с меня — попугай, с Димона — ром. И Весёлого Роджера ему на бытовке нарисуем. Пусть только попробует заикнуться, что он этот разговор не помнит, а я всё выдумываю!

— Злые вы… — фыркнул художник. — Не возьму вас с собой в кругосветку… Буду один корабли грабить и сокровища искать. Сухопутные крысы!

Прошло немногим больше часа.

Никита ретушировал фотографию военного. Гравёры, напившись кофе, возились с камнями и слушали музыку через наушники.

Когда дверь мастерской с лязгом распахнулась, школьник первым увидел нервно улыбавшегося Семëныча.

За ним следовала высокая брюнетка, по виду — вчерашняя выпускница ВУЗа. У неё была короткая, «мальчишеская» стрижка, бордовые кончики волос и модные татуировки на запястьях. Девушка носила майку со Спанч Бобом, стильную джинсовую юбку и красные кеды.

— Проходите, не стесняйтесь… — заливался соловьëм Семёныч. — Это цех художественного оформления…

Репортëрша окинула просторную комнату оценивающим взглядом и быстро сделала фото, поднеся к лицу полупрофессиональный «Никон» с портретным объективом.

— Знакомьтесь, Катенька, наш мастер Иволгин Андрей Святославович, — продолжил начальник мастерской, цепко беря подчинённого за локоть и вынуждая встать из-за стола. — Яркий, талантливейший художник, незаменимый труженик, светлый и отзывчивый человек. Его удивительная доброжелательность, сердечная теплота, внимательность, готовность всегда выслушать и помочь — эталон профессионализма настоящего гравёра.

— Н-да… — хмыкнул Андрей, недоумённо таращась на шефа. — Теперь можно и в гроб. Всё хорошее обо мне уже сказали…

— Блестящее чувство юмора, — процедил с натуженной улыбкой Семёныч. — Проницательность, незаурядный ум…

— Екатерина Шатрова, корреспондент газеты «Наши ведомости», — представилась девушка, протягивая руку Андрею. — Я бы хотела взять у вас небольшое интервью.

— Конечно-конечно! — важно закивал Семёныч, подкручивая кончики усов. — Он с радостью ответит на все ваши вопросы, а я пойду… Работа, знаете ли, ответственная, надолго не отлучишься.

Юрий прикинулся мебелью, тихонько стуча спицей по одной и той же букве. Никита с умным видом уткнулся в компьютер.

Включив диктофон, Екатерина села напротив художника:

— Ещё раз здравствуйте, Андрей!

— Добрый день.

— Я веду цикл репортажей о людях с редкими профессиями. Расскажите нашим читателям, что побудило вас стать гравёром по камню?

— Одиночество. Безысходность. Мучительная тоска. Вот, что я хотел выразить в своих картинах, но вовремя понял — такое будет плохо продаваться, и решил немного поменять сферу деятельности.

Громко кашлянув, Юрий приставил руку ко лбу и изобразил напряжённый мыслительный процесс.

Никита сжал губы, но не сумел скрыть улыбку.

— А что самое сложное при работе с камнем? — спросила слегка озадаченная журналистка.

— Не облажаться и не налажать, потому как, если облажаешься и налажаешь, то лажа будет лежать на поверхности, и любой, кто мало-мальски смыслит в лаже, скажет, что ты лажанулся и сел в лужу.

— Простите? — у девушки округлились глаза.

— Я — художник, а не писатель. Мыслю образами, которые порой трудно облечь в слова. Вы потом отредактируйте, если сумбурно получилось.

— Хорошо. Продолжим? Вы помните вашу первую картину?

— Да. Скажу без преувеличения, рисунок снежинки на конкурсе в детском саду мне удался. Для трёхлетнего ребёнка это была очень неплохая работа.

— Я про картину на камне.

— Ветка сосны, больше похожая на хаотичный набор царапин.

— А ваш первый выгравированный портрет?

— Вышел с засеренными белками и перебеленным лицом.

— Какими белками?! — удивлённо ахнула Екатерина.

