Портрет на камне

Её светлые волосы были аккуратно зачëсаны назад, тонкая блузка безукоризненно подчёркивала аппетитные формы, лакированные туфли бодро стучали по кафельному полу.

Скромный макияж придавал лицу девушки свежесть и некую загадочность. Во всём её облике присутствовала грациозная красота и воздушность.

Как сказочная фея, она подлетела к сально ухмылявшемуся художнику и строго произнесла:

— Андрей Святославович, почему вы до сих пор не зашли к Роберту Семёновичу?

— Не успел, — с недобрым прищуром буркнул гравёр. — Работы много.

— Перенесите Ëлкиных на завтра. У нас срочный заказ, — Алла шлëпнула на стол бланк и небольшую фотографию лицом вниз. — Ретушь не требуется. Гравируйте как есть. И побыстрее, пожалуйста.

— Быстро только мухи женятся.

— Очень смешно.

— Смешно, когда под белой блузкой чёрный лифчик видно, — осклабился Андрей.

Никита и Юрий переглянулись. Надутые от возмущения щёки Аллы окрасились кумачом:

— Вы… Вы!

— Красавчик, да? Внимательный и заботливый!

Приëмщица развернулась на сто восемьдесят градусов и выскочила из гравёрки.

— Мастер пикапа! — зааплодировал шрифтовик. — В следующий раз намекни ей про лишний вес и сравни с привокзальной проституткой. После такого Семёныч нас неделю будет до седьмого пота выжимать, без обеда и перекуров!

— Извини, не сдержался, — смиренно произнёс Андрей. — Она такая сексуальная, когда бесится. Зажать бы её в тёмном углу и… пару часиков нервировать…

Взяв фото, он тотчас переменился в лице. Художник весь подобрался, глухо процедив сквозь стиснутые зубы:

— Ох, Семёныч, какая же ты всё-таки гнилая тварь…

Рывком поднявшись с табурета, Андрей направился к выходу:

— Я курить!

— Давай, — вдогонку крикнул Юрий.

Он протянул руку и взглянул на злополучное фото:

— В натуре, гнилая тварь. Вот на хрена так делать?! Нет бы после обеда… Теперь Андрюхе кусок в горло не полезет, проторчит до вечера голодным.

— Что там? — заинтриговано спросил Никита.

— В нашей работе труднее всего привыкнуть к двум вещам, — Юрий встал, намереваясь пойти за художником. — Первое, рисовать белым по чëрному. Второе… Вот это…

Оставшись в одиночестве, школьник быстро пересел на место Андрея и воровато схватил фотографию. С карточки глядело морщинистое личико младенца, укутанного в нарядный кружевной конверт. Малыш улыбался и забавно щурил крошечные глазки.

Никита нервно сглотнул, когда внезапно пришло осознание, что этого чудесного карапуза уже нет в живых.

Подросток вылетел из гравёрки, как ошпаренный.

Высокое летнее солнце плавило асфальт. Над запылëнными кустами струилось знойное марево. Андрей курил в тени, облокотившись на кирпичную стену мастерской. Рядом стоял Юрий, теребя в руках какую-то бумажку:

— Брось, не принимай близко к сердцу. Сам знаешь, это просто рисунок. Портрет на камне и только.

Художник молча кивнул.

— Семёныч специально тебя травит, — продолжил молодой гравёр. — Ждёт, когда сорвëшься.

— Не дождётся… — пальцы Андрея слегка подрагивали, с кончика сигареты свисал столбик пепла.

Казалось, мужчина силился что-то вспомнить, но не мог, и оттого глядел вдаль с тоской и мучительной тревогой.

Никита подошёл к притихшим коллегам. В эту минуту парень действительно ощутил себя частью маленькой, дружной семьи, которой ему так давно не хватало.

— Светлая мысль ко мне пришла, Андрюха, — внезапно оживился Юрий. — Давай сегодня после работы посидим, холодного пивка попьëм. Как ты на такое смотришь?

