Портрет на камне

— Это сюрприз для Семëныча, — художник понизил голос. — Сначала повадился тайком в бытовку шастать и в моих вещах копаться, теперь лазает в наш с Юркой холодильник и жрёт оттуда втихаря. Достал, сил никаких нет.

— Много сожрал? — заинтересовался Дед.

— То колбасу свистнет, то сыр, то молоко. У меня там кефир стоит. Хочу в кондом жидкого мыла плюхнуть, завязать и в бутылку засунуть. Побалую «крысу» деликатесом, пускай ни в чëм себе не отказывает.

— Андрей, он сперва проблюëтся, а потом догадается, чья это была затея, — сказал пожилой охранник. — Помни, что тебе с ним ещё работать.

— Надеюсь, подавится и в больничку хоть на денёк отъедет. Выходной охота, сил нет!

Порывшись в верхнем ящике стола, Скайуокер выдал художнику тëмно-синий блистер:

— Если помрëт ненароком, на суде я скажу, что не хотел становиться соучастником этого преступления. И глубоко опечален внезапной кончиной Семëныча… из-за твоей мыльной «кончины»!

— Я возьму всю вину на себя, — торжественно пообещал гравировщик. — Никита, ты наелся?

— Да!

— Отлично! Прокатимся с ветерком, куда тебе там было нужно…

— За Линию, — школьника вновь охватило волнение.

— В одном, Дед, ты прав: развеяться мне точно не помешает, — осклабился Андрей. — Если кто станет спрашивать, я поехал забирать ноутбук из ремонта. Вернусь не раньше шести.

Тепло распрощавшись с охранниками, художник повëл Никиту назад, ко вторым воротам кладбища.

На асфальтовом пятачке их поджидала серебристая «Ауди» с горбоносым водителем.

Пока школьник забирал из бытовки рюкзак, Андрей задорно плясал вокруг машины, напевая популярную композицию группы «Жуки» про «Властелина колец».

Так и не снискав аплодисментов за своё выступление, он плюхнулся на переднее сиденье и выставил локоть в окно.

Никита поëрзал, устраиваясь на заднем сиденье иномарки.

— Куда едем? — с лёгким южным акцентом спросил шофёр, выруливая из ворот кладбища.

— А слабо, Петрович, до Анапы подкинуть? — улыбнулся гравировщик.

— Деньги за бензин в две стороны плати. И ремень пристегни.

— Я закурю?

— Перебьëшься!

— Злой ты, — художник потянулся к магнитоле. — Тогда я петь буду. Никита, давай на два голоса?

Он поймал любимую радиоволну и выкрутил звук почти до максимума, горланя «Группу крови» «Кино».

Никита с удовольствием подпевал Виктору Цою и Андрею. Это помогало снять нервное напряжение.

Гравировщик исполнил несколько песен, показал средний палец водителю маршрутки, настырно лезущей вперёд «Ауди», и принялся травить старые анекдоты, чем окончательно допëк Петровича.

— Кури! — рявкнул он, сердито сжимая руль.

— Не хочу! — язвительным тоном выдал художник.

— Кури, тебе говорят!

— Ну, если ты настаиваешь… — Андрей быстро сунул в рот сигарету и смолк.

За окном промелькнул мост через железнодорожные пути, затем показались обшарпанные хрущëвские пятиэтажки, пустырь, какие-то коттеджи, и наконец машина выехала на большую поляну.

Впереди раскинулась красивая лесопарковая зона.

Разглядывая золотистый свет в макушках сосен, Андрей не сразу заметил высокое недостроенное здание слева от дороги.

Серая бетонная конструкция с тёмными провалами вместо окон и дверей, исчерченная граффити и похабными надписями, выглядела жалкой и уродливой.

Выйдя из машины, Никита полной грудью вдохнул свежий воздух.

— Во что ты меня втравил? — улыбаясь, поинтересовался гравёр.

— Сейчас увидишь. Мы почти на месте.

Школьник уверенно направился к «заброшке».

Андрей последовал за ним, ловко карабкаясь по бетонным блокам и полуразвалившимся лестницам.

Внутри здания царила полутьма и прохлада, по широким коридорам гуляло эхо.

Стараясь не споткнуться на обломках кирпичей, художник прошёл по всему шестому этажу следом за юным провожатым.

В торце дома оказалась просторная комната с тремя большими окнами.

Никита сел на подоконник, не зная, куда деть руки от волнения:

— Как тебе?

