Портрет на камне

— Нет.

— Что «нет»?

— Я против.

Вера подошла к сыну:

— Твоё мнение никто не спрашивает. Мы уже без тебя всё решили. Я возьму отпуск и займусь переездом.

— Офигеть! А как же память об отце?! Или тебе и на это наплевать?

— Не смей так говорить! Мы закажем ему хороший памятник. Пусть Андрей сделает, раз тебе нравятся его работы. Подберём квартиру в спокойном районе. Будешь к одноклассникам в гости ходить, с Мариной гулять. Ты ведь сам жаловался, какая тут глушь — ни друзей, ни транспорта нормального. Утром не уедешь, вечером назад не доберëшься. Скучно. А в городе кафе, кинотеатры, клубы. Можно репетитора найти, чтобы с тобой рисованием занимался. Павел Афанасьевич не возражает. Творчески развиваться — это прекрасно.

— Не нужен мне никакой репетитор! — с болью в голосе выкрикнул Никита.

— Вот у тебя семь пятниц на неделе. То все уши мне прожужжал о своих граффити, а теперь, оказывается, и этому нормально учиться не хочешь. Зачем тогда брался? Перед друзьями-приятелями выпендриваться?

— Мам, отстань! Не лезь не в своё дело!

— Раз хамишь, значит сказать нечего.

— Можно я уже пойду или как?

Вера тяжело вздохнула:

— Не хотела говорить сейчас… Мы с Павлом Афанасьевичем решили расписаться. Без свадьбы, просто соберёмся по-семейному…

— Да чтоб он сдох, козёл этот плешивый! — во всю силу лёгких заорал подросток. — Тварина чмошная! Презик штопаный! Гореть ему в аду!

— Что?! — Вера присела от испуга.

— Ещё раз сюда припрëтся, я его на пороге молотком…!

Женщина размахнулась и отвесила сыну звонкую пощёчину:

— Не смей материться! Понабрался дряни от быдлонов кладбищенских! Больше ни копейки от меня не увидишь! Даже на проезд! Понял?

— Давай, бей ещё! — прорычал Никита. — Задолбала! Живи, где хочешь и с кем хочешь! Мне по хрену! Я всё равно скоро уеду! От тебя подальше!

— Вот исполнится восемнадцать, и делай, что угодно! А пока изволь слушаться!

Парень развернулся на пятках и быстро пошёл к лестнице, рассерженно бубня под нос:

— Обойдусь без твоих денег и советов. У меня велик есть, чтобы на работу ездить. С голоду не подохну! Из-за какого-то ублюдка…

Утром Никита взял из гаража велосипед, забросил на спину рюкзак и, бодро крутя педали, поехал в сторону кладбища. Обогнув припаркованные возле ворот авто, школьник притормозил у гравëрки и спрятал «железного коня» под навес.

В мастерской жужжала машинка и пахло кофе.

Никита за руку поздоровался с букворезом, который декорировал памятник, вырубая небольшой букет ландышей.

— Ты откуда такой хмурый? — спросил Юрий, выключив плеер.

— Из дома. Опять с маман поругался.

— А я с женой, — хмыкнул мужчина. — Подумываю к Андрюхе на пару дней перебраться. Кстати, тебе привет от него.

— Благодарю. Он уехал?

— Полчаса назад. Гулял тут отмытый, побритый и в чистых брюках. Щеглом заливался. Потом отрыл у Борьки диск с ирландской музыкой и скакал козлом на парковке, утверждая, что исполняет национальный танец гэлов. На месте ирландцев за те чудовищные ужимки я навсегда запретил бы ему въезд в Дублин, напихал в рот клевер и затолкал в задницу волынку.

— Чёрт, — расстроился Никита. — Обидно пропустить такое шоу…

— Не велика беда. Он завтра ещё чего-нибудь выдумает.

У гравёра зазвонил мобильник.

— Димон? — удивился мужчина. — Этому что приспичило с утра пораньше?