— Засеренными. От слова «серый», а не от слова «серить». Хотя насерил я тоже прилично — крупными точками. Не разобрался сразу. Надо было взять машинку и разбить их, но хорошая мысля приходит опосля…

— Ясно. А… кроме работы чем занимаетесь? Может быть, какое-то интересное хобби?

— Ем, шатаюсь из угла в угол, сплю.

— Расскажите о своей семье. Близкие одобрили выбор этой профессии или, может быть, пытались вас отговорить?

— Они представления не имеют, где я и чем зарабатываю на хлеб.

— Вы живëте один?

— Читателям важно знать всю мою подноготную?

— Извините, если вопрос показался вам некорректным…

— Где татуировки делали? — хмуро перебил Андрей, разглядывая руки собеседницы.

— Знакомый мастер. Вы себе тоже хотите?

— Нет. Эскиз неплохой, но прокрас неравномерный и с глубиной конкретный такой косяк.

— Вы про синеву вокруг? — смутилась журналистка. — Это синячки небольшие. Они пройдут.

— Они не пройдут, — безапелляционно заявил художник. — Краска расплылась. Запорол ваш мастер работу.

— Он сказал, что у меня кожа тонкая… Иногда такое случается.

— Прогуляться не хотите? — Андрей взял со стола новую пачку сигарет. — Покажу всякие местные красоты и заодно объясню, как теоретически можно эту «живопись» исправить.

— Значит, вы татуировками увлекаетесь?

— Приходилось… увлечься.

Он отсутствовал больше сорока минут.

Закончив очередной «паспорт», Юрий пошёл курить, и Никита увязался следом. Возле мастерской к ним присоединился один из водителей «пепелацев» (*Пепелац (жарг.) — катафальный транспорт) — черноглазый Жорик.

— Где главного «бивня» (*Бивень (жарг., мест.) — гравёр) потеряли? — спросил шофёр, щёлкнув зажигалкой.

— Барышню выгуливает, — хмыкнул шрифтовик. — Журналистку.

— Везёт ему на баб. Каждый месяц новая.

— Это у нас с тобой — бабы, — заржал словоруб. — А у него — музы!

— На митинг едете?

— Когда?

— Во вторник. У памятника Крылову.

— И что там?

— «Кроты» (*Крот (жарг., мест.) — землекоп) сказали — в поддержку Вавилона. Отъезжаем от центральных ворот в одиннадцать. Если чё, я на двадцать втором ПАЗе.

— Семёныч пока молчит. Даст добро — скатаемся.

— Вы в субботу Мигуна поздравлять придёте?

— Андрюха точно нет. У него реставрация в Старорусье.

— Это где бухие сопляки пять надгробий повредили? Про них сюжет по телеку показывали.

— Угу. Там работы до ночи. Будет вместе с заказчицей по обломкам памятника и её воспоминаниям портрет усопшей бабули восстанавливать.

— Я бы не поехал. Туда пятьдесят кэмэ ухабистого просёлка. Свихнëшься по жаре на второй передаче ползти.

— Начальство скажет — поедешь. У нас выбор невелик.

— Точняк, — кивнул Жорик. — Привет от меня Маляру и вам не хворать!

Когда водитель ушёл, Никита задумчиво сказал в пустоту:

— «Маляр» — это от немецкого «maler»…

— Маляр — потому что художник, — усмехнулся Юрий. — Андрюхина зоновская погоняла. Но в лицо его так не зови, не любит.

— Не знал, что у него есть семья.

— Мать и сестра. Они на суде вдрызг разругались, с тех пор не общаются. А… племяшка ещё. На год тебя постарше…

Портретист вышел из конторы озеленителей, дымя сигаретой и щуря левый глаз:

— Чьи кости моете, братва?

— Твои, конечно, — осклабился шрифтовик. — А ты чего у Борьки забыл?

— Он со мной в субботу поедет. Решали, во сколько стартанём.

— Где радистка Кэт? — спросил Юрий, швырнув окурок на дорогу.