Андрей выглянул наружу. До самого горизонта простирался летний лес во всём его дивном великолепии.

— Шикарный вид… — сказал гравёр и с выражением процитировал Бунина:

Чем жарче день, тем сладостней в боруДышать сухим смолистым ароматом…

— Я не о том… — смутился Никита. — Вот… на стенах посмотри.

Художник бегло глянул на многочисленные цветные каракули. По выражению его лица подросток догадался, что представленные образцы стрит-арта Андрея не впечатлили.

— Совсем плохо?

— По правде говоря — да. Я так понял, это были твои муки творчества?

Никита покраснел:

— Мне очень нужна объективная критика…

Художник подошёл к серой надписи «Ты чего пялишься?», сделанной под картинкой с гадящей в лоток чёрной кошкой, которая повернула непропорционально большую голову к зрителю.

— Хорошо, начну с букв. Ты пытался дать объëм и глубину, но очевидно торопился и работал по наитию. Есть разные приёмы перевода двумерного изображения в трёхмерное, а здесь нарушены даже элементарные пропорции. Создание шрифтов — трудоёмкий процесс. Обычно я рисую буквы на бумаге, потом сканирую и дошлифовываю в «Фотошопе». Чертить вот так, наспех, из головы — это лень и дилетантство. Согласен?

— Да. Стиль Дайма считается одним из самых сложных, зато эффектный. Хотелось попробовать свои силы…

— Ты их явно не рассчитал. Кошку прокрашивал через трафарет и безобразно переломил контур шеи. Кажется, что кто-то свернул ей башку за очередное испражнение мимо лотка.

Молодой райтер не смог сдержать улыбку, потому что теперь, под другим углом, видел все те ошибки, на которые указывал гравёр.

— Ахроматическое цветовое сочетание становится выразительным не только благодаря силуэту, но и тщательной компановке линий, точек, пятен, работе с тенью. Где это всё? Ты не говоришь со мной через своё творчество, тогда какой в нём интерес?

— Самовыражение, — замявшись, ответил Никита. — Уход от обыденной жизни в искусство.

— Далеко ушёл? — беззлобно подначил Андрей.

— Делаю первые шаги…

— И очевидно, что не в том направлении. Баловство, а не искусство.

— Понимаешь… Со мной учится одна девчонка. У неё скоро день рождения, и я сказал пацанам, что подарю ей клёвое граффити — портрет на стене дома…

— Мощно, — улыбнулся художник. — В планах примитивизм или абстракция?

— Сейчас покажу, — Никита поднял с пола кусок фанеры и развернул изображением вверх. — Знаю, лицо совсем не айс… Подскажи, как исправить.

— Переполировать, взять качественный исходник и рубить по-новой, — отшутился Андрей. — Я всегда так поступаю, если на камне выходит лажа.

Школьник нервно стиснул лямку рюкзака:

— Ты говорил, что расписал сундук для священника. А сколько возьмёшь за такую работу? В смысле, за граффити-портрет…

— С чего ты решил, что я вообще за неё возьмусь?

— Ну, тебе же нужны деньги…

— Тут вопрос не в деньгах, а в принципах, — твёрдо пояснил художник. — Мужчина должен держать слово. Сказал — нарисуешь, пойди и сделай. Сам, своими руками.

— А если они растут из задницы?! — огорчëнно выкрикнул Никита. — Что тогда? Тупо обдрочить стену?!

— Научиться. Это совсем не сложно. Главное — желание и терпение.

Школьник понуро опустил голову:

— Хорошая краска стоит дорого, а я почти на мели. К тому же, мне толком негде практиковаться — каждый день сюда не намотаешься. От дома две пересадки и пешком почти двадцать минут топать. Я хочу научиться, но у кого? Местные сами рисуют от силы год, и вся их оценка — «норм» или «вроде, норм».

— Дай мне минуту подумать, — Андрей распечатал новую пачку сигарет и, закурив, отвернулся к окну.

Он делал глубокие затяжки, медленно выдыхая дым.

Швырнув на улицу окурок, гравëр жестом подозвал Никиту.

