Портрет на камне

— Нарколога себе вызови! — Юрий угрожающе сжал кулаки. — Пьянь… Самодур!

Дождавшись, когда соперник ретируется, молодой мастер развернулся к Никите:

— Убедился, что он — дурак?

— Ну, ты даёшь…

— А нехер мне по мозгам ездить! На досочке он сидел… Клиентов разводил по-чёрному, приворовывал и коттедж себе трёхэтажный отстроил. Сын в Германии живёт, дочка в Москве учится, жена вся в брюлликах, две квартиры, машина новьë… Ещё, гляди ж ты, славы захотел! Я про него столько знаю: на десять репортажей хватит. В цикле «Жулики нашего города»!

— Клёво, если Андрея по телевизору покажут… А Семëнычу за такое шоу надо не только презик в кефир засунуть…

— Чего засунуть?! — вытаращился букворез.

Снаружи, из-под окна, донëсся громкий, характерный звук рвоты.

— Блин! — крикнул школьник и со всех ног метнулся к двери.

Юрий, не мешкая, побежал следом.

Их глазам предстала трагичная и душещипательная картина. Согнувшаяся пополам Аллочка с размазанным по лицу макияжем бурно исторгала на асфальт перед конторой украденный кефир и всë, чем успела полакомиться в полдник.

Подросток закрыл рот ладонями, на корню придушив клокочущий в горле смех. Юрий безо всякого стеснения разразился матерной тирадой.

Из офиса выскочил Семёныч и, схватив девушку за плечи, обернулся к рыжему букворезу:

— Уроды! Дебилы безмозглые! Что вы, ублюдки, сделали?!

— Интересное кино! — громко заявил шрифтовик. — Она в Андрюхиной бытовке шнорит, из нашего холодильника втихую лопает, а мы — ублюдки и дебилы!

— Уйди отсюда, недоумок! — велел начальник мастерской.

— Вот они — бабские диеты, — как ни в чём не бывало продолжил Юрий. — Дома голодают до обмороков, а на работе за чужой счёт отъедаются.

Не желая продолжать бесполезные препирательства, Семёныч помог Алле умыть лицо, усадил рыдающую девушку в свою машину и, заперев контору, умчал с кладбища.

— Пива хочу… — заявил букворез, вольготно расположившись на согретых солнцем ступенях перед офисом.

Никита присел рядом:

— Интересно, когда Андрей вернëтся?

— Ты его дождёшься? — Юрий отряхнул белые от пыли ладони. — Я мотор заведу, сгоняю в Жнивы. Куплю нам выпивки, закусончика… Рыбу ешь?

— Ем.

— Андрюха до неё сам не свой. Готов хоть сырую жрать, а от копчёной его за оба уха не оттащишь. Мне больше мясо по нраву. Шашлык, сардельки с дымком… Тебе чего прихватить?

— Даже не знаю…

— Определяйся шустрее. Ты, походу — ещё худший интроверт, чем Андрюха.

Школьник застенчиво улыбнулся:

— Друзья меня вообще на вечеринки не зовут. Им со мной скучно. Дома тоже ничего такого устраивать нельзя. Может, я просто за компом посижу, пока вы отдыхаете?

— Конечно! — подмигнул букворез. — Только сначала раздавишь с нами пивка, набьëшь желудок и катись на все четыре стороны!

Оставшись в одиночестве, Никита разглядывал дорогу и проезжавшие мимо погоста машины.

Люди торопились подальше от этого тихого, мрачного места, даже не подозревая, что здесь, как нигде больше, жизнь в полной мере торжествовала над смертью.

Каждое утро открывались ворота, и безмолвие раскалывали десятки бойких голосов, похожих на бурные ручьи, которые наперегонки устремляются по огромному пересохшему руслу…

Широкий чёрный джип с двумя антеннами лихо влетел на асфальтовый пятачок, резко ушёл в разворот и затормозил возле «художки». Из машины гремела блатная музыка.

