Моя до последнего вздоха

Я долго не решаюсь снова развернуть записку. Но взгляд все равно цепляется за нее, как язык за больной зуб. Медленно, почти незаметно, я расправляю бумагу под тетрадью, прикрывая ее ладонью.

Прочитав ее один раз с утра, я уже выучила слова наизусть.

«Ты наслаждалась моей спермой, а я — твоей кровью. Знаешь, ранее это могло бы сойти за обряд к нерушимому союзу. Отныне больше никто, кроме меня, к тебе не прикоснется. Ты принадлежишь мне, огонёк. Только мне».

«Не пытайся спрятаться от меня. Где бы ты ни была, я все равно тебя найду».

Надпись отзывается в голове его хриплым низким басом, отчего по рукам и спине наперегонки бегут мурашки. Вскоре холод пронзает все тело насквозь. Я вздрагиваю и крепче вжимаюсь локтем в край парты.

Огонек.

Трудно было не догадаться, что он имеет в виду. Хаотичный ожог выглядывает из-под рукава темным росчерком на коже.

Все, кто когда-либо видел его, говорили, что на моем запястье зажигается огонек, такой же яркий и жизнерадостный как и я. Раньше я всегда считала это милым и привлекательным, но он смог опошлить даже такое душевное воспоминание.

Меня мутит даже от одной мысли, как легко он пробрался в мое пространство, в мою голову. Как будто комната, мои вещи и даже кожа больше мне не принадлежат.

Я закрываю глаза ладонями и беззвучно опускаюсь на парту. Внутри всё гудит, будто череп сейчас действительно треснет от непрерывного потока мыслей.

Почему-то у меня такое чувство, что я всю жизнь буду в бегах. Надо было сразу ехать домой, на родину, но нет же, я так сильно рвалась закончить университет, и что теперь?

Если раньше за мной охотился один ненормальный, то теперь их уже двое.

Звон в ушах отдается уже не усталостью, а спасительным звонком.

Я так благодарна этому звонку. Еще бы пару минут, и я бы точно спятила.

Поднимаюсь, хватаю сумку и выхожу из кабинета, когда кто-то налетает на меня сбоку. Я едва успеваю удержать равновесие и ловлю черноволосую девушку за плечи.

— Николь, осторожнее, — я удерживаю ее, пока она спотыкается на своих каблуках. — Когда-нибудь ты на них все-таки убьешься.

Николь выпрямляется, хмурится и отступает на шаг, поправляя сумку на плече.

— Но ведь я не упала, — бурчит она, обиженно поджимая нижнюю губу. — И вообще, у меня новость, а ты сразу со своими нравоучениями.

— Хорошо. Что за новость? — Быстрым шагом направляюсь в сторону выхода, чтобы у нее не было возможности задержать меня. — Только быстро, у меня смена в библиотеке. Помнишь?

— Помню, помню, — Николь торопливо идет рядом, цокая каблуками так, будто каждый шаг дается ей через боль. — Просто постой уже хоть секунду.

Я останавливаюсь на крыльце, поджимая губы. Ветер цепляет волосы, бросает их мне в лицо, и я машинально убираю их за ухо, пока Николь догоняет меня почти вприпрыжку.

— В общем, — Николь пытается отдышаться и упирается ладонями в колени. Щеки у нее горят, а черный выбившийся локон липнет к виску. — Сара сказала, что Эрик на этих выходных устраивает вечеринку.

— Нет, — я обрываю ее на полуслове.

Николь выпрямляется и смотрит на меня с возмущением.

— Я еще ничего не

— Мне уже достаточно, — я качаю головой и перехватываю ремень сумки. — На любое твое предложение о вечеринке ответ один — нет. Ты же сама это прекрасно знаешь.

Она складывает руки на груди и снова надувает губы, как обиженный ребенок.

— Вообще-то я собиралась сказать не про вечеринку, а про другое.

Я прищуриваюсь, уже понимая, к чему она ведет. И мне это не нравится.

Николь делает шаг ближе и почти шепчет:

— Сара сказала, что на вечеринке Эрик хочет предложить тебе встречаться. Ты вообще видела его? Он такой горячий. И, между прочим, сын одного из сенаторов штата Нью-Йорк.

— Поддерживаю, — вдруг раздается мужской голос за нашими спинами.

Я резко оборачиваюсь.

Эрик стоит всего в нескольких шагах от нас, руки в карманах, на губах самодовольная ухмылка. Его появление раздражает меня еще до того, как он успевает открыть рот.