— О! — сладко потянулся Андрей и громко добавил: — Аппетитная девочка. Телефончик оставила, договорились созвониться вечером.

— Придумал чего с её татухами?

— Хорошей машинкой фон добавить и будет красота.

— Сделаешь?

— Я этим больше не занимаюсь, — художник погладил живот. — Есть-то как охота!

На крыльцо офиса вышел Семёныч и сверху вниз глянул на подчинённых:

— Опять прохлаждаетесь, нехристи? Зайди ко мне, Андрей.

— Докурю и приду, — буркнул портретист.

Он приблизился к Никите и сказал с заговорщицкой миной:

— Борька через десять минут в город едет. Он тебя подкинет до «Подвала». Купишь краску и всяких приятностей, сложишь всё в бытовку. Сегодня вечером набросаем пару скетчей, а завтра пойдём к стене рисовать.

Школьник взволнованно посмотрел на гравёра:

— Круто, но у меня наличности рублей семьсот…

— Не делай проблему из ерунды, — Андрей достал кошелёк, перетасовал пластиковые карты нескольких банков и, выбрав одну, протянул её смутившемуся парню. — Тут около полтоса, но сильно не разгоняйся. Код: девятнадцать ноль восемь. Год падения тунгусского метеорита. Я к Семëнычу на пряники. Пожелай мне удачи!

— Удачи! — тепло улыбнулся Никита. — От души!

Школьник почувствовал гордость, хотя всё ещё с трудом верил в происходящее. Мать никогда не дала бы ему такую огромную сумму, считая бестолковым ребёнком, а художник с лёгкостью открыл своеобразный кредит доверия, словно имел дело со взрослым серьёзным человеком, который просто не мог подвести.

— Гулять так гулять, — махнул рукой Юрий. — Купи нам пару больших пицц на ужин. Я потом с Андрюхой рассчитаюсь.

Борис, худощавый мужчина лет сорока, ездил на служебном зелёном «Рено Кангу». Рабочий «ослик» мощностью в семьдесят пять лошадиных сил исправно тянул полтонны груза, легко выжимая на трассе сто двадцать километров в час.

Никита слушал водительские байки, наблюдая за быстро меняющейся дорожной обстановкой.

— Сейчас разгрузимся и в магаз, — сиплым голосом сказал озеленитель. — Андрюха мне координаты скинул, найдём по навигатору.

— Я там уже был. Вход с торца, возле парикмахерской.

— На месте покажешь.

—Хорошо, — кивнул подросток. — Вы с Андреем в Старорусье поедете?

— Ну, не на такси же ему пилить, — коротко усмехнулся Борис. — У них обе машины заняты, Юркина живопырка опять барахлит. Так уж и быть, выручу хорошего человека. Он мне не раз и не два помогал.

— Мне тоже, — вздохнул школьник.

— Андрюха по натуре — альтруист и филантроп. С одной стороны, это хорошо, а с другой, как говорится, задница.

— Почему?

— Потому что нельзя ради других на себя плевать. Он, как страус, с головой в работу ушёл и вылезать не собирается. От скуки на все руки. Ходит бомж бомжом, в бытовке срач развёл и депрессует. Говорить бесполезно: или отмалчивается, или к шутке сводит.

— А с виду он такой весёлый, счастливый… Поёт часто, анекдоты травит…

Машина застыла перед покрасневшим светофором и водитель быстро глянул на Никиту:

— Мало ты пока в жизни смыслишь.

Парень озадаченно потëр затылок:

— Н-да… Походу, рано мне за портреты браться. Многого не вижу, не понимаю…

— Москва не сразу строилась, — проворчал Борис. — Художник — он, по сути, кто? Мост между сиюминутным и вечным, между убогостью и красотой. Он парит над обыденностью, дышит и мыслит иначе. Все чувства на пределе, и свет, и тьму через себя пропускает. Как в призме: испортишь хоть одну грань, поцарапаешь, и уже не то, не так… А если где скол — совсем печаль. Дисгармония.