Набравшись храбрости, Никита приблизился к иномарке и с надеждой посмотрел в тонированные стёкла.

Пассажирская дверь распахнулась. Выбираясь из полутьмы в объятья яркого солнечного света, жмурящийся Андрей проорал куплет о гармошке из песни «Страдания», а затем бойко добавил:

— Где мои хлеб, соль и ковровая дорожка?

Школьник молча улыбался, не найдя подходящих слов, способных передать всю испытанную в этот миг радость.

— Ты чего, братишка? — гравёр хлопнул парня по плечу. — В порядке?

— Да. Просто тебя так долго не было и здесь столько разного произошло…

«Смотрящий» лениво вылез из джипа:

— Вас, хоббитов, на полдня оставить страшно. Что вы опять откололи?

— Как новый сотрудник отчитайся нашему директору и владельцу, — подбодрил Андрей. — А я послушаю за компанию.

Никита смущённо потëр нос, а потом рассказал и про эскиз, и про ссору Юрия с Семёнычем, и про казус, произошедший с Аллой.

Президент великолепно владел собой. Поблагодарив школьника за информацию, он сжал локоть гравёра:

— На пару слов, Маляр!

Мужчины быстро скрылись за мастерской и через несколько секунд грянул неистовый взрыв хохота.

Истерия продолжалась пару минут, после чего Дмитрий Анатольевич спросил у Андрея:

— Какие выводы сделал?

— Записать Юрку на курсы метания бучарды (*Бучарда — стальной молоток с зубчатой рабочей поверхностью, предназначен для ударной обработки камня методом скалывания), чтобы в следующий раз не промахнулся. Извиниться перед Аллой, потому как глупо вышло. Свалить утром к третьим воротам и отсидеться там, дав Семëнычу возможность погреть старые кости в лучах славы и вдосталь побахвалиться перед телекамерами.

— Не будет никаких телекамер, — фыркнул «смотрящий». — Приедет девочка из газеты. Статья проплачена Вавилоном, так что можешь особо не рыпаться. В любом случае напишут блок с рекламным уклоном и благодарностью мудрому шефу.

— А ларчик просто открывался… Останься с нами, пива попьëм…

— У меня сегодня деловая встреча, — Димон взглянул на часы. — Или хрен с ней… Перенесу на завтра.

— Я утром младенца начну, потом Ëлкиных, ещё четыре камня под станок, иначе к выходным совсем зашьюсь. В субботу выездной заказ на целый день.

— Где?

— В Старорусье. Сто пятьдесят километров отсюда.

— Давай так: вы пока начинайте свою пижамную вечеринку, а я через час подтянусь.

— Добро.

Когда бандит укатил, Никита засыпал художника вопросами. Андрей дымил сигаретой, загадочно улыбался и в самом деле напоминал сытого деревенского кота.

— Эскиз покажешь? — спросил он, кинув бычок в урну.

— Конечно! Идём!

Портретист уселся в мастерской перед ноутбуком и открыл нужную папку:

— Ого! Давай сразу скажу, что не так.

Художник бодро защëлкал «мышью», исправляя недочëты и объясняя, как делать ретушь под ударную и лазерную гравировки. Никита слушал с открытым ртом, силясь запомнить огромное количество нюансов.

— Чтобы вышло хорошо, надо набить руку. Это с годами приходит, — Андрей несколькими кликами убрал блик на фото. — Под станок нужно правильно настроить яркость и контраст, под тип камня добавить резкость. Иногда, как ни колдуй, выходит полная шляпа. Прогоняешь фильтрами и молишься, чтобы заказчик не шибко придирчивый оказался. У нас жёсткие сроки, в сезон я не могу себе позволить с каждым эскизом подолгу возиться. Максимум три-четыре часа на один макет.

— Волосы фигово вышли… Да?

— Для первого раза — нормально. Лучше, чем то, что обычно ваяет Алла. Ты не спеши, присматривайся, учись. Я поправлю, где совсем ерунда. Если фото качественное, с ним работы минут на пятнадцать. Всё, что требует серьёзной реставрации, откладывай в сторону. Через недельку будем практиковаться с камнем, долеритом и китайским габбро. Для затравки покажу карельский — сразу поймёшь, как для неоднородной породы важна контрастная ретушь.