Николь застывает, а потом неловко машет ладонью.

— О, привет. Мы тут

— Нет, — Эрик качает головой и переводит взгляд на меня. — Не утруждайся. Я все слышал.

Он проходит между нами так уверенно, будто мы сами пригласили его присоединиться к нашему разговору.

— Если уж шепчетесь, — его взгляд скользит по Николь, потом возвращается ко мне, — то хотя бы не у главного входа. Тут постоянно толпятся студенты.

— Учтем, — отвечаю я и делаю шаг вниз по лестнице.

Но в следующую секунду его рука ложится мне на талию.

Я замираю.

Эрик разворачивает меня к себе, и его пальцы сильнее, чем нужно, сжимают фланелевую рубашку, не давая мне сдвинуться с места.

— Ты чего такая холодная? — он наклоняет голову, сокращая расстояние между нами. — От моего предложения не отказываются.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, но он даже не двигается.

Бедная девочка, пережившая уже однажды нечто подобное, бьется изо всех сил у меня в груди, пытаясь вырваться наружу и в слезах сбежать из этого кошмара.

Одна за другой мышцы сжимаются, сокращая дистанцию между мной и новым приступом паники.

Для таких людей я всего лишь пустая игрушка. Им никогда не буду интересна Я как человек, как личность — только Я, которой можно воспользоваться ради удовлетворения собственного удовольствия.

— Может, я еще смогу тебя убедить, — его голос становится ближе.

Я отступаю назад, но тут же врезаюсь спиной в перила лестницы.

Эрик наклоняется еще ближе.

Сжимаю зубы и пытаюсь отвернуться, но он ловит меня быстрее.

Его губы врезаются в мои.

Со всей силой я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаюсь оттолкнуть, сдвинуть хотя бы на дюйм, но он будто врос в бетон.

Я не размыкаю губ. Мне кажется, если открою рот, меня вывернет.

Его ладонь скользит к моему затылку и жестко фиксирует голову. Он не дает мне отстраниться и не оставляет даже жалкой возможности вдохнуть свободно.

Внутри все срывается в крик.

Нет

Нет.

Нет!

Меня мутит от ужаса. Лестница больше не стоит устойчиво, она буквально плывет перед глазами.

Паника впивается в ребра и сжимает их изнутри.

Воздух исчезает.

Я пытаюсь вдохнуть, но грудь не раскрывается. Будто чья-то невидимая рука сдавливает мне горло и медленно, с удовольствием наблюдает, как я задыхаюсь. Сердце колотится где-то в шее, в висках, под кожей. Где угодно, только не на своем законном месте.

Еще секунда — и я просто сломаюсь.

Я резко выворачиваюсь, бьюсь бедром о перила и из последних сил толкаю Эрика в грудь.

На этот раз он отступает.

Вероятно, от неожиданности.

Я тут же теряю равновесие, подошва соскальзывает со ступеньки. Мир дергается вниз. Я хватаюсь за перила так сильно, что пальцы сводит болью, и чудом не лечу с лестницы.

Не успев опомниться, перехожу на бег и несусь сломя голову куда угодно, только подальше от этого места.

Кажется, Николь что-то кричит мне вслед. Может, зовет по имени. Может, просит остановиться. Точно не знаю. Но ее голос тонет в шуме крови у меня в ушах.

Ноги подкашиваются, становятся чужими, ватными. Колени дрожат, дыхание рвется, но я все равно бегу. Слепо. Быстро. Лишь бы подальше. Лишь бы не чувствовать на себе его руки.

Я сворачиваю на знакомую дорожку, выложенную белым камнем. Срезаю через кусты сирени, цепляюсь юбкой за сухие ветки.

Впереди вырастает стеклянное здание.

Библиотека.

От сильного напряжения ноги наконец-то сдаются. Я сползаю по холодной стеклянной поверхности вниз и сажусь прямо на бетонный порожек. Холодный, твёрдый — самое то, чтобы протрезветь после всего произошедшего.

И только сейчас тело разом выпускает всю ту боль, что живет во мне уже многие годы, просыпаясь раз за разом от нежеланных прикосновений.

Эта маленькая хрупкая девочка во мне тихо переламывается. Без крика. Без истерики. Только дрожь, которая проходит по всему телу, и редкие, сдавленные всхлипы, которые я не могу удержать. Горло саднит. Грудь жжет. Пальцы трясутся так сильно, словно по ним пропускают мелкие разряды тока, увеличивая темп с каждой секундой.