— Езжай лучше домой, — художник кашлянул в кулак. — Мало тебе здесь нервы мотают, ещё жена очередной скандал закатит…

Рыжий гравёр хлëстко выругался и воскликнул в сердцах:

— Да что я — не человек?! Не могу с другом раз в месяц пива попить?! Задолбало! Она со своими курьеголовыми беременяшками целыми днями болтается, вечером от компьютера не отлипает — обсуждают всякую херню! А я в доме — кошелёк с ножками, деньги выложил и топай на хер!

— Не заводись, — мягко сказал Андрей. — Идëмте лучше ко мне в гости, макароны поедим. Я их утром с чесноком и оливковым маслом обжарил, должно получиться вкусно…

Заперев мастерскую, гравёры ушли на обед в бытовку. Никита помог художнику разогреть и разложить по тарелкам еду. Юрий достал из холодильника кетчуп, майонез и упаковку сосисок.

За столом школьник решил поделиться с друзьями наболевшим:

— Наверное, Семёныч из-за меня так лютует…

— Нет, он — просто дурак, — фыркнул шрифтовик. — Мечтает, чтобы мы сутками без отдыха пахали, спины не разгибая. У нас же зарплата охрененная! Условия шикарные! Хоть вовсе за ворота не выходи…

— Тогда никаких сил не останется, — горько сказал Андрей, — И без того камню нужно отдаться целиком, с любовью работать, не отвлекаясь и не думая о посторонних вещах. Мы ведь каждый день у последней черты и за нами с двух сторон наблюдают. Если тяп-ляп делать, хорошей судьбы не жди. Или живые проклянут, или мёртвые.

— Вот был у меня случай, — Юрий макнул сосиску в смесь майонеза с кетчупом. — Андрюха знает… Я ж как из армии дембельнулся, пошёл на стекольный завод, но его быстро прикрыли. Знакомый позвал в гравëрку работать. Ну, думаю, попробую, чем чёрт не шутит. Стал учиться у Василича, сперва на ручника-портретиста. И тут вдруг приносят мне фото негра…

— Афроамериканца, — поправил Андрей, вяло ковыряя вилкой в тарелке.

— Чернокожего, короче, — буркнул молодой гравёр. — Я, как обычно, картинку перевёл, делаю. Выходит редкостная фигня. Лицо с камнем сливается. Плюнул, переполировал, взялся по-новой. Ещё хуже! Мужики ржут, наперебой советуют: «Бери мрамор! Чёрное на белом выигрышно смотрится!» А как я белый мрамор в чёрный перекрашу?! Весь день мучился. И так, и сяк. Домой уехал злющий. Идей в голове — ноль. А ночью снится мне этот негр. Стоит на морозе, под деревом, в дублёнке и шапке-ушанке, снегом любуется… «Лублу зима, — говорит, — сдэлай штоб зима было!» Я проснулся, пот по лицу градом. Утром в гравëрку прилетел, камень погладил, лоб перекрестил и давай рубить без перекуров. Пять часов корячился, но мужик этот один в один как во сне вышел. Василич увидел и ну орать: «Ты, мать твою за ногу, охренел?! Над покойником издеваться вздумал?! Переделывай быстро!» Я в отказ. «Не приму работу! — вопит, — Камень из зарплаты вычту!» А тут, откуда ни возьмись, заказчица идёт, жена того негра. Оказывается, она нам ещё фотографий привезла. Глянула на портрет и в слёзы. Василич вокруг вьётся, рассыпается в извинениях, а она меня взглядом сверлит и спрашивает: «Как вы узнали? Мухамаду зиму обожал, чтобы снег кругом…» И рыдает. Я плечами пожимаю, правду сказать совестно. Короче, заказ приняла сразу, и сверху заплатила. Но у меня на душе такой осадок выпал, с тех пор — только буквы рублю, а портреты пусть станок бьëт…

— В первый год работы похожий сон был, — кашлянул Андрей. — Сижу перед камнем, спицами стучу. За спиной мужик стоит мёртвый и на свой портрет глядит. Я весь на нервах, аж спина взмокла. Отвлекаться нельзя. Делаю, губы до крови кусаю. Закончил, обернулся… А мужика уже след простыл. Нет никого. Только свет Божий с неба льётся.