— Юра сказал, что главное — объëм показать. Ну, и мультяшности поменьше…

— Правильно. Ты его слушай и вопросы задавай. Все с чего-то начинали. Если пожертвуешь сном и отдыхом, быстро техникой овладеешь. Потом сможешь удалëнно, хоть из дома, заказы брать и неплохую деньгу иметь. На кэпы (*Кэп — насадка на баллончик с краской), маркеры и краску точно хватит. Своим трудом зарабатывать приятно. Ещё не раз услышишь: «Художник — это не профессия… Лучше бы в офис или на завод пошёл». Нужно нарастить толстую броню против чужой иронии, скептицизма и откровенных насмешек. Твои первые картины не будут хвалить, выставлять в галереях, покупать, но успех любит настойчивых. Самый тяжёлый груз, что тянет ко дну — нищета и общественное презрение. Если сможешь твёрдо встать на ноги, перестанешь думать, где найти кусок хлеба, появится возможность в полной мере реализовать свои творческие порывы.

— Я… — Никита сглотнул комок горечи. — Читал репортаж с твоей выставки…

— Было дело, — опустил взгляд Андрей. — То, чем я теперь занимаюсь — ремесло, а не искусство. Для меня оно навсегда осталось в прошлом.

— Почему? Ты ведь ещё не старый.

Художник промолчал.

— У тебя творческий кризис? — не желал отступать подросток. — Проблемы со здоровьем?

— Выбери тот вариант, который больше нравится.

— Я хочу знать правду.

— Лучше покажи мне свою одноклассницу. Чей портрет рисовать будем?

— Сейчас… — Никита полез в соцсеть. — Вот… Маринка Артемьева.

Отодвинув школьника, Андрей стал листать фото, выбирая наиболее подходящее для граффити.

— Это возьмëм, — он сохранил изображение в папку. — Колдуй бабка, колдуй дед, колдуй серенький медведь… Где у меня та дебильная программулина?

Андрей двигал бегунки, редактируя картинку. Он заменил фон, наложил несколько фильтров, подрисовал детали и показал школьнику итоговый вариант:

— Пока будет так. Примерный образец. Завтра ещё подумаю.

— Можешь распечатать?

— Вуаля! Лови.

Никита взял листок из выходного лотка принтера, сложил и спрятал в карман.

Художник помассировал виски:

— Душевно посидели, но пора закругляться. Скоро Юрка вернётся. Надо стол освободить, убрать лишнее и всё тут протереть.

— Я сделаю!

— Вместе сделаем, — улыбнулся Андрей. — Как сказал Антон Павлович: «Бди, копти и не траться на суету!»

— Какой Антон Павлович?

— Чехов.

Застолье началось в седьмом часу, с приездом Дмитрия Анатольевича.

Он внёс свою лепту, расширив праздничное меню купленной на заправке едой. Андрей не изменил привычкам и пил исключительно безалкогольные напитки. Никита решил тоже воздержаться от злоупотребления «горячительным».

— Вы на верном пути, хоббиты! — осклабился бандит. — Следующая остановка: резиновая женщина.

Школьник грустно улыбнулся, а художник задорно ответил:

— О, баянисты подоспели! Эту шутку ещë мой прадед оленям в тундре рассказывал!

— Я всегда подозревал, что ты из чукчей! — рассмеялся Президент. — Надо было вместо бытовки тебе ярангу поставить.

— Из меня такой же чукча, как из тебя папуас!

— Все народы хороши, а татарам — барыши, — хмыкнул Юрий, намазывая паштет на хлеб. — Мы сегодня пить будем или как?

— За дружбу народов? — уточнил Андрей.

— Погоди, оленевод! — Димон откашлялся. — За это всегда успеется. Пусть наш первый тост будет за тех, кого сейчас нет с нами!