Он поднёс телефон к уху, держа его с осторожностью, и даже толикой брезгливости, словно гаджет мог в любой момент ужалить:

— Да. Случилось? Не слышал пока. Когда? Где? Ëпт, вот это номер. Ладно, понял. Сейчас выйдем.

Школьник заранее поднялся с табурета, поняв, что дело серьёзное.

— Идём, — позвал букворез, — Он сейчас подъедет.

У ворот собрались водители, несколько обходчиков и установщиков. Мужчины, понурившись, обсуждали взволновавшую многих «кладбищенских» проблему: в одном из секторов украли сразу три надгробных камня.

Пожилой бригадир Алексей, хлëстко матерясь, вспоминал, как ещë недавно ставил памятники, которые воры умудрились аккуратно снять и вывезти в неизвестном направлении.

— Андрюха расстроится, — Юрий закурил, попросив огня у знакомого шофёра. — Мы своих всех помним.

— Вы оба по совести работаете, — одобрительно качнул головой Алексей. — Это сколько же сволочам придётся гранита снять, чтобы портреты и надписи перебить? Сантиметра два?

— Станком срежут, — поморщился рыжий гравёр. — Хотя в городе таких станков — по пальцам пересчитать. Да никто в здравом уме за переполировку краденного не возьмётся. Вон, у каждой мастерской горы камня лежат… Зачем репутацию и карьеру портить?

— Ментов-то вызвали? — спросил молодой обходчик.

— Вызвали, — хором ответили два водителя «пепелацев».

— Внучку ветерана жалко, — стиснул кулаки бригадир. — Она стелу в рассрочку брала… Семья небогатая, на последние копейки новый памятник деду справили… Он до Берлина дошёл, вся грудь в медалях… А нынче людишки — гнильë — ничего святого! Неужто не видели, что тащат?

— Специально гадят. Перед выборами любой скандал шефу, как удар по печени, — проворчал Юрий.

— Точно, выборы! — Алексей шлëпнул ладонью по лбу. — До Вавилона здесь частенько приворовывали. А он — молодец — порядок навёл, хоть и правит жёстко…

— Президента заслуга, — кашлянул в кулак букворез. — Ему «портфель» (*Портфель (жарг.,крим.) — полномочия «смотрящего» за определённой территорией) не за красивые глаза достался…

Никита поднял взгляд от земли, услышав рёв мотора.

Чёрный джип с двумя антеннами сделал крутой вираж и остановился возле «кладбищенских».

Дмитрий Анатольевич вышел к собравшимся с кастетом на правой руке. Бандит говорил коротко, в его голосе звенел металл. Президенту было всё равно, кто повинен в совершённом злодеянии — обнаглевшие конкуренты, «залëтные» вандалы или политические провокаторы.

В конце пламенной матерной речи «смотрящий» пообещал найти недоносков и зарыть кверху сраками на «болоте» — так местные именовали низину, отведëнную для захоронения невостребованных трупов, которую регулярно заливало водой.

Внимательно наблюдая за Президентом, Никита внезапно осознал, что это не пустая угроза или фигура речи, а вполне серьёзное намерение «карающего меча» Вавилона.

Когда Дмитрий Анатольевич вернулся в машину, подросток сорвался с места и побежал к нему. Бандит опустил стекло:

— Чего тебе, хоббит?

— Вы сказали, если кто видел необычное…

— А ты видел?

— Да, — парень понизил голос. — Мы вчера с Андреем к «стене» пошли. У второго поворота ехал белый фургон.

— И? — нетерпеливо произнëс бандит.

— Андрей хотел его номер записать, а тот вдруг по газам…

— Марку запомнил?

— Нет. Могу в интернете похожие поискать.

— Поищи, — кивнул «смотрящий». — Потом набери мне.

— Хорошо.

Вернувшись в гравëрку, Никита взялся листать фотографии грузовых машин и вскоре пришёл к выводу, что белый фургон сошёл с конвейера завода «Форд».