— Совсем мы с тобой пацана застращали, — рассмеялся Юрий. — Этих баек наслушаешься, с резьбы слететь можно.

— Сам напросился, — невнятно сказал художник. — Я его сюда за уши не тянул.

Снаружи раздались громкие автомобильные гудки.

— Ëптать! Походу, Вавилон приехал! — испуганно выкрикнул Юрий.

Побледневший Андрей на ходу отряхнул руки:

— Опять нас не предупредили! Пошли быстрее! Шеф ждать не будет!

На асфальтовом пятачке возле мастерской остановился кортеж из трёх машин, который легко можно было принять за похоронную процессию.

Роскошные чёрные иномарки сверкали в солнечных лучах.

Из огромного джипа вышел Дима Президент и пара крепких бритоголовых ребят. Они внимательно осмотрели выстроившихся, точно холопы перед барином, понурых гравировщиков.

У Никиты пересохло во рту, когда Дмитрий Анатольевич красноречиво провёл ребром ладони по шее.

Хозяин кладбища, ширококостный седой мужчина, в котором школьник узнал одного из городских депутатов, вальяжно покинул дорогой седан представительского класса.

Вавилон направился к дверям конторы, но внезапно передумал и задержался возле гравировщиков:

— Добрый день, Андрей!

— Здравствуйте, Виктор Валентинович, — ровным голосом ответил художник.

— Что же вы меня так перед выборами подводите?

— Будут наказаны, — жёстко сказал Димон.

— А я не с тобой разговариваю, — властно одëрнул «смотрящего» Вавилон.

— Замотались, не доглядели, — портретист виновато съëжился. — Больше это не повторится.

— Я людям что здесь пообещал? — депутат поднял к небу толстый указательный палец. — Порядок! Мне конкуренты палки в колёса вставляют, за компромат удавиться готовы, а тут далеко ходить не нужно — одна статья про вашу безответственность, и мусоль благодатную тему до позеленения.

— Мы всё исправили, перед клиентами извинились, — тихо произнёс художник. — Деньги вернули.

— Вот объясни мне… — Виктор Валентинович пожевал губами. — Как у вас интересно получается? Он буквы рубил, ты рядом был, работу видел. На приёмке начальник ваш лично присутствовал. В машину памятник при Алексее грузили. И никто не догадался на оборотную сторону заглянуть, проверить! Это что за коллективное наплевательское отношение к работе?

— Обычно мы и перед приёмкой, и перед отправкой всё осматриваем на наличие сколов, трещин и других дефектов, — сказал Андрей, нервно крутя пальцами зажигалку. — Я не знаю, как так вышло…

— Кто переполировку делал? Ты?

— Юрка.

— Оцени мне качество его работы, — строго продолжил Вавилон. — Конкретно по этому памятнику.

— Я итоговый вариант не видел… Уезжал вчера, вернулся поздно, не успел дойти, глянуть…

— У тебя выходной был?

— Я отгул взял по семейным обстоятельствам.

— Приказ об этом есть? — спросил депутат. — Заявление?

— Ещё не оформили. До конца недели всё как положено напишем.

Хозяин кладбища развернулся лицом к «смотрящему»:

— Распустил ты их, Дима, дальше ехать некуда. Что ни спроси — не видел, не знаю, не оформили. Давай-ка берись за ум и приведи дела в божеский вид. Ясно?

Президент кивнул:

— Ясно, шеф.

— Накажи, но без фанатизма, — Виктор Валентинович развернулся на пятках и неторопливо пошёл к своему урчащему мотором седану.

— Тебе, — Дмитрий Анатольевич подбородком указал на Юрия. — Минус тридцать процентов от зарплаты. А ты…

Взгляд бандита, как острая бритва, резанул по лицу Андрея:

— Живо садись в машину!