— Художник должен слушать свой внутренний голос, смотреть на мир не свысока, а изнутри, мысленным взором проникать в глубинную суть вещей. Каждая картина — частичка твоей души. Взгляни, как играет свет между сосновых веток. В природе всё гармонично, она даёт людям ответы на многие вопросы, но в повседневной жизни мы спешим и не замечаем её удивительной красоты. Этот миг никогда больше не повторится. Уже через минуту свет ляжет совсем по-другому. Чтобы сохранить его на картине, тонко передав настроение, требуются часы и годы вдумчивых наблюдений. Абсолютно неважно, в какой технике ты работаешь. Можно потратить долгие месяцы, накладывая один слой краски на другой, так и не получив желаемого результата, а можно начертить две линии и выплеснуть себя без остатка, — Андрей поднял кусок кирпича и экспрессивным движением царапнул им по стене. — Это танцующая пара. Он бережно держит партнëршу, любуясь её изяществом и грацией…

Никита перестал дышать. Школьник с восторгом глядел на тонкие линии, безо всяких подсказок понимая, какая обозначает мужчину с горделиво выпрямленной спиной, а какая — кокетливо изогнувшую ножку женщину, расслабленно откинувшуюся на руку партнёра.

— Перед гравировкой портрета я всегда стараюсь понять человека на фото, угадать его, — продолжил художник. — Новички не заморачиваются, едва получив заказ, сразу хватаются за копирку. Это неправильно и потом выливается в большой процент отказов от готовых памятников. Многие клиенты просто не узнают своих умерших родственников. Говорят, лицо похоже, но человек — другой. Не нужно пытаться бездумно срисовать то, что создала природа. С закрытым сердцем не войти в её храм. Чистый взгляд художника открывается через любовь к миру и людям, через уважение и сострадание. Когда почувствуешь внутри свет и необыкновенную лёгкость, это будет первый шаг к настоящему искусству.

Андрей весело подмигнул ловящему каждое его слово пареньку:

— Теперь перейдём от теории к практике. Если хочешь заработать на краску, приходи ко мне в мастерскую помощником гравёра. В свободное время можешь рисовать на бетонном заборе, что тянется по Старому кладбищу вдоль ручья. Этот вопрос я решу с Димоном. В одиночку к ручью лучше не соваться, поэтому отрядим тебе пару телохранителей — Робинзона и Пятницу. Заодно помогут нести баллончики, трафареты и прочую полезную в деле мелочëвку…

— Это те два могильных духа, что утром занимали у тебя деньги? — догадался Никита.

— Они самые. Как я уже говорил, мужики совершенно безобидные, хотя и выглядят устрашающе. Учитель из меня не ахти какой, но чем смогу — помогу. Во всяком случае, попытаюсь. Ну, что скажешь?

— Круто! — воспрянул духом Никита. — Только бы мама разрешила… Она у меня строгая. И ещё… Ты видел, как я рисую. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за моей жопорукости.

— А кто тебя к камню-то подпустит? — рассмеялся Андрей. — Начнёшь осваивать на компьютере азы графического дизайна и ретуши. Сейчас на пальцах объясню, как у нас всё устроено…

Из короткого рассказа портретиста Никита узнал, что в штате фирмы «Гравер-ВВ» числилось восемнадцать сотрудников.

Роберт Семёнович Баринов решал организационные вопросы, занимался снабжением, бухгалтерией, разбирался с претензиями от недовольных клиентов и конкурирующих фирм.

Кроме него в конторе трудилась приëмщица Алла оформлявшая заказы и типовые макеты по готовым шаблонам, а также выполнявшая простую ретушь фотографий для мастерской у третьих ворот.

Возле них находился склад фирмы и два подготовительных цеха: в одном резчики по камню выпиливали плиты требуемой формы, в другом — полировали надгробия.

Граверные работы по макетам Аллы выполняли мастер Василич, специализировавшийся на ручной и пескоструйной гравировке, станочник Максим, его ученик Тимур и молодой букворез Игорёк.

В соседнем помещении располагалась комната, облюбованная установщиками, которых возглавлял пожилой бригадир Алексей. Они монтировали готовые памятники на могилах.

На местной иерархической лестнице «третьи ворота» стояли в самом низу: рядом с ними кучковались землекопы, обходчики, дворники и кладбищенские бомжи.

Работать у вторых ворот считалось более престижным. Здесь были разнообразные фирмы, торгующие похоронными принадлежностями, гробами, венками, одеждой для усопших, офис транспортной компании, владеющей десятком катафалков, небольшая организация, занимавшаяся озеленением и уходом за могилами, а также цветочный развал.

Центральные ворота являлись символом кладбищенской элиты. Возле них находились часовня и здания, где сидела местная администрация.