Выслушав новую информацию, Дмитрий Анатольевич поблагодарил парня за наблюдательность и повесил трубку.

Робинзон и Пятница — грязные, лохматые мужики — пришли к граверной мастерской в десять утра и щербато лыбились продавщицам искусственных цветов.

— Мать, дай копеечку! — сипло выкрикнул старший из бродяг, поименованный в честь вымышленного английского плантатора.

— Иди, иди мимо, крокалыга! — сердито припечатала тучная торговка. — Всех клиентов мне распугаешь!

— Злая ты женщина! — выдал Пятница, бывший когда-то пожарным, а теперь безнадёжно спившийся и потерявший два пальца бомж.

— Валите отсюда! — громко сказал вышедший покурить грузчик из магазина похоронных принадлежностей. — Нет вашего Андрея! Уехал!

— Знаем-знаем, — с благодушной миной закивал Робинзон. — Мы не к Андрюшеньке, а к помощнику его Никитке!

Школьник выбрался из гравëрки, с трудом волоча тяжёлую сумку художника. Поздоровавшись с бичами, парень выдохнул:

— Вот. Надо к ручью отнести. Сможете?

— Обижаешь, братюня! — икнул Пятница. — Домчим в момент.

Втроём они направились к Старому Кладбищу по занятой машинами обочине.

Субботним утром на погосте сделалось непривычно многолюдно. Случайные прохожие с неодобрением поглядывали на прилично одетого тинейджера и его вонючих спутников.

— Андрюшенька говорил, ты рисовать будешь… — вкрадчиво сказал Робинзон.

— Да, сегодня замучу портрет. Надо понять, как смешать краску, чтобы получился нормальный тон. А вы с Андреем давно знакомы?

— Дык с прошлого лета, — почесав затылок, выдал «плантатор». — Год уж почти…

— Зимой у нас так… В часовне погреешься, у Андрюши денежку займëшь и к землекопам… — влез в разговор Пятница. — Дай Бог здоровья всем добрым людям!

— Вы с могильщиками тусите? — спросил школьник.

— «Могильщик» — это жук, а они — «копыри», — с миной мудрого наставника ответил Робинзон. — У них свои расклады: кто «вип» провожает, кто — бедняцких жмуров в фанерных дровах (*Дрова (жарг.) — гробы). Когда аврал, каждая лопата на счету. Мы на подмогу выходим. Хоронить — не хороним, но рыть помогаем. И, знамо дело, меж собой общаемся. Старшой бригадир — Васька Ухо. Да ты его, поди, уже видал.

— Андрей говорил, вы что угодно достать можете.

Бомжи переглянулись.

— А тебе чего треба? — шмыгнул носом Пятница.

— Да я так, на будущее… — подросток шагнул в тенистую аллею, поглядывая на медленно ползущие с севера грозовые тучи. — Это вы мой смартфон… обратно отжали?

— Нет, — поморщился Робинзон. — Валера, а с ним Гвоздь и Ушлый были. Одного помойного на «перо» (*Перо (жарг., крим.) — нож) посадили, второго поджарили.

— Как поджарили? — вздрогнул Никита.

— Бензином облили и… вжух! — Пятница изобразил некое подобие факела. — Зря они на Андрюшу залупнулись. Ой, зря! Президент такое не прощает.

— Только мы этого не говорили, — вдруг опомнился старший из бичей. — Наше дело маленькое…

— Боитесь? — осторожно уточнил Никита.

— Президента? Да кто ж его не боится? Второй человек после Хозяина! — продолжил Робинзон. — Со всех дань собирает, десятину, десять процентов от выручки. Не угодишь чем, здоровьем платить придётся. Хорошо, что Андрей есть…

— Защитник наш, заступник, — подхватил второй бродяга. — Имя ему сильное Богом дано — мужественное.

Парень заметил на информационном щите большую надпись маркером «Вавилов — вор!».