Втянув повинную голову в плечи, художник покорно полез на заднее сиденье джипа, и Никите вдруг стало по-настоящему жутко. Он хотел броситься за другом, остановить его, но не мог сдвинуться ни на шаг. Ноги сковала свинцовая тяжесть.

Кортеж Вавилона медленно пополз через кладбище, распугивая крикливые стаи ворон.

— Куда его повезли?! — охрипшим голосом спросил подросток.

— Не знаю. Наверное, камень смотреть… — откликнулся Юрий, доставая из пачки последнюю сигарету. — Я там всё как надо сделал, не подкопаешься.

— Блин, скажи, они Андрея точно не тронут?

— В смысле?

— Ну… Бить не будут?

Шрифтовик вдруг широко улыбнулся:

— Так вот ты о чём!

Помолчав, он добавил:

— За такое не будут. И косяк, по факту, мой. Максимум получит от Димона подзатыльник за то, что ничего ему не сказал и пытался самостоятельно замять эту историю. А моя премия накрылась медным тазом, придётся в долги лезть…

— Ты случайно… не знаешь, где Андрей раньше работал?

— Случайно знаю. Он — неместный, родом с севера, из N-ска. Там окончил высшее худучилище, калымил в картинной галерее, потом в тюрьму загремел. По глупости, но жизнь себе изломал. На зоне стал кольщиком, год бил портаки…

— Что бил? — вытаращился Никита.

— Татуировки делал. А мы здесь без нормального художника капец как зашивались. Семёныч нанимал девчонок-фрилансеров, те клепали на отвали, без души. Потом нашёл мужичка, он водку жрал, как последняя собака, хоть и рисовал неплохо. Дальше хуже. В городе крупная контора открылась, «Мемориальная компания» называется. У них — две женщины-художницы из Москвы. Клиенты от нас туда валом попëрли. Семёныч со злости волосы на жопе рвал, пьянчугу выпер и остались мы почти что у разбитого корыта. По кладбищу всякие разговоры ходили, шило в мешке не утаишь. И тут дворник Гарри-Гаврилыч, у которого Андрюха вчера метлу отобрал, внезапно с Димоном разоткровенничался, мол сидел со мной на киче толковый кольщик, что хошь тебе влёт нарисует, мужик с характером, но в целом — правильный. Димон срочным рейсом на зону маляву послал: приезжай, значит, к нам, с жильём поможем, работой обеспечим, деньгами не обидим. Андрюха с месяц думал, до УДО досиживал, а потом сорвался, домой не заходя. Приехал с одной маленькой сумкой через плечо, на последние сбережения снял комнатушку в Жнивах. Оказалось, что он и вправду рукастый, сметливый, раз покажи — всё на отлично сделает. Только с соседями не повезло: алкашня местная Андрюхе спать мешала, чуть живой на работу приползал, но молчал, как партизан, не жаловался. Мы тогда все у третьих ворот батрачили… Весна выдалась поздняя, затяжная. Сугробы по колено и сосульки длиннющие с крыши свисали… Андрюха потыкался-помыкался и в той холодной гравëрке собрал себе лежак из поддонов. Неделю возле станка ночевал, под бушлатом до икоты мëрз. Семëнычу на это было пофиг, а я не выдержал, пошёл к Димону. От злости весь страх улетучился. Дверь чуть ли не с ноги открыл, и что думал — на одном дыхании выпалил. Нельзя, говорю, так с живым человеком. Он ведь не из камня. За какие грехи мучается? Димон всё это выслушал и Андрюху на разговор вызвал. О чём уж они беседовали — тайна, но говорили долго, часа три, не меньше. На следующий день Семёныч такой пистонище получил, что чуть инфаркт не заработал. Димон велел меня и Андрюху с третьих ворот в пустующую «художку» перебросить, ремонт в ней сделать и рядом тёплую бытовку поставить. Обозвал свой проект «Хоббитон», хрен его знает почему…

Никита едва заметно улыбнулся: теперь ему стали понятны шуточки «кладбищенских» про хоббитов:

— Как у Андрея фамилия? Мама спрашивала.

