Моя до последнего вздоха

Едва касаюсь его руки, как мышцы подо мной тотчас напрягаются. Ладонь вспотела и горит адским пламенем. От прикосновения по телу разбегается электрический разряд. Кажется, словно все могло бы быть так с самого начала.

Если бы он не был уже вторым монстром в моей жизни... Лея, да что с тобой. Помни, помни, что парочку его плюсов всегда будут перекрывать сотни минусов.

Подношу ручку к его запястью и начинаю выводить фамилии — медленно, буква за буквой.

С каждым знаком страх во мне меняет форму. Он больше не парализует меня так, как секунду назад. Теперь он превращается в неутолимую жажду. Жажду мести.

Есть поступки, которые нельзя просто так простить и оставить позади, как неудавшуюся первую влюблённость в детском саду.

Есть раны, которые нельзя залечить простым «извини». Они гниют изнутри, пробираясь все глубже, к самому сердцу. И они будут гнить до тех пор, пока живы эти люди.

Вот что он имел в виду. Суть не в самом убийстве, а в человеке, который должен стать жертвой. Может ли человек действительно заслуживать смерть? И где тот суд, что будет выносить столь жестокий приговор?

Может, суда и нет, но его предводитель явно сейчас стоит передо мной.

Ручка едва не выскальзывает из влажной ладони, но я продолжаю вести корявую линию.

Впервые в моей жизни эти имена предстанут не только передо мной, той, что стала жертвой безвольной игры.

У меня не было выбора.

Так пусть его не будет и у них.

С этими мыслями я довела последнюю букву фамилии своего насильника.

Черный символы, вбитые в загорелую кожу, словно пожизненные татуировки, теперь принадлежат не мне.

Люди, которые сломали меня.

Мои палачи.

Теперь они принадлежат ему. Человеку, чей негласный приговор всегда — ВИНОВЕН!

Не успеваю я отложить ручку, как его рука смыкается на моем горле.

Мир схлопывается в одну черную точку приближающихся зрачков.

Стальная хватка перекрывает кислород. Пульс из горла перемещается в уши, а затем возвращается, в панике пробегая марафон по моему телу.

Стул с грохотом валится назад, когда он рывком вздергивает меня вверх. Я хватаюсь за его запястье в поисках последних капель кислорода. Книга сползает с моих колен и с сухим шелестом падает на пол.

Он наклоняется к моему уху. По спине пробегает дрожь от его горячего дыхания и запаха. Уже знакомого запаха бергамота.

— Отныне я стану твоим кислородом. — Хватка на шее усиливается до жжения в глазах. — И только я буду решать, позволено тебе дышать сегодня... или нет.

Он резко ослабляет давление, но лишь для того, чтобы развернуть меня и вжать грудью в книжный стеллаж. Холодная древесина впивается в ребра, в нос бьет запах пыли и старой бумаги. Я судорожно втягиваю воздух, почти захлебываясь им, пока в голове всё еще кружатся цветные пятна.

Не давая мне и секунды на передышку, он заламывает мои руки за спину. Плечо прошивает резкая боль. Я пытаюсь дернуться, но он прижимается всем телом, лишая возможности даже на незначительное движение.

Запястья разрезает грубая колющаяся ткань. Краем глаза я замечаю толстую бечевку, которой еще недавно были перевязаны новые книги. А теперь она проверяет на прочность мои руки.

— Не дергайся.

Я замираю, чувствуя, как его пальцы скользят по моим предплечьям, проверяя узлы. А когда понимаю, что руки мне больше не подчиняются, он наклоняется ближе и проводит языком по мочке уха. Внизу живота вспыхивает странная тянущая боль, откликающаяся на его прикосновения.

Влажные следы тянутся дорожкой по чувствительной зоне хряща, проверяя мою возбудимость на прочность. Я сжимаю зубы, чтобы не выдать слабости, но дыхание уже сбивается, грудная клетка вздымается чаще, и предательский стон протяжно вырывается наружу.

Я пытаюсь повернуться, но его ладонь с силой надавливает на мою голову, прижимая щекой к холодной деревянной поверхности.

— Отпусти меня, больной ты ублюдок.

— Не могу, детка. — Зубы смыкаются на мочке, сдавливая до боли, до искр перед глазами. Серебристая сережка ударяется о его зубы выстраивая преграду на пути к мягкому месту. Металл впивается в кожу изнутри и скользит горьким привкусом по его языку. Мне хочется снять ее, пока он не вырвал ее вместе с кусочком уха. — Я джентльмен и должен отдать долг прекрасной даме.