— Ну-ка, погодите, — Никита остановил своих спутников и поискал в сумке подходящий по цвету баллон. — Надо это закрасить. А вы пока рассказывайте, правда, что здесь желания исполняются?

Бичи как-то странно поглядели друг на друга. Никто не хотел отвечать.

— Чего примолкли? — спросил школьник, энергично тряся баллончик.

— Исполняются, — сказал Пятница. — Мёртвые видят и слышат. А главное — помнят. У них ничего кроме памяти не осталось. Только злое просить нельзя. Иначе беда!

— Жаль, — фыркнул подросток. — Я как раз хотел, чтобы они к себе гниду одну забрали. Павла плешивого.

— Всякому свой срок отмерен, — прошептал Робинзон. — Ты лучше о хорошем попроси. Здоровья близким… Благополучия…

— У меня только мать осталась, — вздохнул Никита. — Отец был из детдомовских, родню свою в глаза не видел. А по мамкиной линии бабка с дедом в какой-то глухой деревне жили. Стогино или Строгино. Он от туберкулёза умер, а она с горя повесилась. Мы туда не ездили. Наверное, и дом их уже развалился.

— Плохо, когда висельник в родне, — потряс лохматой головой Пятница. — У близких тяжёлая судьба будет…

— Ша! — одëрнул Робинзон. — Думай, чего мелешь. Ты, Никитушка, к отцу нашему Никанору сходи. Он когда на Радоницу заупокойные литии служил, так поступил: встал у могилы, где самоубийца лежал, облачение снял, кадило пономарю отдал, и молитву совершил особую как частное лицо. Добрый он, сердечный.

— Я в церковь не хожу, — буркнул школьник.

— Отчего ж так? — удивился Пятница.

— А что там делать? Одни бабки толкутся, душно. Я и молитв никаких не знаю. Мать ездит, свечки ставит, поминания какие-то заказывает.

Робинзон почесал клочковатую бороду:

— Церковь — это когда вместо фундамента любовь, вместо стен — вера, а вместо купола — забота о ближнем. Вот оно как всё сложно.

— Мне бы с простым разобраться… — опечаленно сказал Никита. — Мать опять замуж выходит, дом наш продаёт, а я…

Бомжи молчали.

— Я не знаю, что делать. Мне здесь хорошо, лучше, чем с ней. Мы с Андреем скорешились. Хотя это странно, когда лучший друг в два с лишним раза тебя старше. И в сотню раз умнее.

— Как говорят евреи: что молодой кот, что старый, а молоко лакают одинаково, — махнул искалеченной рукой Пятница. — Если двум людям одно по нраву, будет или кровная вражда, или крепкая дружба.

Школьник мысленно согласился с бичом.

Когда они наконец добрались до ручья, парень увидел на заборе послание, оставленное Андреем: художник перерисовал тег Никиты на свой вкус; вместо причудливой закорючки получилась стильная объëмная надпись.

Немного подумав, развеселившийся подросток решил тоже продемонстрировать свою креативность и сделать персональный тег для гравёра.

Он подготовил чёрную «банку», надел перчатки, респиратор и выпустил первую, пробную струю краски.

На бетоне остался кривой шрам, спустя пару минут превратившийся в большую клочковатую тучу, внутри которой появилось слово «Бивень».

Глава одиннадцатая

Проснувшись около восьми часов утра, Никита с ужасом понял, что опоздал на работу.

Не умывшись и не позавтракав, он помчался на кладбище, быстро крутя педали и стараясь не обращать внимания на моросящий дождь.

Ехать по краю дороги было особенно трудно: за ночь на асфальте появились широкие лужи, и проносившиеся мимо автомобили обрызгивали юного велосипедиста грязной водой.

Добравшись до гравëрки, парень стал свидетелем необычного действа.

Андрей залез на решётку навеса, просунул голову и правую руку между чугунных завитушек и с гамлетовским трагизмом взывал к водителям, стоявшим под козырьком у входа в офис транспортной компании:

Сижу за решёткой в темнице сырой.Никто не покормит меня шаурмой,Никто «кока-колы» в стакан ненальëт!Не бросит на дно его колотый лёд!