Довольный произведëнным эффектом, «смотрящий» поднялся и с чувством добавил:

— За гений Семëныча! И за мир в вашем трудовом коллективе!

Осушив бокалы, мужчины продолжили шутить и травить байки.

— Что-то меня на романтику потянуло, — заявил Президент после нескольких тостов. — Андрюха, прочти нам лиричное…

Художник промокнул губы салфеткой, встал и сказал с удивительным спокойствием:

Вся жизнь — тюрьма.От точки и до точки.Кто в «общей» чалится,А кто-то — в «одиночке».«Воры» у власти,По баракам — стадо.«Кто ты „по масти“?» –Отвечай как надо.Судьба, бывает,Шлёт нам передачки.На чёрный деньПрипрятана заначка.Вокруг решётки,Сетки, вертухаи…И кольщик бьёт намАнгелов из рая.А в их глазах,Такое ощущенье –Глоток свободы,Небо и прощенье…Вся жизнь — тюрьма,Но верьте даже тутВас ангелыОт бед уберегут!

— Красиво, прямо на слезу пробило! — с восторгом прокомментировал Юрий. — Чьë творчество?

— Секрет фирмы, — задорно улыбнулся Андрей. — Помню, был один случай…

— Демагогию не разводить, напитки греются! — заявил «смотрящий». — Старики высказались, теперь послушаем голос молодёжи. Никита, с тебя тост!

— Я так в стихах не умею… — смутился школьник.

— Помочь? — предложил художник. — У меня ещё два десятка прибауток в запасе.

— Я хочу сказать… — парень окинул мужчин благодарным взглядом. — Спасибо за всë, что вы для меня сделали…

— А что мы такого сделали? — изобразив удивление, Андрей посмотрел на Юрия.

— Не знаю, — подыграл ему шрифтовик. — Наверное, сделали, раз говорит! Но если что, я буду всë отрицать.

— Тихо вы! — цыкнул Димон. — Разгалделись, балбесы!

Гравировщики скорчили смешные рожицы.

— Идите, покурите, хоббиты! — велел «смотрящий». — Дайте мне с человеком приватно пообщаться.

Никита напрягся, готовясь быстро и честно ответить на любой вопрос бандита, но тот зашëл с абсолютно неожиданной стороны.

Плеснув в бокал пива, Дмитрий Анатольевич строго спросил:

— Ты в Деда Мороза веришь?

— Нет.

— В добрых волшебников?

— Нет, — ответил школьник, не понимая, к чему ведëт разговор его хитрый и опасный собеседник.

— А в злых? — улыбнулся Президент.

— Нет.

— По жизни чем заниматься планируешь?

— Ну, школу сначала закончу. Там видно будет.

— Нравится здесь?

— Да, — твёрдо произнёс парень. — Очень нравится.

— Мне тоже. Я сюда отдыхать прихожу, — «смотрящий» взял из тарелки горстку чипсов и отправил в рот. — Ты по части работы с Андрюхой серьёзно настроен?

— Да.

— Тогда скажу одну вещь. Я во всех этих граффити-шмаффити не смыслю, но Маляр твоей идеей всерьёз так загорелся. Раз его тема прëт, препятствовать не буду — рисуйте, пишите или как оно там называется. Только от камней его сильно не отвлекай, чтобы план успевал делать. Усëк?

— Да.

— Я за вами понаблюдаю, — Дмитрий Анатольевич постучал набитыми костяшками по краю стола. — Место тут особое, со своими законами.

У школьника вдоль спины побежали мурашки: он уже слышал эти слова от Андрея…

— Если крепко попросить, желания исполняет, — тихо продолжил бандит. — Но только самые сокровенные. Мëртвых не обманешь. Вот и думай, что для тебя важнее: картинки всякие или чего другое. Закрой глаза. Фокус покажу…

Никита доверчиво зажмурился.

Он слышал, как мужчина медленно поднялся из-за стола и тяжёлой походкой направился к выходу.