Обхватываю себя за плечи в жалкой попытке утешить. Но ничего не помогает.

Где-то вдалеке слышатся голоса.

Я замираю.

Кто-то идет.

Дрожащей рукой направляю ключ в замочную скважину, но даже со второго-третьего раза он проходит мимо цели. Стискиваю правое запястье левой рукой, пытаясь унять дрожь, и металл наконец входит в замок.

Я толкаю дверь внутрь, захожу и захлопываю ее за собой. Потом быстро запираю. Дергаю ручку один раз. Потом второй.

Заперто.

Только тогда я позволяю себе вдохнуть по-настоящему. Воздух входит в легкие тяжело, рвано, как будто мне приходится заново учиться дышать.

Внутри тихо.

Стеллажи, книги, полумрак — все это должно было бы успокаивать. Но сейчас библиотека не кажется убежищем. Она просто стоит вокруг меня, молча, как декорация к моей трещащей по швам жизни.

Не знаю, сколько точно я так простояла у двери. Минуту, десять, час — время здесь расползается, как пыль под пальцами. Тело уже начинает неметь от напряжения, и когда я, наконец, отлипаю от дерева, движения даются с трудом.

Каждый раз, вновь и вновь, мне приходится заново собирать себя по частям.

Подхожу к кофейному столику и наливаю себе воды из стеклянного графина. Руки дрожат, и часть проливается за край стакана. Я делаю глоток. Холодная вода царапает горло и на секунду возвращает меня в тело.

Библиотека выглядит непривычно. Я хмурюсь и медленно оглядываюсь. На столах — стопки книг, у дальней стены — еще несколько, сложенных прямо на полу. Свободного места почти нет, кроме узких проходов и старого паркета, который местами поскрипывает под ногами.

— Точно! — Звук эхом разносится по стеклянным стенам, когда я хлопаю себя по лбу.

Элси же предупреждала: по понедельникам библиотека закрыта для посетителей. Инвентаризация. Еще вчера, перед сном, я точно помнила об этом, но после всего, что произошло за сегодня, видимо, мозг посчитал это лишней информацией и просто выбросил ее из головы.

Может, мне просто заклеить рот скотче?. Такое чувство, что сегодня мои губы в невероятном почете. Я снова растираю их рукавом пуловера, словно могу стереть каждое чужое прикосновение до последней клетки.

— Дыши, Лея. Просто дыши.

Мне срочно необходимо отвлечься. Иначе следующая моя остановка будет в психиатрическом отделении городской больницы.

Не столько пугает словосочетание «психиатрическое отделение», сколько тот факт, что решение проблем бесплатной медициной заключается в одной простой истине: «Нет человека — нет проблем».

Глава 10. Экспонат.

За стеклянными сводами библиотеки мир тонет в густых сумерках. Серый, умирающий свет едва пробивается сквозь стекло, превращая стеллажи в ряды молчаливых надгробий.

Часы на стене напоминают о том, что еще каких-то пятнадцать минут, и моя смена на сегодня будет закончена.

Стягиваю с полки «Грозовой перевал». В лаборатории была только эта книга, и хотя я знаю её уже практически наизусть, рука сама тянется к знакомому корешку.

Шаги вязнут в тишине, гулкое эхо отскакивает от высоких сводов, преследуя меня по пятам. Я читаю на ходу, балансируя на грани между реальностью и вымыслом, пока кончики пальцев лениво скользят по гладким столешницам в поисках забытых книг.

Я почти уверена, что все разложила. Но убедиться никогда не бывает лишним.

— Значит, всё-таки классика.

Голос бьет наотмашь, разрезая пыльный полумрак библиотеки. Книга едва не выпадает из рук, и я делаю неловкие жанглирующие движения, чтобы удержать ее.

В трех метрах от меня, там, где тени становятся почти осязаемыми, в глубоком кожаном кресле сидит он. Развалился, закинув ногу на ногу, и выглядит так, будто весь этот интерьер — просто декорация для его появления.

На секунду в груди вспыхивает безумная надежда, что это Эрик. Столкновение с его самолюбием кажется почти безопасным по сравнению с тем, что я вижу сейчас перед собой.

Черное худи поглощает свет, а пепельная маска превращает лицо в безжизненное пятно. Мой ночной кошмар обрел плоть, только теперь уже между нами нет спасительной стены.