Стенания художника были встречены смехом и требованием продолжить концерт. Один из шофёров, бросив окурок в урну, крикнул гравёру:

— Побойся панкреатита и желудочной язвы, грешник!

Ничуть не смутившись, Андрей добавил в речь пафоса:

Мы — вольные птицы, что схватим,то жрëм!Мы этим гордимся, мы этим живём!Мой грустный товарищ — желудок пустой –Мечтает закинуться пищей простой!

Обсудив стихотворный пассаж художника, один из мужчин ответил:

— Я через десять минут стартую на Гришкинскую. Здесь буду к двенадцати. Устроит?

— Вполне! — широко улыбнулся портретист. — Большую «колу», три открытых шавармы, девять пирожков и салат по промокоду!

— А у тебя харя не треснет?! — возмутился старший из водителей.

— Да с Андрюхиной рожей только стриптиз перед заиками танцевать! — подхватил его коллега. — В лечебных целях!

— Чем тебе моя рожа не угодила? У самого-то фасад мухи отымели! Весь рябой и обдристанный! — парировал художник, раскачиваясь на ограде.

— Кстати, о дерьме! — громко заявил шофёр, вызвавшийся привезти гравёру фаст-фуд.

— О дерьме без меня! — Андрей спрыгнул с решётки. — Не хочу портить аппетит!

Повинно склонив голову, Никита приблизился к мужчине:

— Извини, я проспал.

— Учиться никогда не поздно, — усмехнулся художник, вынимая сигареты. — Знаешь, как нашу фирму в старину называли бы?

— Нет.

— Монументная мастерская с правом торговли крестами и памятниками.

— Прикольно, — сказал школьник. — А к чему ты это вспомнил?

— Сейчас клиент сложный прикатит. Хочу настроиться на куртуазную беседу.

— Мне лучше уйти?

Гравёр пожал плечами:

— На твоё усмотрение. Чайник горячий. Хавчик в большой тарелке под крышкой.

— Хавчик?

— Блины с творогом. Юрка привёз. Его вчера из дома выставили, пришлось у матери ночевать. Антонина Игоревна в вопросах обеспечения провиантом не хуже принцессы Леи: готовит как для роты солдат. Мы к ней в том году на юбилей ездили, я за один вечер три кило прибавил. Когда со стула поднимался, чуть джинсы на заднице не лопнули.

— Странно, — задумчиво произнёс Никита. — Юрка ни в одном месте не толстый.

— Ты его фото до армии не видел. Знатный был жиробас. Потом резко скинул…

К мастерской подъехала красная подержанная иномарка, из которой вышли франтоватый парень с дребезжащим голосом, наследник почившей четы Ëлкиных, и скромная старушка, каких обычно называют «божий одуванчик».

Поздоровавшись, гравёр указал им на готовое надгробие:

— Вот… С учётом всех правок.

Молодой человек присел на корточки перед камнем, поскрëб ногтем портреты усопших:

— А я вам, тётя, говорил, что здесь одни халтурщики. Бардачная контора. Мастера-самоделкины!

Он встал и в упор посмотрел на Андрея:

— Шары заливаете и царапаете трясущимися ручонками. Это разве гравировка? Людей за дураков держите! На станке пять минут ляпали, а дерëте как за ручную работу! Ты откуда такой умелец выискался? Я гвоздём и то лучше нарисую!

— Вы художник? — спокойно уточнил Андрей. — С камнями работали? Гравировальный станок хоть раз видели?

— Ты мне зубы не заговаривай! — взвился упрямый пижон. — Я вас тут всех засужу. Наживаетесь на чужом горе. Совести нет. Бездарь! Алкаш!

На скулах Никиты заиграли желваки. Он с нетерпением ждал, когда мастер вмажет зарвавшемуся хаму, и тот вылетит из-под навеса спиной вперёд.