— С каких это пор ты столь красноречив? Стоп. Какой долг?

Несколько секунд спустя перед глазами появляется фотография из галереи его личного телефона. Рука, вся забрызганная белой вязкой жидкостью, поверх которой, как ни в чем не бывало, лежит разбухший от удовольствия член.

— Не узнаешь, малышка?

Что я должна узнать? Если это его детородное приспособление — он может гордиться своими размерами. Только вот я не обязана запоминать все, что попадает мне в рот.

Чёрт. Он еще больший псих, чем я думала. Фотографировать свои причиндалы после секса с девушкой. Надеюсь, ей хотя бы понравилось представление, раз она согласилась на такую фотосессию.

Я прищуриваюсь, но все еще никак не могу сосредоточиться. Мочка уха опухла от чрезмерных посасываний и укусов. Жжение доходит уже до самой шеи.

Подождите. Это моя рука. Точно моя. Яркое розово-коричневое пятно ожога в форме пламени красуется в самом центре фотографии.

— Ты...

— Ты доставила мне столько удовольствия. Настала моя очередь. Не люблю долго оставаться в должниках.

Он запинается, проводя носом по тыльной стороне шеи. Возбуждение внизу вновь собирается в один большой болезненный комок и требует немедленной разрядки. Я невольно выгибаюсь, предоставляя ему больше пространства для творчества, но движение неожиданно прерывается.

Не знаю, почему меня это так расстраивает. Я не хочу этого, но тело словно сопротивляется не тому человеку. Оно встает на его сторону, покидая скептический разум собственной хозяйки.

— Закрой глаза, огонек, — шепот растекается мурашками по коже.

— Я...

— Просто закрой эти чертовы глаза. И не открывай, пока я не позволю.

От того, что я перестаю видеть пространство вокруг, легче не становится. Я все еще слышу его одержимое дыхание, чувствую возбужденные прикосновения, и этот проклятый запах бергамота.

Горячее дыхание проникает сквозь покров на шее, достигая артерий. Влажный след скользит по коже, оставляя за собой маленькие ледяные испарины. Я вздрагиваю от неожиданности, будто он проводит по мне раскаленным лезвием.

Не в силах сопротивляться, я откидываю голову назад.

Большая ошибка.

Он впивается зубами в чувствительное место у основания шеи. Я вскрикиваю, тело выгибается от боли, которая тут же переплетается с возбуждением.

От шеи к груди прокладывает тропинку тоненькая горячая субстанция. Кровь. Я чувствую ее раньше, чем успеваю осознать.

Я пытаюсь отстраниться, но его хватка только усиливается. Пальцы впиваются в мои бедра, фиксируя на месте. Он наклоняется ниже, и я чувствую, как его зубы смыкаются на ткани пуловера, оттягивая ее в сторону. Воздух касается оголенной ключицы, и в ту же секунду его язык встречается с соленым потом моей кожи.

Почему я не могу просто исчезнуть? Почему мое тело не слушается приказов разума? Каждое его прикосновение — как удар тока, парализующий волю.

Рука поднимается вверх, и пальцы тут же находят злосчастный шрам. Он проводит по нему подушечкой большого пальца так медленно, что у меня перехватывает дыхание.

— Тебе так идет мой шрам, огонек.

Слезы наворачиваются на глазах. Я моргаю, но горячие дорожки уже текут по щекам, капают на губы, а после смешиваются с кровью на шее.

Но почему? Почему тело так реагирует на его прикосновения? Я хочу, но просто не могу сопротивляться ему. Ненавижу себя за то, что не могу остановить дрожь, пробегающую по телу от одного его прикосновения.

Я хочу сопротивляться. Боже, я должна сопротивляться! Но каждый раз, вновь и вновь, что-то меня останавливает.

— Эмили Бронте, значит, — говорит он, монотонно перебирая выбивающиеся пряди волос. — Трагическая история разрушительной любви. Прочти для меня.

Я пытаюсь открыть рот и сказать хотя бы что-то, чтобы защитить себя от предстоящего падения, но слова словно застревают в горле. Вместо членораздельных звуков получается только хриплое дыхание.

— Читай, Лея, — рычит он.

— «Предательство и насилие — это копья, заостренные с обоих концов — голос дрожит, срываясь на шепот. — Того, кто пускает их в дело, они ранят больней, чем его противника».