Хлопнула дверь.

Подросток выдохнул и взглянул перед собой: между тарелками лежал его смартфон.

Парень схватил гаджет, взволнованно покрутил в руках. На корпусе прибавилось мелких царапин, аккумулятор сел, но это был именно тот аппарат, который отобрали помойные бомжи.

Снаружи донеслось нестройное пение на три весёлых голоса, затянувших про «Прекрасное далеко»…

Никита возвращался домой на такси, которое «в счёт будущих концертов» оплатил Андрей. Подросток молча таращился в окно, находясь под огромным впечатлением от прошедшего дня.

В душе рокотала буря чувств. Школьнику не хотелось покидать уютный, почти сказочный, кладбищенский мирок, где обитали такие странные, удивительные люди.

Никита представлял, что в холодный, неприветливый дом ехало одно лишь уставшее тело, а сердце осталось ночевать там — в пропахшей едой и пивом гостеприимной «художке».

Вера Фёдоровна встретила сына в коридоре, испытующе посмотрела на разувавшегося подростка и спросила ледяным голосом:

— Ну, как отработалось?

— Обалденно! — похвастался парень, швыряя кроссовки в угол.

— Специально говоришь, чтобы меня не расстраивать…

— Неправда! Я столько нового узнал: про ретушь, про камни.

— Чем от тебя так мерзко воняет?

— Пиво пил безалкогольное. Вливался в коллектив.

— Ты хоть обедал? Сообразил булочку купить?

— И обедал, и ужинал.

— Выяснил, что я просила? — не отставала мать.

— Да. Иволгин Андрей Святославович. Телефон у меня в блокноте.

— Завтра опять туда попрëшься?

— Конечно! У нас аврал. В пятницу вообще будет конкретная запара. Я только один эскиз успел закончить. Надо постараться за день хотя бы три-четыре фото прилично обработать. Не хочу Андрея подводить.

Вера украдкой вздохнула:

— Никита, я тебя просто не узнаю…

— В смысле?

— Ты этого Андрея два дня знаешь, а уже чуть ли не молиться на него готов.

— Мам, он — нереально классный! И в граффити шарит. Прикинь?

— Прикинула уже. В душ сходи перед сном. Грязным на постельном белье не валяйся, — она отвернулась и пошла на кухню, решив в самое ближайшее время серьёзно поговорить с Павлом Афанасьевичем.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля: женское чутьё подсказывало Вере, что она теряет последние рычаги давления на сына, который отчаянно рвался в бушующее море взрослой жизни.

Вера не была готова к этому. Она безумно ревновала нерадивого отпрыска к незнакомому, чужому мужчине, непонятно как заработавшему благоговейное уважение школьника и непререкаемый авторитет.

Глава седьмая

В семь сорок утра Никита выпрыгнул из переполненной маршрутки, юркнул в распахнутую кладбищенскую калитку и направился прямиком к курящим возле бытовки гравёрами.

Мужчины поздоровались с парнем и продолжили прерванный разговор.

Андрей подкармливал кусочками колбасы вьющегося у его ног бродячего пса, который радостно вилял хвостом и тихо поскуливал от удовольствия.

Юрий раздражëнно отпихивал от себя плешивую дворнягу и почти выплëвывал слова, краснея от злости:

— Поэтому и хожу дëрганный, на нервяке, делаю какое-то дерьмо, аж самому перед клиентами стыдно. Все мысли только про то, что ей через три месяца рожать. Не знаю, как до зимы дотяну…

— Успокойся, ослабь гайки и отпусти ситуацию… — сочувственно ответил портретист. — Другого здесь не придумаешь.

— Нет, ну ты прикинь, она мне с утра залепила. Хочу, говорит, купить малышу коляску за пятьдесят кусков!

— Дорого, — буркнул художник.

— А я о чëм? При ней в интернете посмотрел, вполне приличные есть за пятнаху. Упёрлась, как корова рогами! «Мне на форуме девочки посоветовали, она удобная, лёгкая, в лифт хорошо проходит»! Может, говорю, бэушные глянем…

— Правильно.