— Иволгин Андрей Святославович, — Юрий взглянул на часы. — Ладно, потрещали и хорош. Пошли работать, а то меня и оставшейся зарплаты лишат.

— Ты говорил, что Семёныч Андрея специально травит.

— Как есть, так и говорил. Не сошлись они характерами. Гусь, свинья и всё такое…

Снова очутившись перед ноутбуком, Никита забил в поисковике имя художника. Среди кучи бесполезных ссылок промелькнула одна подходящая: старая заметка из газеты «Культурная Жизнь» о выставке молодого, подающего большие надежды живописца.

На фото был запечатлён темноволосый парень лет двадцати шести. Он стоял возле стены, на фоне красивого женского портрета. Подпись гласила: «Художник и его муза».

Из короткого интервью Никита узнал, что супругу Андрея звали Дарья и она нередко помогала ему в творчестве.

Подросток смотрел на счастливого, озарëнного вдохновением мужчину и думал, как непредсказуема может быть судьба, всего за несколько лет превратившая талантливого художника в обычного кладбищенского работягу с усталыми глазами и серым, прокуренным лицом…

С заросшего густой травой пригорка, окружённого соснами, открывался впечатляющий вид на Новое кладбище. «Город мёртвых» простирался до самого горизонта: нестройными рядами высились чёрные надгробия, зеленели кусты, пестрели букеты и увитые траурными лентами венки.

Под хвойным куполом, на покосившейся лавочке, сидели Андрей и Дмитрий Анатольевич. Мужчины курили, глядя вперёд, в необъятную даль.

Бритоголовые «быки» торчали возле припаркованного на перекрёстке аллей джипа, слушая заводной шансон из мощных импортных динамиков.

До соснового бора оттуда едва долетали обрывки популярных мелодий. «Смотрящий» и гравёр, докурив, почти синхронно выбросили бычки.

Над пригорком звонко щебетали птицы, перепархивая в длинных полосах света. Набрав в грудь побольше воздуха, бандит расправил широкие плечи и в полный голос запел:

— Когда мы были на войне!

Художник взял тональность повыше:

— Когда мы были на войне!

И над погостом неторопливой рекой потекла знаменитая «Песенка гусара».

Дойдя до финальных строк, мужчины с особой страстью добавили «казачий» куплет про смерть и вороного коня…

И снова конь мой воронойМеня выносит из огня!

Президент хлопнул Андрея по лопаткам:

— Какие же вы всё-таки… лоботрясы!

— Брось, не раздувай из мухи слона. Ну, лоханулись малость. Не в первый и не в последний раз.

— Вот на хера вы из бытовки вылезли? Сидели бы да жрали дальше. Эти звездюли Семëнычу предназначались, я его с утра предупредил, что к обеду шеф приедет.

— А нам, как обычно, никто ни слова, ни полслова…

— Огрëб Сенька по шапке? — весело спросил Дмитрий Анатольевич, пихнув художника локтём в бок.

— Да мне-то что — пусть хоть огнём горит! — фыркнул Андрей. — Юрку жалко. У него жена беременная, кредит на машину, ипотека…

— Если до конца месяца без крупных косяков продержитесь, обоим мимо кассы выпишу премию. Только про это молчок. Даже Юрке.

— С чего такая внезапная щедрость?

«Смотрящий» харкнул под ноги:

— Проверка закончилась лучше, чем я предполагал. Вавилон отвлёкся на вас и этот запоротый памятник, не доехав до… Короче, куда ему совсем лезть не стоило.

— На тебе тоже чуть шапка не полыхнула? — ехидно скривился художник.

— Да пошёл ты, Маляр, со своими тупыми хаханьками!

— Не обижайся, я же по-дружески. Как, в целом, дела?