К удивлению подростка, Андрей сохранял невозмутимость, словно не слышал обидных слов. Он взял с коробки заполненный бланк заказа и протянул клиентам:

— На оборотной стороне подробно изложите суть ваших претензий. Будем разбираться.

Франт схватил ручку, громко щёлкнул ей, а затем вдруг сбавил тон:

— И что я должен здесь написать?!

— Не знаю, — тихо произнёс художник. — Пишите, что изготовленные портреты не соответствуют исходникам. Мы проведём экспертизу с оценкой степени схожести изображений. Обязательно упомяните про станок и качество ретуши. Я предоставлю рабочий инструмент, которым была выполнена гравировка, а также документы, подтверждающие мою квалификацию и диплом об окончании высшего художественного училища.

— Извините нас, — смущённо пробормотала пожилая женщина. — Это такое горе — хоронить близких.

Она подошла и погладила дрожащей рукой лица на камне:

— Многое понимаешь, да уже поздно…

— Как можно забрать памятник? — окончательно растеряв прыть, буркнул её спутник.

— Где галочка распишитесь, — победно вскинул подбородок Андрей. — Установка в среду. Это телефон бригадира. Зовут Алексей Иванович.

Парень размашисто начеркал свою фамилию.

— Спасибо вам… — уходя, старушка коснулась запястья художника. — Вы уж не обижайтесь…

— Постараюсь, — мягко сказал гравёр. — Мои соболезнования.

Когда заказчики уехали, Никита возмущённо бросил им вслед:

— Как такого урода земля носит?!

— Обычное дело, — фыркнул портретист, закуривая. — Работяг многие считают людьми низшего сорта. При любой возможности норовят в лицо плюнуть и грязью перемазать. Юрка один раз забегался и вместо «Геннадий» случайно «Генадий» вырубил. Извинился по телефону, хотел переделать, а клиентка тут же примчалась и сорок минут орала, весь мат перебрала, ни словом не повторилась. Сыновьями пугала, дядьями, прокурорами. Обещала, что нас толпой отымеют и в бетон закатают. Даже Семëныч перепугался, хотел Димону звонить. Я после того случая сердечные таблетки горстями жрал и курить стал в два раза больше. Люди сейчас задëрганные, злые. Многим поорать чисто психологически помогает. Со стороны всё просто кажется. Они своих покойных родственников много лет знали, а я их первый раз вижу. На фото. Нередко мелком и хренового качества. Пойди, угадай характер человека, чтобы он как при жизни получился. Бывает, ошибаюсь. Я же не Господь Бог.

Затушив окурок, художник вымученно улыбнулся:

— Ладно. Всё фигня, кроме того, что звездец. А звездец не лечится. Идём блины потрескаем. Для моего сердечного спокойствия!

Наблюдая за портретистом, Никита стал понимать, что внешняя невозмутимость и напускное веселье дорого обходились Андрею.

Гравёр умело прятал свои переживания, но ему не удавалось полностью от них избавиться: оттого на лбу и в уголках губ пролегли бороздки морщин, а серые глаза время от времени делались неподвижными и задумчивыми.

Поддавшись внутреннему порыву, школьник дружески хлопнул мужчину по лопаткам:

— Не кисни, «бивень»! Ты — лучший! Прорвёмся!

— А кто спорит? — рассмеялся художник. — Блины — и пусть весь мир подождёт!

Втянувшись в работу, Никита совсем позабыл о намерении матери посетить гравëрку.

Он случайно увидел в окно белый седан Павла Афанасьевича, припарковавшийся возле цветочного «развала», и бегом кинулся из мастерской.

Андрей и Юрий сидели на ящиках под навесом, дымя сигаретами, потягивая безалкогольное пиво и мирно беседуя о жизни. Увидев всклокоченного подростка, мужчины удивлённо переглянулись.

— Ты чего такой напряжённый? — спросил букворез.