— Хрен там! Разоралась: «Мой сынуля не будет ходить в обносках! Ты до ночи на работе торчишь, а домой шиш приносишь! Увольняйся на фиг. Мне одной тяжело!», — Юрий шарахнул кулаком по стене. — Зато мне, ëптать, легко. Я ж тут целыми днями в носу ковыряю. Навязала кабалу ипотечную, кредиты, а теперь — «увольняйся»! Кто еë, дуру, содержать будет, пока я новую работу ищу?!

— Выдохни, — Андрей наклонился и потрепал собаку по загривку. — Сколько ни надрывайся, «спасибо» не дождëшься. Дашка из меня внаглую жилы тянула, а потом за мои же деньги судью подкупила, чтобы та вместо положенной «условки» реальный срок впаяла. Вот и вся любовь…

— До свадьбы ещё более-менее нормально было, а теперь домой прихожу — упрёки, из дома ухожу — в спину претензии. Мамаша её, Свинина Сарказмовна, каждый день к нам таскается и мозги полощет. Типа я после работы по бабам бегаю и уже полгорода перетрахал. Шарахнуть бы эту старую ведьму молотком по кумполу и прикопать под кривой осиной.

— Выдохни, — настоятельно повторил художник. — Я за восемь лет совместной жизни Дашке ни разу не изменил. Хотя возможностей была уйма, девки с визгом на шею вешались. Совесть не позволяла. Близкого человека всегда по себе меряешь и худого не ждëшь. Вот и думай: чем тебя попрекают, там у медведя и лоб.

Потискав разыгравшуюся дворнягу, Никита шёпотом спросил у портретиста:

— Извини, что перебиваю… Я не понял про медведя.

— Мой дед так говорил: «У человека самое слабое место — сердце, а у медведя — лоб», — охотно пояснил Андрей.

— Он, правда, чукчей был?

— Ты Димона больше слушай, — с лёгким раздражением ответил художник. — Он спьяну всякого наплетëт и сам в это поверит. Дед мой по отцу — на четверть эвенк. Его дед — коренной тунгус, якобы лично знаменитый метеорит видел. Семейная легенда, тырым-пырым и всё такое.

— Вот оно как, — горько усмехнулся Юрий. — Значит, через тебя с нами Вселенная разговаривает!

— Ага, — иронично скривился Андрей. — И рога мне послала большие, ветвистые, чтобы лучше сигналы из космоса принимал.

Букворез приобнял друга левой рукой:

— Скажи, тунгусский марсианин, в чём я не прав? Ты знаешь, я Нинку люблю, но сил больше нет терпеть. «Вот у Лизоньки муж в „Газпром“ устроился…» «Вчера Оленька со своим на Бали улетела…» «Семёнов привёз Катьке колье из Франции…» Зачем мне каждый вечер льётся в уши вся эта информация?

— Для осознания собственной ничтожности, — фыркнул портретист. — В чужих руках всегда длиннее, толще и проворнее. Можешь выиграть неделю тишины, если скажешь, что у Лизки клёвые титьки, у Ольки жопа подтянутая, а Катька и без колье очень даже ничего.

Шрифтовик, смеясь, отпихнул Андрея:

— Мне с Нинкой ссориться не вариант, надо сперва ремонт в детской доделать.

— Эксклюзивные обои с зайчиками клеишь?

— Флизелиновые, датские, четыре с лишним косаря за рулон. Четыре косаря, Андрюха! На бабском форуме какие-то уродки моей порекомендовали. Этот цвет сейчас — писк, мать её, моды.

— Восемь рулонов? М-м-м… Если подумать и грамотно договориться, пять ночей кряду можно у Анжелки зависать… — с довольным лицом выдал художник. — В костюме зайчика она прелесть как хороша!

— Всё, я знать ничего не хочу про ваши ролевые игры! — запротестовал Юрий. — Лучше смотаюсь к Василичу за новыми скарпелями. Тебе чего со склада нужно? Спецовку?