— Нормально, — бодро произнёс бандит. — У лохов итальянской плитки крайне удачно отжал, ремонт в ванной на халяву сделал. Сейчас покажу.

Он достал смартфон и протянул его Андрею:

— Листай.

Гравёр с интересом разглядывал фото:

— Нормально так. В средиземноморском стиле.

— Мозаику зацени.

— Мне кораллы понравились. Красиво.

— Я перед Новым Годом в Неаполь летал. Хорошо там. На осень опять путёвку возьму. Не хочешь присоединиться?

— Хочу, но не получится. Уже с отцом Никанором сговорился. Помочь ему надо в часовне, по строительной части.

— Не рано о душе заботишься?

— В гробу карманов нет. Деньги заработать трудно, а потратить легко. С верой всё иначе. Потерял её, а теперь где искать — не знаю…

— Ты — натура творческая. Таким вечно смысл жизни подавай. Я как-то проще к этому отношусь. Дышу и ладно, — Дмитрий Анатольевич убрал смартфон в карман и потëр гладко выбритый затылок. — Что там с твоим пацанëнком?

— Привыкает к нашей специфике, — уголки губ художника чуть заметно поползли вверх.

— Будешь теперь за двоих вкалывать: за себя и за того парня макеты переделывать?

— Ничего. Справлюсь. Я так понял, у него маман обустройством личной жизни занята, не до пацана ей. Друзей почти нет. Девушки тоже. Податься особо некуда. По карманам ветер гуляет. Одними рисунками спасается. Надо его полезным делом занять, настроить правильно.

— Я в пятнадцать лет знаешь какие дела мутил! — окунулся в вспоминания «смотрящий». — По подворотням лавэ (*Лавэ (жарг.) — деньги) отжимал, симпатичных девчонок пачками окучивал, любому мог с разворота в поддувальник заехать.

— Я, спасибо маме, английский язык учил, фехтовал на рапирах и в конном клубе с лошади об забор звезданулся.

— Не вышел из тебя кавалерист! — заржал бандит. — Ну, хоть рисуешь — загляденье! У меня вот никаких особых талантов нет, поэтому тобой искренне восхищаюсь.

— Можно мне в знак признания заслуг из новой партии себе камушек выбрать?

— Для каких нужд?

— У Никиты здесь отец похоронен. Могилу твоя приблатнëнная контора с центральных ворот обустраивала. Такое дерьмо наваяли, не приведи Господь.

— Уже не моя, — подмигнул Дмитрий Анатольевич. — Продал одному лоху за три цены. Теперь он с ними мудохается, думает, как свои бабки назад отбить.

— Хочу всё в лучшем виде оформить: фигурную стелу, цветник, портрет, надпись золотом.

— А кто у него папаша?

— Хирург из областной больницы. Пëтр Николаевич Макаров. Может, знаешь?

— Не помню. Я там в челюстно-лицевой неделю валялся, потом сбежал.

— Так что насчëт камушка?

— Бери вместо премии. Только Василича предупреди. Я немного «шанси» (*Шанси Блэк — китайский чёрный гранит) перекупил. В этот раз оригинального, а не херни с пропиткой. Закину ему на пробу. Тебе такое надо?

— Меня и «карелец» (*Карелец (узк. спец., жарг.) — карельский габбро-диабаз, разновидность гранита чёрного цвета) устроит, — сказал художник, разминая пальцы.

— Дело хозяйское. Сколько из твоей зарплаты пацанëнку перекинуть?

— Пятнашку. Если не трудно, сделай через контору, чтобы он ни о чём не догадался.

— Само собой, — хмыкнул бандит. — Ты — не Маляр, ты, в натуре — меценат.

— Искусство требует вложений. Мне в своё время тоже учителя помогали…

— Не юли, как рыба на мелководье, скажи прямо: прикипел сердцем к пацанëнку. Себя молодым вспоминаешь. Колись, такой же тихоня был?

— Чутка побойчее.

Президент запрокинул голову и уставился в небо:

— Дураки мы с тобой, дураки бедовые! Всех кормим, обо всех хлопочем… Помнишь такой стишок?