Его губы снова прижимаются к моей шее. Он целует место укуса, и я чувствую, как его язык собирает капельки крови.

— «Помнишь, как мы представляли себе рай?» — продолжаю я, и слезы текут еще сильнее. — «Помню, как ты его представляла». — «А ты как его представлял?» — «С тобой. В любом месте, в любое время лишь бы с тобой».

Строчки, которые я выучила наизусть для своей будущей и единственной настоящей любви. А теперь... теперь они звучат для человека, знающего о рае только по слухам в аду.

Рука скользит по моему бедру, поднимая юбку. Ткань ползет вверх, обнажая кожу. Прохладный воздух касается незащищенной кожи ног.

Пальцы смыкаются на бедре. Я вздрагиваю. Дергаюсь. Пытаюсь отстраниться, но он только сильнее прижимается сзади, и я чувствую его возбуждение. Твердая плоть упирается в обнаженное бедро, желая вырваться на свободу.

— Не стоит этого делать, огонек, — рычит он мне в ухо. — Если хочешь получить удовольствие, а не пулю в висок.

Я замираю.

Снова.

Рядом с ним я каждый раз рискую быть убитой. Стоит ли учесть тот факт, что после трех предупреждений я все еще жива, или все же лучше не испытывать судьбу.

Он проводит пальцами по моей нижней губе, и когда я уже собираюсь продолжить свой слепой монолог, входит внутрь сразу двумя пальцами. На языке раскрывается вкус соли с медью.

Он начинает двигать ими медленно, ритмично, имитируя то, что мы уже проходили. Я пытаюсь не подавиться, дышать через нос, но каждое движение его пальцев вглубь отправляет новую волну дрожи по всему телу.

Глаза слезятся от глубокого вторжения. Мне приходится задерживать дыхание, чтобы не вызвать рвотный рефлекс, когда шершавые подушечки проходятся по гландам.

Пальцы медленно выходят и опускаются вниз.

Я с облегчением выдыхаю, и набрав полную грудь воздуха, продолжаю читать.

— «Если всё прочее сгинет, а он останется — я ещё не исчезну из бытия если же всё прочее сгинет, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое».

Вторая рука бесцеремонно проникает под юбку и цепляется за край трусиков. Тянет на себя. Я стискиваю зубы от режущей боли в самом уязвимом месте.

Под натяжением ткань трещит, хлопает, а затем рвется на две части и падает вниз.

Холодный воздух касается самого сокровенного места. А затем его пальцы, влажные от моей слюны, скользят по клитору. Я вздрагиваю так сильно, что едва не проваливаюсь в обморок.

— «и я уже не буду больше её частью», — заканчиваю фразу с вырывающимся стоном.

— Ты такая мокрая. Хорошая девочка. Давай, покажи мне, как сильно ты меня хочешь.

Клитор то и дело проскальзывает между его пальцев, и каждый раз внутри меня нарастает все больше возбуждения и сопротивления, которые никак не могут вытеснить друг друга.

Смешанные чувства вызывают невероятный прилив адреналина. Чего-то опасного, запретного, неправильного и в то же время очень желанного.

Я кусаю губу, пытаясь сдержать стоны, но они вырываются сами собой, смешиваясь со слезами и сбившимся дыханием.

— Ты прекрасна, — шепчет он. — Так прекрасна. И только моя. Больше ни один ублюдок не посмеет прикоснуться к тебе. А если такое произойдет, я тебе обещаю, он умрет самой страшной смертью.

— «Будь со мной всегда — прими любую форму — сведи меня с ума!» — голос срывается, но я продолжаю, заставляя себя читать, хватаясь за слова как за спасательный круг. — «Только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу найти тебя!» — Я сглатываю, и он входит в меня. — О Боже! — вскрикиваю я. Звук разносится по пустой библиотеке, отражаясь от высоких потолков. — «Я не могу жить без своей жизни! Я не могу жить без своей души!»

Пальцы выходят и тут же снова входят в меня, отправляя новые электрические разряды по обнаженной коже. Моё тело сжимается вокруг них, принимая вторжение и, по всей видимости, объявляя о поражении. Большой шероховатый палец монотонно водит по клитору, разрушая меня и вновь собирая по кусочкам.