— У меня и эта ещё приличная. Спиц финских прихвати: «полторашек» и «троек».

— Я ж тебе их недавно точил.

— Прихвати, мне на выездной заказ могут понадобиться.

— Твоим барахлом уже четыре ящика завалено, скопидом Святославович!

— А пятый наполовину пуст! — Андрей запрокинул голову и выпустил в небо струю горького дыма. — Непорядок, коллега. Дисгармония.

Проводив шрифтовика взглядом, Никита достал смартфон:

— Дмитрий Анатольевич мне вчера отдал…

— Знаю. Он говорил, что вопрос решился положительно.

— А как? Ты не в курсе?

— Не в курсе, но догадываюсь. Димон после нашей утренней беседы сильно разозлился, а его злить нельзя. Это всегда плохо заканчивается.

— С виду и по разговорам он такой… прикольный.

— Угу… Прикольней некуда… — с нескрываемым сарказмом пробормотал Андрей. — Иди в гравëрку, там открыто. Я конфеты возьму и догоню. Раньше трудиться начнём, быстрее горб вырастет…

Включив кондиционер и ноутбук, Никита разложил в две папки вчерашние бланки заказов и сделал необходимые пометки в отчётной таблице.

Андрей повозился с памятниками под навесом, а затем с довольным видом явился в «художку».

— Я на «рабочий стол» новую картинку повесил. Деревушка хоббитов.

— Видел, — усмехнулся школьник. — Классная. Можно я тут пофоткаю немного для самопиара?

— Портреты и паспорта — нельзя.

— А тебя?

— В папку «Юмор» залезь. Там со мной даже комиксы есть.

Пока художник настраивал станок, Никита обнаружил серию занимательных фотографий, объединëнных под заголовком «Камасутра гравёра: любимые позы Андрея».

На первом снимке портретист был запечатлён склонившимся над столом, при этом позвоночник мужчины казался изогнутым, словно у Квазимодо, а из приоткрытого рта высунулся острый кончик языка.

На следующем фото Андрей сидел на корточках перед стелой; предательски сползшие штаны обнажили поясницу и верхнюю треть его ягодиц.

Третья фотография увековечила гравёра стоящим на четвереньках: он опирался на левый локоть, в правой руке держал кисточку, ко взмокшему лбу мужчины прилипла то ли бумажка, то ли кусок малярного скотча.

Четвёртое фото было сделано на выездном заказе: Андрей перегнулся через ограду могилы к сумке с инструментами, но потерял равновесие и, нелепо взмахнув ногой, улетел лицом в траву.

На последнем снимке поскользнувшийся портретист завис над гранитной плитой, почти что усевшись на шпагат и отведя в сторону руку, точно какой-нибудь мастер кунг-фу.

— Хватит надо мной хихикать, а то обижусь! — шутливо погрозил Андрей. — «Жить захочешь — не так раскорячишься…»

— Кто это всё наснимал?

— Как видишь, тут и без тебя папарацци хватает…

Юрий вернулся в полдевятого и без лишней суеты приступил к работе.

Оба мужчины сосредоточенно склонились над камнями. Гравёры были на удивление спокойны, будто их ничто не тревожило и не тяготило.

Увесистый пучок спиц в руке Андрея казался лёгким, как пёрышко. Художник размеренно стучал по граниту, что-то беззвучно напевая.

Никита старался прочесть слова по губам и вскоре понял: мужчина исполнял колыбельную, словно убаюкивая мёртвого младенца, который всё так же счастливо глядел на мир с чёрно-белого снимка.

Шрифтовик вырубал даты, наметив контуры цифр машинкой, а затем ловко орудуя ручной скарпелью.

Без пяти девять Андрей ушёл курить и выслеживать Аллу.

Она выпорхнула из автобуса, в ужасе уставившись на улыбающегося портретиста.

Включив всё своё обаяние, мужчина принялся осыпать девушку комплиментами и всучил коробку дорогих конфет.