Андрей работал не в своей бытовке, как изначально подумалось Никите, а в располагавшейся по-соседству граверной мастерской, носившей броское название художественный цех.

Портретист отвечал за сложный и нервный участок — индивидуальные оформительские решения.

Алла отдавала ему заполненные бланки заказов с подробно расписанными нюансами. Клиенты просили перед гравировкой заменить покойному на фото причёску, одежду, выражение лица, «омолодить», добавить какие-то сложные элементы на памятник или нарисовать целую картину.

Учитывая все запросы, Андрей делал эскизы, а его напарник Юрий разрабатывал шрифты. Мастера соединяли на компьютере эскизы, «паспорта», эпитафии в единые макеты и согласовывали их с клиентами.

Если работа устраивала заказчика, рисунок наносился на камень вручную, либо пескоструйным аппаратом, либо станком с ударной или лазерной головками.

Нередко клиенты изменяли пожелания, требуя что-то убрать, добавить, внести какие-то исправления. Тогда процесс согласования затягивался, а стоимость готового памятника возрастала.

Помимо прочего, Андрей брал в работу старые и некачественные фотографии, восстанавливая изображения или полностью перерисовывая портреты вручную, выезжал к могилам, чтобы отреставрировать испорченные временем или неправильным обращением рисунки на надгробиях.

Юрий вырубал буквы скарпелями, машинкой и ловко управлялся со станком. Ударная головка позволяла выгравировать портрет за три-пять часов, лазерная — за час, вручную Андрей успевал сделать один-два портрета в день. В сезон, с марта по ноябрь, от него требовалось сдать не меньше сорока готовых работ за месяц.

Контора была открыта с девяти утра до шести вечера, все дни, кроме воскресенья. «Художка» официально трудилась с восьми до восьми, с единственным выходным — в понедельник. Фактически Юрий подъезжал в гравëрку к семи утра, не редко задерживаясь у станка до девяти-десяти вечера.

Андрей вставал едва ли не с рассветом и прямо в бытовке делал самую трудоёмкую работу. Для эксклюзивных памятников он не пользовался готовыми картинками из интернета, предпочитая «фотошопной» ретуши эскизы выполненные самостоятельно, от руки. Для творчества ему нужен был покой и личное пространство.

Художник появлялся в мастерской около девяти утра, при необходимости общался с клиентами лично или по телефону.

После шести вечера, когда становилось поспокойнее, Андрей вновь брался за ретушь и макеты, заполнял сводные таблицы о проделанной работе, распечатывал отчёты для Семëныча и возвращался в бытовку ближе к ночи.

В сезон гравёры старались не брать выходных и отгулов, невзирая на изматывающий график. Мастера спасались от эмоционального выгорания и физической усталости долгими перекурами, литрами кофе и болтовнёй.

— Короче, суть работы ты уловил, а нюансы покажу на месте, — завершая рассказ, произнёс Андрей. — Если не испугался и готов этим заниматься.

— Я готов! — с жаром заверил Никита.

— Большой зарплаты не обещаю, но десятку, может даже пятнашку, за месяц для тебя выбью.

— Серьёзно? Так много?

— Нормально. Поваришься в нашем котле, узнаешь подводные камни. Я в шесть раз больше получаю, и то проскальзывает мыслишка, бросить это мёртвое царство и свалить в тёплые края.

— Я с мамой поговорю. Во сколько завтра приезжать?

— Да не спеши прощаться. Заскочим к Артуру за моим ноутбуком, потом докинем тебя до дома. Если всё путём, приползай в гравëрку к девяти утра, и вперёд — на подвиг и труд.

— А документы какие нужны?

— Не парься, — серые глаза художника загадочно блеснули. — Тут по-другому вопросы решаются.

— Не понял… Объясни.

Андрей улыбнулся, спрятав руки в карманы брюк и раскачиваясь на пятках:

— Нужному человеку я тебя показал и от него возражений не будет. Семёныч побухтит для порядка, но это всё — мелочи жизни.

— Он же, типа, твой начальник. Или как?

— У меня кругом начальники. Поменьше, средние и главные — одним киваешь, вторым в пояс кланяешься, перед третьими земные поклоны бьёшь. А надо ещё и работать успевать!