— Мать приехала! — выдохнул побледневший школьник. — Блин, хотел же вас предупредить!

Взъерошив запылëнные волосы, художник ободряюще улыбнулся:

— Иди, встречай. Извинись, что мы не при параде.

Задорный летний дождь колошматил по лужам и удары капель оставляли на них прозрачные пузыри.

Никита бодрым шагом пересёк дорожку, втянув голову в плечи.

За это время Вера Фёдоровна успела выйти из машины и открыть нарядный бордовый зонт.

Павел Афанасьевич остался за рулём, брезгливо посматривая на отдыхавших возле мастерской гравëров.

— Привет, ма! — с недовольным лицом буркнул подросток. — Ты только не начинай сразу. Можно я скажу?

— Нет. Мы хотим с Андреем Святославовичем поговорить, — женщина окинула работяг оценивающим, строгим взглядом.

Один был помоложе, рыжий и улыбчивый. Второй ничем не примечательный, со спокойным, доброжелательным лицом. Такой легко мог затеряться в толпе, а прошёл бы мимо — его не заметишь и не запомнишь.

— О чём? — нахохлился Никита.

— Мы с Павлом Афанасьевичем ещё раз всё обсудили и решили, что не надо тебе здесь работать. Грязь, пыль гранитная, покойники эти — атмосфера тяжёлая и для здоровья вредно.

— Мам!

— Если так хочется проявить самостоятельность, можешь Настасье Олеговне на сортировке овощей помогать. Оформим тебе санкнижку, будешь приходить на пять-шесть часов. Коллектив у нас хороший…

— Нет! — простонал Никита. — Мам, нет! Ну, пожалуйста… Мне тут нравится.

— Это не работа для молодого парня — на кладбище отираться. С тобой ни одна приличная девочка встречаться не захочет, друзья разговаривать перестанут. Будешь изгоем в классе. Давай я Андрею Святославовичу объясню, что у нас изменились обстоятельства, мы переезжаем, и тебе будет некогда сюда мотаться. Если он умный человек, то всё поймëт.

— Не надо! — школьник преградил ей дорогу. — Мам, я клянусь, что прочитаю все долбаные книжки, буду тебе по дому помогать… Больше ни слова не скажу про…

Он кивком указал на Павла Афанасьевича и, выдержав паузу, добавил:

— Только можно мне здесь остаться?

— Никита, прекрати этот детский сад.

— Пожалуйста.

— Нет.

Подросток стиснул кулаки, прошипев:

— Ненавижу тебя. Ненавижу!

Директор супермаркета опустил стекло и гневно взглянул на тинейджера:

— Ты как с матерью разговариваешь, щенок? Мало в жизни неприятностей?

— Вас забыл спросить! — срывающимся голосом ответил Никита. — Вы мне — никто! Ясно? Не лезьте не в своё дело!

— Послушай, грубиян сопливый, — мужчина поманил его толстым указательным пальцем. — Хватит дерзить и выпендриваться. Даю тебе час, чтобы вещи собрать и домой вернуться. Если опоздаешь, этим хмырям опойным крепко не поздоровится — я во все надзорные инстанции напишу. Их проверками задолбают и штрафами обложат. Хочешь дружкам своим проблем или сейчас же перед матерью извинишься?

Школьник сердито скрежетнул зубами:

— Извини.

— Никита… — Вера хотела сгладить конфликт, но сын оборвал её на полуслове.

— Я сам всё скажу Андрею! Попрощаюсь по-человечески! Хоть это мне ещë можно?! — едва сдерживая подступившие к горлу слëзы, он опрометью бросился в гравëрку.

Под навесом было пусто: мастера разошлись по своим делам. Юрий, накинув дождевик, отправился к третьим воротам, а художник прикатил к станку новый камень и внимательно изучал бланк заказа.

Когда Никита со всей силы хлопнул дверью, ворвавшись в мастерскую, Андрей от неожиданности чуть не выронил документы.