— Помню.

— Давай еще споём.

— Давай.

С изумрудного пригорка вновь зазвучала невесёлая мелодия: долгая, протяжная и раскатистая, словно далёкие отголоски грома перед кипучей летней грозой.

Глава шестая

Прошло около четырёх часов с того момента, как «смотрящий» увёз художника в неизвестном направлении.

Никита рисовал в «Фотошопе» эскиз, переписывался с Антохой и поминутно глядел на дверь.

Когда она распахнулась, парень чуть приподнялся над стулом от нетерпения и тотчас рухнул обратно. В мастерскую заявился хмурый, пахнущий коньяком Семёныч.

Окинув «художку» придирчивым взглядом, он сердито спросил:

— Вы когда в последний раз влажную уборку делали?

— Вчера, — раздражённо ответил Юрий, ползая вокруг гранитной плиты с треугольной линейкой и закольником в руках. — А что?

— Надо здесь всё до блеска вылизать. Завтра журналисты приедут.

— Зачем?

— Будут интервью брать у Иволгина. Где он до сих пор болтается?

— С Димоном уехал.

— Когда вернётся, скажи пусть утром голову помоет и на складе новую спецовку возьмёт. А перед камерами, чтобы никаких чудачеств! Задолбал уже: то пляшет посреди улицы, то песни горланит. Люди к нам со скорбью идут, это понимать надо. Ещё моду взял над Аллой издеваться! Кретин грязнорожий!

— Всё?

— А ты его поменьше выгораживай! — Семёныч пьяно икнул. — Или заразился синдромом непризнанного гения?

— Вас бы в Андрюхину шкуру засунуть и посмотреть, как запоëте… — буркнул под нос шрифтовик, не отрывая взгляд от камня.

— Я тут работать начинал, когда тебя даже в проекте не было! Тридцать лет на дядю отпахал: и пилил, и рубил, и резал. Платили нам — крохи с барского стола. Ни кресел, ни табуретов — деревянную доску под жопу ложишь и сидишь на ней по десять часов. Только попробуй встань! Мастер тумаками назад усадит! Сколько раз спину срывал, артрит получил, пальцы отморозил… Мне это место кровью и потом досталось, а вы на всё готовенькое заявились! Ещё права качаете!

— Успокойтесь, Роберт Семёнович, голос сорвёте… — сказал Юрий, шаря ладонью по полу в поисках молотка.

— Знаешь, чем сейчас твой приятель занят?! Он, паскуда, не первый год меня подсидеть пытается! Настырно через голову лезет!

— Никуда он не лезет… — отмахнулся рыжий гравёр. — Вам это всё кажется…

— Бегает за Президентом, хвостом навиливает! Лизоблюд поганый! Здесь под дурочка косит, а там привилегии себе выцыганивает. Надо Иволгину отгул? Пожалуйста! Помощника мимо штата оформить? Не вопрос! Выписать премию? Конечно, как самому незаменимому сотруднику! Кого журналистам показать? Нет, не опытного, грамотного специалиста с большим стажем… Укурка и выскочку Иволгина!

— Вот только не надо ерунду всякую собирать! Андрею эта слава и даром не сдалась! — рассердился Юрий. — Идите к себе и орите там сколько влезет! С вами, мать вашу, ни работы, ни отдыха, ни денег, ни личной жизни! Поневоле свихнёшься!

— Выбирай выражения! — окрысился начальник мастерской. — Думай, что и кому говоришь!

— Я правду говорю! — шрифтовик поднялся с пола, сжимая молоток.

— Смотри, договоришься. Вышвырну обоих без зарплаты!

— Да и подавитесь вы своими деньгами! — букворез с размаху кинул инструмент в стену.

От лица Семëныча отхлынула кровь, в осоловевших глазах мелькнул неподдельный испуг.

— Ты что творишь, имбецил простуженный?! — рявкнул он, медленно пятясь к двери. — Я сейчас психбригаду вызову!