Взгляд инстинктивно дергается к дубовым дверям. По открытому пространству, мимо тяжелых столов — это целая вечность. Он перехватит меня еще на полпути.

— Что тебе нужно? — мой голос ломается, превращаясь в сиплый шелест.

— Что мне нужно? — Он наклоняет голову набок. Ткань маски натягивается на скулах. — Какой примитивный вопрос, огонёк.

Его нога едва заметно дергается, и я тут же отступаю, врезаясь поясницей в край стола.

— А вот бежать не советую, — в его интонациях сквозит ленивое превосходство хищника, наблюдающего за загнанным зверьком. — По крайней мере, пока мы не закончим. Будь хорошей девочкой. Ты ведь умеешь, правда?

Приторное «хорошая девочка» обжигает соски и горло, заставляя кожу покрыться ледяными мурашками. В книгах это обычно ничем хорошим не заканчивается.

— Ты вломился в мою комнату.

— Я бы назвал это аудитом, — он подается вперед, и я вновь вижу его черные, как беззвездная ночь, глаза. — Слишком хлипкий замок для такого сокровища. Сальный охранник на входе занят чем угодно, кроме службы, а камеры камеры в твоем крыле давно превратились в бутафорию. — Даже за плотно натянутой тканью на лице чувствуется его самодовольная улыбка. Он наслаждается моей дрожью. — Я заберу тебя оттуда.

— Я не нуждаюсь ни в чьей защите!

— А я тебя и не спрашивал.

Дыши, Лея. Он просто пытается вывести тебя из себя. Мы это уже проходили. Я сжимаю кулаки так, что ногти до крови впиваются в ладони. Боль помогает сосредоточиться, вытолкнуть панику из легких.

Только сейчас, когда он отсел немного в сторону, я замечаю рядом с ним на маленьком кофейном столике две картонные папки. Точно не мои.

Он берет их, небрежно стряхивая, словно дразня собаку лакомством.

— Изначально я шел сюда просто за тобой. Но твое маленькое представление на ступеньках Морнингсайд-Хайтс — он делает паузу, и воздух в библиотеке становится невыносимо тяжелым. — Скажем так, это заставило меня пересмотреть приоритеты.

— Я не обязана отчитываться перед тобой.

— Разумеется, нет, огонёк. Отчитываться будет тот, кто посмел к тебе прикоснуться.

По позвоночнику проходит холод.

— Ты же не хочешь

В этот момент в голове всплывает всего одна мысль. Я навлекла на Эрика страшную беду. Он ведь убьет его. Убьет.

Монстр медленно сжимает свободную руку в кулак.

— Что я с ним сделаю, зависит только от того, насколько он окажется сговорчивым.

Этот самодовольный придурок никогда не будет сговорчив. Он понимает только язык зеленых купюр и золотой кредитки.

Я снова смотрю на папки в его руках. Он замечает мой взгляд и приподнимает их чуть выше.

— А это то, с чем я изначально шел к тебе. — Папки с глухим шлепком ложатся на стол. Я вздрагиваю, хотя он не делает ни единого резкого движения в мою сторону. Но напряженная обстановка перестает быть просто фоном в нашем разговоре. — Я предлагаю тебе игру.

— Ты больной, если думаешь, что после всего, что ты сделал, я буду хоть на что-то покорно соглашаться.

— Помнишь, что было в нашу последнюю встречу наедине?

О чём он говорит? В прошлый раз он был со мной через стеклянную стену, но Если учесть, что в этот момент Николь уже шла с другой стороны здания, мы были не одни. Общежитие. Там всегда полно людей.

Тогда

Нет!

Взгляд устремляется на него и начинает бегать, как одержимый, из стороны в сторону, не находя опоры.

Дыши, Лея.

Пожалуйста.

— Вспомнила, — заметил он, вырывая меня из ужасных представлений о грязном, сыром переулке с трупом у мусорных баков. — В этих папках полное досье на двух людей, которых я недавно убил. — Взгляд метнулся к листам на столе, по которым он постукивает костяшками, чтобы привлечь внимание. — Я задам тебе один вопрос. Если ответишь честно, всё это станет твоим.

Один вопрос — это не так много. Почти ничего. Но именно в этом и кроется ловушка.

Тут же вспоминаю о дипломной работе, которую пока что можно считать таковой лишь по названию файла.

Что ж, если ты хочешь поиграть, мы сыграем. Но только по моим правилам.