Я поддаюсь соблазну и сама насаживаюсь на его пальцы, меняя ритм на более быстрый. Ладонь сталкивается с моей киской, издавая шлепающий звук. Он так глубоко, что разум перестаёт быть моим. Он больше не видит преград, опасности, только искреннее наслаждение, которое мне никак не удается скрыть.

— Да, малышка. Не стоит сопротивляться тому, что больше всего хочешь получить. Откройся для меня.

Его пальцы входят глубже и попадают в ту самую точку, в которой все эти годы скапливалось скрытое удовольствие.

Я уже ничего не соображаю.

Не понимаю.

Не знаю.

Есть только он, его пальцы, его дыхание у моего уха, его голос, вплетающийся в хаос моих мыслей, и это чувство, которое нарастает внутри меня, заполняя каждую клеточку.

Мне не должно быть так хорошо.

Я знаю это. Понимаю.

Но мое тело предает меня. Оно откликается на каждое его движение, изгибается навстречу, ищет большего. Страх, смешавшийся с адреналином, перерастает в возбуждение и оседает плотным камнем внизу живота. Я чувствую, как приближается конец. Как напряжение нарастает. Как мышцы сжимаются вокруг его пальцев.

Я почти там.

Почти.

И

Он останавливается.

Вынимает руку, и я чувствую пустоту. Физическую, осязаемую пустоту, которая заполняет меня изнутри, на месте, где только что была его рука.

Тело содрогается от неудовлетворенного возбуждения. Ноги подкашиваются, и я падаю, ударяясь о твердый деревянный пол коленями.

И снова я стою перед ним на коленях.

Снова он победил.

Я жадно выдыхаю воздух, пытаясь вернуть себе контроль над телом, который он у меня так бестактно отнял.

— «Из чего бы ни были сотворены наши души его душа и моя — одно», — заканчиваю я последнюю всплывающую в памяти фразу.

Дрожащей рукой убираю со лба мокрые растрёпанные волосы и поднимаю глаза навстречу монстру.

Никого.

Библиотека пуста.

Только я, стоя на коленях со связанными руками, с разорванными трусиками и пульсирующим между ног возбуждением, которое так и не нашло выхода.

Глава 11. Коллекционер.

— Гарет, — голос звучит чужим, вибрируя от остаточного возбуждения, которое я тщетно пытаюсь загнать вглубь себя. — Я выслал тебе на почту имена. Мне необходима любая информация, которую ты только сможешь добыть.

Желваки на скулах перекатываются, стоит только всплыть перед глазами испуганное, мокрое от слез лицо.

— Принято, Нейт, — в трубке слышится шорох одеяла и тяжелый, сонный выдох Гарета. — Наше новое задание?

— Нет. С этим дерьмом я разберусь лично.

— Понял.

Звонок обрывается. На территорию кампуса опускается стерильная тишина, которую лишь изредка нарушает свист нарастающего ветра. В воздухе пахнет озоном и грядущей грозой.

Я ценю Гарета. В нашем мире человек, который не задает вопросов и просто делает свою работу, стоит целого состояния.

Оборачиваюсь. Стеклянные стены библиотеки всё еще сочатся тусклым янтарным светом. Там, в этом золотистом полумраке, остался её запах и эхо сбитого дыхания.

Воздух медленно заполняет легкие до краев, а затем с тихим свистом выходит наружу.

Она чертовски горяча, когда стонет в моих объятиях, насаживаясь, как послушный зверек, на мои пальцы. Непокорная. Сломленная. Идеальная.

Совсем скоро я буду владеть ей целиком. Но сначала нужно выжечь сорняки, которые возомнили, что имеют на неё право.

Опускаюсь на скамью под старым кленом, выуживаю телефон и открываю базу студентов, которую «позаимствовал» после последней лекции.

Пальцы сводит судорогой от отвращения, когда я набираю текст от её имени:«Ты, кажется, хотел встретиться. Приходи в полночь в университет, если не передумал. Лея».

Я смотрю на экран, представляя, как этот ублюдок самодовольно ухмыляется, думая, что она сдалась. Что она добровольно выбрала его. Ярость застилает глаза кровавой завесой.

Смартфон вибрирует почти мгновенно.«Уже в пути. Знал, что ты передумаешь. Мы отлично повеселимся, детка. Эрик».

— О да, — шепчу я в пустоту, и уголок губ дергается в хищном оскале. — Ты даже не представляешь, насколько.

Прячу телефон в карман и бесшумной тенью направляюсь к главному входу. Сегодня стены этого университета станут свидетелями того, как я защищаю свою собственность.