Шофëр надавил на газ и Никиту вжало в сиденье.

— Переполировать… — пробормотал школьник. — И рубить по-новой…

— Ты полировщиков у третьих ворот видел? — поморщился Борис. — Это ж не работа — каторга. Многочасовой, монотонный труд. Елозят, елозят по одному месту, пока оно не заблестит, как у кота яйца. Терпение надо адское.

— Я про другое, — задумчиво обронил парень, удивлëнный чередой странных совпадений.

Прежде Никита не считал себя суеверным, но теперь подростку казалось, что кто-то свыше настойчиво посылал ему знаки. Сама судьба давала школьнику возможность кардинально изменить свою жизнь, стать тем, кем ему так хотелось быть.

Магазин красок «Подвал» являлся для местных графферов священным местом. Здесь продавалось всё, о чëм мог мечтать начинающий райтер, включая книги, журналы и скетчбуки. Кроме того, посетителям предлагалось заказать многоразовые трафареты из картона и пластика, поп-арт портреты и леттеринг-логотипы.

На длинных полках лежали баллончики с краской всевозможных оттенков, по углам висели рекламные постеры, в подсобном помещении высились пирамиды из коробок.

«Рай!» — думал Никита, прогуливаясь вдоль витрины, пока Борис общался с кем-то по телефону.

Парень вынул из кармана листок с фотографией Марины, представил будущий скетч и отправился за маркерами.

Хотелось купить побольше, но школьник честно пытался обуздать свой аппетит и выбрать только самое необходимое.

Счёт на кассе привёл Никиту в уныние. Сумма по чеку набежала приличная — треть месячной маминой зарплаты.

«Если она узнает, мне хана!» — кусал губу подросток, глядя на вожделенные коробки с краской и упакованную в пакеты мелочëвку, которая вот-вот должна была перейти в его собственность.

— Наличные или карта? — спросил продавец, разглядывая переминающегося с ноги на ногу тинейджера.

— Карта… — Никита вынул пластиковый прямоугольник и решительно набрал четыре цифры пин-кода.

Борис помог школьнику погрузить увесистые покупки в «Рено».

— Ну, что? Возвращаемся в наш мраморный клуб? — криво усмехнулся шофёр.

— Сначала за пиццей, — весело откликнулся Никита. — За большой и вкусной пиццей для двух самых улëтных «бивней».

Глава восьмая

Дождавшись, когда Семёныч запрëт контору и уедет с кладбища, художник заварил себе крепкий кофе и сел рядом с Никитой:

— Порисуем?

Отодвинув клавиатуру, парень быстро вынул из пакета два скетчбука и маркеры:

— Я готов.

— Смотри, — Андрей взял простой карандаш и отточенными движениями стал делать набросок. — Если подойдя к твоей работе, зритель видит стену, раму и лишь в последнюю очередь — саму картину, значит, она — никудышная. Изображение должно приковывать взгляд, завораживать и побуждать человека приблизиться, внимательно изучить каждую деталь. Это пара слов о композиции.

Гравёр отхлебнул кофе и продолжил:

— Когда мы переносим фото на гранит, важно достичь максимальной «похожести», а содержательность композиционных структур попросту не берётся в расчëт. Лицо человека легче воспринимается и запоминается, когда передана живость, мимика, эмоции. Есть такое выражение: портрет — «пробный камень живописца». Великолепные работы создаются по первому впечатлению. Главная задача — сохранить его, даже если пишешь картину несколько месяцев. Тот же настрой, ту же ноту…

Никита постарался вспомнить свою первую встречу с Мариной. Им было по семь лет: вихрастому мальчишке с бордовым школьным ранцем и курносой девчонке, чьи белые банты напоминали огромные лилии.

— Тупо срисовывать лицо с фотографии — сродни онанизму, — художник взял другой карандаш и снова приложил к губам чашку, — рука при деле, даже удовольствие получаешь, но от подобных манипуляций никогда не родится шедевр. Это мёртвый груз. Лучшее, что можно сделать, включив воображение, самому создать внешнюю и насыщенную внутреннюю динамики. Худшее — написать портрет плоским, статичным и безэмоциональным, как маска или пятно.