— Могу я предложить внести в правила небольшие изменения? — Слова слетают с губ раньше, чем рассудок успевает взвесить все риски. Чему я удивлена ничуть не меньше его. Он молчит. Лишь едва заметный жест руки приглашает меня продолжить этот безумный монолог.

— Я хочу получить ответное право. Взамен обещаю быть предельно честной.

В библиотеке повисла глубокая тишина.

Каждый из нас обдумывал предстоящие вопросы или же пытался избежать возможных рисков.

— Согласен. — Он подается вперед, и тени в комнате словно сгущаются вокруг него. — Но с условием. Моя личность остается за пределами этой игры. Никаких имен, адресов или семейных интриг. Эти границы неприкосновенны.

— С моей стороны условия те же.

— Слишком многого хочешь, огонёк. Не забывай, кто здесь устанавливает правила.

— Ты сам заговорил о честности, — я заставляю себя не отводить глаз, хотя ладони становятся мокрыми. — Считаю, это будет... справедливо.

Господи, я веду переговоры о честности с маньяком, который без разбору убивает людей. Вот дура.

— Из тебя вышел бы неплохой дипломат, — он усмехается. — Так как мой вопрос не касается твоей личности, я принимаю условия. Но только на этот раз. — Он откидывается на спинку кресла и делает эффектный жест в мою сторону. — Дамы вперед.

Так быстро? Я сглатываю, пытаясь увлажнить пересохшее горло. В голове настоящий хаос. Столько вопросов, способных вывести его на чистую воду, сорвать маску, дать зацепку... Но я никак не могу выбрать нужный.

Галантный маньяк с признаками ОКР — что может быть увлекательней в научном исследовании?

— Что ты чувствуешь, забирая чужие жизни?

Он опускает ноги на паркет. Его руки медленно сплетаются в замок перед собой. Ткань на плечах разглаживается под напряжением мышц, обнажая каждый закаменелый мускул.

— Удовольствие, — произносит он тихо, с какой-то извращенной, пугающей гордостью. — Чистое, первобытное удовольствие, огонек. Когда ты единственный, кто может решить судьбу человека, решить, есть ли польза от его жизни в этом мире. И очистить мир от недостойных, бесполезных животных.

Кровь мгновенно отливает от лица. Я чувствую это физически — ледяную пустоту, распространяющуюся по венам. Книга в моих пальцах становится неподъемной и со шлепком падает на паркет.

Он больной. Точно больной. Получать удовольствие от убийства, да еще и считать, что таким образом он делает мир лучше.

Я знаю множество людей, которые совершили нечто, за что им положено пожизненное заключение, но убить.

Кто вообще дает право выбирать, жить человеку или умереть?

С трудом заставляю себя наклониться. Пальцы не слушаются, когда я подбираю книгу и прижимаю её к груди, словно хлипкий щит.

Он замечает мою слабость и подталкивает в мою сторону стоящий по соседству стул. Дерево скользит с неприятным шаркающим звуком.

— Садись.

Присаживаюсь на край. Все что угодно, только бы не рухнуть снова к его ногам.

Где-то глубоко внутри я точно знала ответ, но все же надеялась, что реальность окажется не такой суровой.

— Моя очередь. — Он подается вперед, сокращая дистанцию до предела.

Я выпрямляю спину, впиваясь ногтями в обложку книги так, что белеют костяшки, и киваю в знак согласия. Теперь я уже ни перед чем не остановлюсь, чтобы забрать эти ценные бумажки.

— Еще с первой нашей встречи я заметил одну странность. — Взгляд медленно скользит по моему лицу, ключицам, задерживаясь на пульсирующей жилке на шее. — Сначала я списал это на страх передо мной. Но это повторялось снова и снова. В университете, общежитии, в толпе и в одиночестве... абсолютно везде. — Надо же, он заметил такую мелочь. К сожалению, я уже точно знаю, к чему он клонит. — Мой вопрос, Лея. Что или кто виноват в том, что ты не можешь свободно дышать?

Фраза бьет под дых. «Не можешь свободно дышать», произнесенное не мной, приобретает новый смысл. Когда ты размышляешь об этом внутри себя, все не кажется настолько реальным. Но теперь, когда слова произнесены вслух, проблема становится колоссальной.

— Если соврешь, я узнаю, — продолжает он. — Только тогда уже мы будем разговаривать уже в других позах. Не то чтобы я этого не хотел, но сейчас я хочу знать ответ.