— Я окончательно запутался…

— Вавилон любит по кладбищу прошвырнуться, в каждую дыру нос засунуть, но большинство местных за людей не считает. Димон, по факту, владелец нашей фирмы, и решает, кому звездюли, кому пряники. Он же — совладелец «Витязя» и еще десятка разных контор. В тонкости не вникает, однако деньги считать умеет. Мы ему за сезон приносим хорошую прибыль, в несколько миллионов, поэтому иногда можем позволить себе всякие вольности без серьёзных последствий. А Семёныч… Пугалом поставлен, чтобы совсем не расслаблялись. Теперь понятнее стало?

Никита кивнул и улыбнулся своим мыслям. Парень чувствовал, что впереди его ждёт не только главное приключение лета, но и, возможно, самая яркая полоса в пока ещё короткой и непростой жизни.

Глава четвëртая

Вера Фёдоровна, некогда красивая, а теперь рано увядающая и безуспешно молодящаяся женщина, достигнув возраста Христа, как и многие её сверстницы, испытывала на себе тяготы этого кризисного, переломного в жизни периода.

Она никак не могла оправиться от потери мужа, часто вспоминала его, разговаривала с заключённой в траурную рамку фотографией.

Сегодня, пригласив в гости своего начальника Павла Афанасьевича, Вера впервые убрала портрет любимого в стол и теперь мучилась угрызениями совести.

Единственная близкая подруга Зоечка поддерживала по телефону, заверяя, что в этом нет ничего такого, со смерти Петеньки прошло уже полтора года, нельзя ставить на себе крест, дому нужен хозяин, а отбившемуся от рук Никитке строгий мужской догляд.

Монотонно кивая, Вера соглашалась с подругой, только скребущие на душе кошки никак не желали успокаиваться. Её тревогу подогревали опасения, что сын беззастенчиво врёт и, возможно, связался с дурной компанией.

Он — прежде тихий, «домашний» ребёнок — периодически стал пропадать по ночам, лазать в какие-то «заброшки», а на все вопросы отвечал скупо, неохотно.

Работа в смену и домашние хлопоты выматывали Веру до состояния выжатого лимона. Сил на разборки с Никитой почти не оставалось.

Он много сидел за компьютером, что-то рисовал, увлекался граффити и редко общался со сверстниками. После смерти отца мальчишка словно замкнулся в каком-то своём мирке, хамил, огрызался, игнорировал выданные на лето задания по литературе и всячески отлынивал от домашних обязанностей. Ему было лень помыть за собой тарелку, убраться в комнате, скосить во дворе траву.

«Всё сама… Никакой помощи…» — горько вздыхала Вера, мотаясь по коттеджу то с тряпкой, то с пылесосом.

Купленный Петром большой дом — некогда счастливое семейное гнездо — превратился для неё в пыточную камеру. Он забирал физические и моральные силы, а также львиную долю скромной зарплаты продавца-кассира.

Вера намеревалась продать опостылевшее «имение» и перебраться в город, но всякий раз откладывала поездку к риэлтору.

Дом по-прежнему незримой нитью связывал её с единственным любимым мужчиной — здесь оставались его вещи, его запах. Казалось, что Пётр, как обычно, задержался в больнице и вот-вот приедет…

Вера гнала прочь эти мысли, по ночам заливая подушку слезами.

Отношения с Павлом Афанасьевичем складывались сложно. Он был трижды в разводе, имел двоих детей от прежних жён, с которыми более не поддерживал никаких связей, кроме выплаты мизерных алиментов с официальной зарплаты.

Свои «левые» доходы директор супермаркета успешно скрывал, тратя исключительно на себя. Он любил дорогие костюмы, машины и вкусно покушать. Последнее оказалось тем крючком, на который Вера надеялась поймать этого жирного, привыкшего к сладкой жизни карася.

За столом Павел Афанасьевич охотно демонстрировал свою важность, рассуждал на серьёзные темы, попивая водочку и хрустя солёными домашними огурчиками.

Вера старалась всячески ублажить гостя, но в какой-то миг всё же осмелилась намекнуть, что через два месяца Никитке в школу, а значит, предстоят серьёзные траты. Павел Афанасьевич согласно кивнул, потянувшись за пирогом.

Пока гость жевал, буйное воображение Веры рисовало страшные картины: сын «забивает» на учёбу, «пролетает» с университетом, попадает в армию, там его морально калечат, превращая в тупого отморозка, который грабит прохожих, а дальше — суд, тюрьма и смерть в жестокой драке уголовников.