— Ты меня что ли рисуешь?! — удивлëнно вскинул брови Никита.

— Если быть точным — делаю портретный набросок при участии непозирующей модели. Это занимает от трёх до десяти минут. Фиксируются только самые важные и характерные черты с упором на естественность. Советую попробовать: разовьëшь наблюдательность, глазомер, концентрацию и привыкнешь работать энергично. Мой личный таймер — чашка кофе. Если он успел остыть и мерзок на вкус, значит, я провозился дольше, чем следовало.

— Офигеть… — восторженно произнёс школьник. — Сколько ты этому учился?

— Навскидку не скажу, — улыбнулся гравёр. — Но практиковался много. Ещё момент… Как говорится, «карандаш должен петь». Основное художественное средство в наброске — это линия. Всё вокруг нас можно представить как пересечение бесчисленного множества линий. Глаз отдыхает на мягких, гибких и текучих. Он создан, чтобы смотреть вдаль. Я люблю, когда есть возможность переводить взгляд с холста или стелы на далёкие предметы, но увы… Здесь замкнутое пространство, в котором мне тяжелее работать, чем на улице.

— Юра сказал, что тебе больше пейзажи нравятся.

— Природа умнее нас. Мы придумали тысячи схем и правил, но скомпоновать что-то лучше, чем она, не выходит. Вернёмся к линиям. Чем удачнее найден контур, тем интереснее и точнее набросок. Штрихи позволяют добиться объëма, если рисуешь по форме изображаемого предмета, а не просто чирикаешь по бумаге.

Андрей допил кофе и протянул Никите скетчбук:

— Держи. Всë, на что сегодня способна моя «муть».

— Круто, реально круто, — парень внимательно разглядывал портрет-набросок. — Почему муть-то?

— Мечта, упорство, трудолюбие и неведомая хрень на «мягкий знак», которую именуют дарованным свыше талантом. Учись, практикуйся и работай с любовью. Без неё никуда. Если художник скуп, холоден и беспощаден, любой телесный недостаток, даже дефект кожи модели, превратится в материал для жестоких творческих экспериментов. Как бы ты ни был зол на мир, не убей в себе такт, благородство и чувство прекрасного.

— Я одно не могу понять… — Никита прижал пальцы к вискам. — Ты умный, фантастически талантливый… Почему ты бросил искусство? Из-за жены, да?

Гравёр отрицательно помотал головой и ответил с кривой ухмылкой:

— Что было с Дашкой, давно отболело и отгорело. Когда шея наконец позабыла вес хомута, мне на вольных хлебах так хорошо зажилось, никаких брачных уз на фиг не надо. Потребности у меня скромные: одет, обут, сыт, дом стоит, работа кипит, денежка в карман капает. Стало скучно — барагозю, если весело — бузю. По мелочам не запариваюсь. Главное — тут моя семья, и душе спокойно.

— Семья? — удивился подросток.

— Димон и Юрка. Мы же как родные братья. Бывает, ссоримся, но больше прикалываемся.

— Ты, вроде, хотел на юг свалить…

— Я с Дашкой раз в Сочи слетал. Понравилось. Если выгорит, на будущий год поеду на недельку кости погреть, загорелых тëлок потискать, а потом вернусь. Привык уже к этим нескончаемым гранитным будням.

— Чего тогда депрессуешь?

— Если ты не заметил, работа у меня специфическая, — улыбнувшись, подмигнул Андрей. — Негатива много. Иногда срываюсь. Это не критично и в лечении не нуждается.

— Да… Повезло тебе с семьей… — пробурчал Никита. — Не то что мне… Каждый день думаю, как бы из дома съехать…

— Перетерпи три года. Стукнет восемнадцать, придёшь к нам официально работать. Поставим вторую бытовку, по-соседству с моей…