Морнингсайд-Хайтс встречает меня пронизывающим холодом. Внутри тихо и темно. Лунный свет льется сквозь высокие окна и режет пол на бледные прямоугольники.

Я стою в тени, за одной из колонн, и жду. Жду, пока справедливость восторжествует.

Ровно в полночь дверь открывается.

Эрик входит медленно, настороженно озираясь по сторонам. Легкая куртка распахнута, под ней голая грудь, словно он собрался не на свидание, а на выбор проститутки на сегодняшнюю ночь.

— Лея? — его голос прокатывается по пустому холлу и возвращается ко мне глухим эхом. — Ну же, детка. Ты и так заставила меня долго ждать.

Я не отвечаю. Только скольжу глубже в тень, надевая перчатки. Полезная привычка: не оставлять после себя ничего лишнего.

Он срывает куртку с плеч и небрежно бросает ее на пол. Потом делает несколько шагов в центр холла, расправляет руки и крутится на месте, как самодовольный идиот, уверенный, что мир создан для него.

— Так ты хочешь поиграть в прятки, — тянет он, уже откровенно наслаждаясь собой. — Ну что ж, я иду тебя искать, и как только найду, тебе будет так хорошо, как никогда раньше.

Я выхожу из тени.

Лунный свет касается моей фигуры, но лица он не видит. Капюшон низко надвинут, маска закрывает кожу. Для него я лишь силуэт. С другой стороны какая разница? Мертвые не рассказывают сказки.

Эрик замирает. С его лица, наконец, сползает уродская самодовольная ухмылка.

— Ей будет хорошо только со мной. А ты, маленький ублюдок, зашел на чужую территорию.

Он отступает на шаг, всматривается в меня, будто надеется узнать по голосу или по росту. Напрасно.

— Кто ты? — голос теряет уверенность, но он быстро берет себя в руки. — Хотя какая, к черту, разница?

— Эрик Стайлз, — произношу я и останавливаюсь ровно там, где он начинает чувствовать себя неуютно. — Сын сенатора Дона Стайлза. Любимчик семьи. Получаешь все, что захочешь, ведь связи и деньги отца могут решить любую проблему. Привычка брать все без спроса у тебя явно наследственная.

— Следи за языком.

Я склоняю голову, будто и правда обдумываю его просьбу.

— Ах да, извини. Ты получаешь все, кроме Леи. Девчонка, которая отшила тебя на глазах всего кампуса, заслуживает куда больше уважения, чем сынок сенатора.

— Да я завтра же уложу ее на этот стол, — он тычет пальцем в длинную деревянную столешницу у лестницы. — Прямо на виду у всех. Я доставлю ей столько удовольствия, что она еще будет умолять меня не останавливаться.

Мои пальцы сами сжимаются в кулаки. Костяшки хрустят, ощущая над собой натянутую кожу.

— Эта простушка — всего лишь еще одна красивая кукла, — он проводит рукой по воздуху, словно уже примеряет на себя право распоряжаться ею. — Она просто еще не поняла, какое ей выпало счастье. Какая честь — стать новым домом для моего члена.

Я медленно выдыхаю, заставляя себя не броситься на него сразу.

— Видимо, продуктивного диалога у нас все же не выйдет, — наклоняю голову и делаю еще один шаг вперед. — Что ж, Лея, я пытался.

Эрик резко отступает, а потом срывается с места и мчится к лестнице, перепрыгивая через две ступени.

— Беги, — бросаю ему в спину и начинаю подниматься следом. — Ты все равно уже покойник.

Шаги то и дело останавливаются, потом снова ускоряются и снова тормозят. В темноте он заплутал в коридорах, где не каждый вход подразумевает выход.

Я знаю это здание наизусть. Каждый поворот, каждую трещину в стене, каждый скрип дерева под ногами. Сотни ночей я провел в этих коридорах, чтобы сейчас они работали на меня.

Эрик снова забегает в тупик. Он бьется в запертую дверь, мат срывается с его губ и эхом разносится по второму этажу. Разве его не учили в погоне за свою жизнь вести себя тихо?

Парень порывается выбежать из тупика, но я уже перекрываю ему единственный путь к спасению.

В темноте его глаза блестят влажным, животным страхом. Он пятится, пока спина не врезается в стену. Дальше бежать некуда.

— Пожалуйста… — выдыхает он сквозь дрожащий голос. — Я не знал. Не знал, что она твоя.