О зонах и зеках Вера имела очень смутные представления, но по рассказам всезнающей подруги типичный арестант являл из себя уродливого лысого мужика с железными зубами, наколками, вонючего и грубого, в мятой робе и с характерным блатным говорком.

«Это клеймо на всю жизнь… Нормальными оттуда не выходят», — размышляла Вера, страшась за судьбу Никитки и считая себя обязанной устроить его в университет всеми правдами и неправдами.

Она была готова пожертвовать своё тело любому мало-мальски состоятельному мужчине, лишь бы тот принудил парня взяться за ум и обеспечил его достойное будущее.

О личном счастье Вера уже не задумывалась. Она понимала, что в её жизнь никогда не ворвётся молодой импозантный красавец, не станет ухаживать, осыпая цветами и подарками, носить на руках и читать стихи под луной.

Кому нужна вдова «за тридцать» с подростком-«прицепом»? В таком положении, пузатый и лысеющий Павел Афанасьевич виделся последним подарком судьбы.

Вера отчаянно уцепилась за этот шанс, теша себя надеждой, что всё ещё наладится, будет у них семья. Лишь бы Никита не подвёл.

Он воспринимал потенциального отчима в штыки, демонстрируя инфантилизм вкупе с оголтелым подростковым максимализмом.

Вчерашний отъезд сына из дома Вера сочла весьма удачным стечением обстоятельств. Замкнутый и озлобленный парень, яростно защищая свою территорию, наверняка испортил бы Павлу Афанасьевичу и настроение, и аппетит.

— Нечего с ним сюсюкаться! Не маленький. Пятнадцать лет уже, вымахал лоб здоровенный на твою шею! — возмущалась Зоечка. — Понимать должен, что мать для него старается. Так и вырастают эгоистами, слова им не скажи! Из-за игр своих компьютерных совсем озверели. Ишь бесится он, дверями хлопает. Отключи на неделю интернет и денег не давай ни копейки. Увидишь, мигом станет шёлковым.

Верочка признавала правоту подруги, но не хотела идти на крайние меры и окончательно портить отношения с сыном.

— Поговорю ещё раз… Попробую убедить… Тяжко ему без отца… — падали в телефонную трубку полные горечи слова.

Около пяти вечера морально измученная и уставшая Вера, перемыв всю посуду после отбывшего восвояси гостя, наконец-то доползла до кресла и рухнула в него подстреленной птицей.

Через десять минут в дом вошёл Никита.

Женщина инстинктивно сжалась, готовясь увидеть хмурое лицо сына и выслушать колкие упрёки.

Школьник едва ли не бегом пронёсся по лестнице вверх. От его топота в коридоре у Веры заколотилось сердце. Когда раздался стук в дверь, женщина была уже в предобморочном состоянии.

— Мам! — зазвенел переполненный радостью голос. — Ты дома? Мам!

— Дома… Заходи.

Подросток перелетел через порог, как тропический тайфун, оглушающий и сметающий всë на своём пути:

— Нам надо срочно поговорить!

— Тише, не кричи… — она прижала ладонь ко лбу, морщась от источаемого сыном густого сигаретного амбре. — Ты что, курил?

— Нет!

— Хорошо. У меня очень болит голова. Может, завтра пообщаемся?

— Это срочно! — напомнил Никита. — Пожалуйста!

— Смартфон нашёлся?

— Нет. Совсем другая тема!

— Ну, слушаю, говори…

— Короче! Я тут подумал, что хочу подзаработать денег и к сентябрю купить новый. Ты как на такое смотришь?

— Куда тебя возьмут? Только листовки под дождём раздавать или на раскопки, весь день лопатой махать за пятьдесят рублей. Грыжу там заработаешь, а не смартфон.

— Я уже на кладбище договорился.

И без того бледная Вера стала белее снега:

— На каком кладбище? На Борихинском? И думать забудь! Ямы там с бомжами и пропитухами рыть, заразу всякую цеплять. Ты хоть соображай иногда, прежде чем глупость сморозить.

— Я в мастерской договорился. У них вакансия — помощник гравёра.

— Это которые на памятниках портреты рисуют?

— Да!

Вера мученически подняла взгляд к потолку:

— Эти плиты знаешь сколько весят? А стоят? Ты даже представления не имеешь, что с ними делать. Пару дней поковыряешься, испортишь мрамор, а мне потом за него платить. Оставь свои глупые идеи, лучше книги читай, что по программе задали…