Первая слеза срывается и бесшумно исчезает в складках шифоновой юбки, оставляя крошечное темное пятно.

После всего пережитого ада мне больше не стыдно за слезы. Стыдно лишь за то, что единственный человек, который увидел мою истинную клетку, — это монстр напротив.

Набираю в легкие побольше воздуха и медленно выдыхаю, поднимая остекленевший взгляд на своего мучителя.

— Это началось много лет назад, — мой голос звучит тускло, словно я читаю некролог. Я тщательно взвешиваю каждое слово, боясь, что если дам волю эмоциям раньше времени, то просто задохнусь. — У меня был друг. Хороший друг. Мы делились всем: сомнениями, страхами, взлетами и падениями. Я думала, что он сможет защитить меня от всего на свете, но— еще две горячие капли разбиваются о ткань юбки. Я больше не пытаюсь их прятать. Моя многолетняя броня из молчания дает трещину, и я позволяю этой боли вытекать наружу. — Но оказалось, что не от всего.

Мужчина напротив меняется. Я вижу, как под кожей на его крепко сжатых кулаках начинают отчетливо проступать вены. Его фигура каменеет, превращаясь в изваяние великого художника, творчество которого никто так и не оценил.

— Наши семьи жили в одном доме, — я продолжаю, глядя в пустоту перед собой. — В тот вечер у него были гости. Они что-то праздновали. Смех, грохот музыки, алкоголь — все как на самой обычной вечеринке. Я была у себя в комнате. В детстве врачи обнаружили у меня генетическое отклонение. При контакте с алкоголем, мое тело тут же отключается.

Я тут же замолкаю. Зачем я все это рассказываю? Глупый вопрос, ведь я точно знаю на него ответ. Оттягиваю момент. Один из самых страшных моментов в моей жизни.

— Продолжай, — этот рык едва похож на человеческий голос.

— Вечеринка затихла, и я вышла за стаканом сока, который каждый раз оставляла в холодильнике, чтобы он немного охладился. — Сглатываю горький ком. — Не знаю, кто добавил туда алкоголь, но через минуту мир поплыл. Ноги стали ватными, потолок упал на пол... Меня подхватили под руки парни с вечеринки и потащили в мою же комнату.

Зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают искры.

— Я ничего не могла сделать! — шепот срывается на надрывный крик, который эхом отлетает от книжных стеллажей. — Слышишь? Совсем ничего!

Слезы текут сплошным потоком. Я захлебываюсь ими, содрогаясь всем телом. Но вместе с этой истерикой, вместо привычного удушающего ужаса, я внезапно чувствую пугающую, невесомую легкость. Слова вырвали занозу, которая гноилась годами.

Впервые в жизни проговорив об этом вслух, я поняла, насколько сильно заблудилась в тисках своего разума. Из-за страха я потеряла себя, потеряла всё, что я могла назвать своим. И превратилась в сплошное зарёванное ничтожество.

Услышав скрип в глубокой тишине полумрака, я поднимаю глаза вверх и тут же замираю от ужаса.

Он стоит прямо передо мной.

Тёмный силуэт заслоняет свет фонаря за окном, отбрасывая на меня ожившую тень.

Он подходит ближе и бросает на стол папки. Следом достает салфетки. Рука застывает у моего лица, сжимая непривычный для него белоснежный оттенок.

Я выхватываю салфетки быстрее, чем он успевает передумать. Промокаю щеки, размазывая тушь по коже, и кладу смятые бумажки рядом с папками.

— Мне нужны фамилии. — Его рука всё еще находилась в десяти сантиметрах от моего лица. — Фамилии, Лея! — Повторяет он жестче. — Не делай вид, что не поняла меня.

Я молчу.

Он резко берёт меня за подбородок и заставляет поднять голову. Его горячие пальцы впиваются в кожу, оставляя овальные следы.

— Ещё одна игра в молчанку, и я напомню тебе, как мы познакомились, — его большой палец медленно проводит по линии лица, направляясь к губам.

Он отпускает меня так же резко, как схватил, и закатывает рукав.

На его предплечье проступают вены, напряжённые, как натянутые струны. Он подаётся ближе к столу и оставляет руку. Горячая плоть зависает в воздухе у самого лица.

— Пиши.

Я бы с удовольствием прокусила парочку его выбивающихся вен, но уж очень не хочется вновь оказаться с членом в горле.