— Теперь знаешь.

Достаю из кармана свернутую веревку и начинаю медленно ее разматывать. Петля скользит по ладони, метр за метром, и каждое движение растягивает его страх еще сильнее.

Эрик дергается и пытается прорваться мимо меня, но я хватаю его за ворот и швыряю обратно в стену. Его затылок глухо ударяется о кирпич, из груди вырывается хрип.

Не давая ему опомниться, накидываю петлю ему на шею и рывком затягиваю узел.

Он падает, цепляется за веревку обеими руками, судорожно пытаясь ослабить хватку, но узел уже впивается в горло намертво.

— Не надо… — из него вырывается сиплый, рваный шепот. — Пожалуйста… не надо…

Я молчу.

Просто смотрю на него сверху вниз.

В его глазах больше нет наглости. Только страх.

Рывок — и Эрик, потеряв равновесие, с глухим стуком впечатывается лопатками в паркет. Петля натягивается, впиваясь в его кадык, и он заходится в беззвучном кашле, выгибаясь всем телом.

Теперь он напоминает выброшенную на берег рыбу: пальцы судорожно скребут кожу под веревкой, пытаясь отвоевать хотя бы глоток кислорода. Лицо наливается дурной багровой кровью, вены на лбу вздуваются, как змеи, готовые в любой момент лопнуть.

Я перехватываю конец веревки поудобнее, наматывая ее на кулак, и просто иду вперед, волоча его за собой. Эрик даже не пытается подняться, сейчас его главная забота — это не дать себе задохнуться раньше времени.

Как только мы подходим к лестнице, тяжесть тела за спиной резко ослабевает. На первой же ступеньке он запинается и уже катится следом за мной, считая позвоночником каждый выступ.

Глухие удары чередуются с его хриплым свистом. Он больше не кричит. Места для крика в его пережатой глотке не осталось.

— Мир — опасное место для таких самоуверенных ублюдков, как ты, — я чеканю каждое слово, не удостаивая его взглядом. — Никогда не переходи дорогу тому, кто знает слишком много способов мучительной смерти.

На первом этаже, в холле, я торможу у стены, где краска пошла трещинами, и нажимаю на скрытый выступ. Старый механизм отзывается утробным скрежетом. Где-то в вышине, под самым потолком, вздрагивают цепи, и массивная чугунная люстра начинает свой медленный, торжественный спуск.

Эрик пытается подняться, опираясь на локти, но я дергаю за «поводок». Узел затягивается еще плотнее. Парень снова падает, выбивая из легких последние остатки воздуха.

— Теперь ты понимаешь, что чувствовала Лея после твоей выходки. Она точно так же захлебывалась собственным воздухом, пока ты наслаждался очередной, как ты выразился, куклой.

Его глаза, расширенные до предела, мечутся между мной, железными ошметками механизма и нависшей над ним люстрой.

— Завораживает, правда? — я склоняю голову, наблюдая за тем, как его паника становится почти осязаемой. — Ты ведь не думал, что кто-то полезет на такую высоту со стремянкой, чтобы просто смахнуть пыль?

Он разевает рот, но вместо слов из горла вырывается только захлебывающееся бульканье.

Пока он бьется в агонии, пытаясь не провалиться в темноту, я достаю хирургический ампутационный нож. Холодная сталь ложится в руку как влитая. Я наступаю тяжелым ботинком на его предплечье, вжимая кость в пол.

Всего пары ударов хватает, чтобы одна из его кистей была отделена от общей плоти.

Горячая, почти черная кровь толчком бьет на паркет. Эрик выгибается дугой, его рот широко открыт в немом крике, который задыхается в петле.

Я бесконечно могу смотреть на страдание людей, которые посмели прикоснуться к самому ценному экспонату моей коллекции.

— Это за ее страх, — я вытираю окровавленное лезвие о его джинсы. — Лее было больно. Теперь твоя очередь почувствовать, каково это — терять себя по частям.

Наматываю свободный край веревки на кованый рожок люстры и запускаю механизм. Цепи натягиваются с лязгом, и люстра медленно устремляется на свое место.

Веревка натягивается. Эрик отрывается от пола. Здоровой рукой он вцепляется в веревку, пытаясь оттянуть ее от горла, но пальцы скользят по влажному ворсу. Силы вытекают из него вместе с кровью, которая мерными, тяжелыми каплями срывается с обрубка запястья, выстукивая по полу его последний ритм.