Моя до последнего вздоха

Рони хватает оставленный на тумбочке бинт.

— Нужно было хотя бы предупредить. — Она прижимает марлю к проколу. — Держи здесь. Сильнее.

Я выполняю её просьбу, наблюдая, как она обматывает бинт вокруг моего локтя. Пальцы у неё двигаются быстро и уверенно, хотя мелкая дрожь всё равно выдаёт страх.

— Ты врач?

Уголки её губ приподнимаются.

— Нет. Моя мама врач. Первую помощь я выучила раньше, чем собственное имя.

— Похоже на правду.

В этом кошмаре Рони становится маленьким лучом света. Хрупким, испуганным — и всё же достаточно ярким, чтобы не позволить мне окончательно утонуть во тьме.

Она завязывает бинт и осматривает свою работу.

— Кровь остановится. Но тебе нужно смыть с себя всё это.

Рони бросает взгляд на засохшие пятна у меня на ногах и руках и тут же отводит глаза. Немудрено, я пролежала здесь без сознания полторы недели. Наверняка от меня еще и пахнет.

— Поможешь подняться?

— Конечно.

Она закидывает мою руку себе на плечи и придерживает за талию. Стоит оторваться от матраса, как комната наклоняется. В ушах нарастает гул, перед глазами плывут чёрные пятна.

— Подожди… — Я сильнее цепляюсь за неё.

— Не торопись. Перенеси вес на меня.

— Я тяжелее тебя.

— Сейчас даже моя сумка тяжелее тебя. Давай, ещё один шаг.

До душа всего несколько метров. Он находится за дверью в дальнем углу комнаты, поэтому нам не приходится выходить в коридор и ловить на себе любопытные взгляды.

Она доводит меня до душевой, помогает переступить через низкий бортик и включает воду. Первые капли падают на плечи. Я вздрагиваю и отшатываюсь, ударяясь лопатками о холодную стену.

— Слишком горячая?

Я качаю головой.

Дело не в температуре.

Вода касается кожи, и тело пронзает током. Оно лучше меня помнит все, что здесь происходило.

Я опускаю взгляд.

Бёдра покрыты багровыми следами. Между синяками тянутся бордовые царапины, оставшиеся после наказания Абрама. Вода окрашивается бледно-розовым и исчезает в сливе.

На внутренней стороне предплечья обнаруживаются несколько точек от игл. Некоторые уже потемнели, другие выглядят совсем свежими.

Значит, одной капельницей они не ограничились.

Пальцы впиваются в мокрую кожу.

Последняя фаза.

Я не хочу думать, успели ли они её завершить. Не хочу гадать, что именно теперь находится в моей крови.

— Лея? — голос Рони доносится словно издалека.

— Все хорошо, — отзываюсь я, и она тут же облегченно вздыхает.

Рони сидит на полу по другую сторону стеклянной перегородки, подтянув колени к груди. Не уходит. Не задаёт вопросов, на которые я всё равно не смогу ответить.

Я подставляю лицо под воду и позволяю ей заглушить моё неровное дыхание.

— Расскажи о себе.

— Что?

— Там, за этими стенами, тебя кто-нибудь ждёт?

Рони долго молчит. Её пальцы крепче обхватывают колени.

— Моё полное имя — Вероника Леванс. Мой отец — верховный судья штата Нью-Йорк.

Я поворачиваю голову.

— Поэтому они выбрали тебя?

— Сначала я тоже так думала. — Она проводит ладонью по щеке. — Когда меня похитили, я была уверена, что им нужен выкуп или связи моего отца. Но, как оказалось, им нужна была только я, — Рони опускает подбородок на колени.

Раньше они похищали девушек, которых никто не станет искать: бедных, одиноких, иногда сирот. Тех, чьё исчезновение полиция быстро спишет на побег или несчастный случай.

Похоже, что теперь формула работает не только на мне. Отныне в опасности все девушки, а в особенности те, которые имеют миловидную внешность или большое наследство за спиной. Таких на черном рынке купят за очень хорошую цену.

В коридоре что-то с грохотом падает.

Я резко выключаю воду.

Наступившая тишина давит сильнее шума.

Мы прислушиваемся. За стеной слышится приглушённая ругань, затем шаги удаляются.

— Продолжай, — прошу я, чтобы не позволить страху заполнить комнату.

Рони с трудом разжимает пальцы.

— Я учусь на юридическом факультете в Англии. Пошла по стопам отца, хотя судьёй становиться не собираюсь. Хочу быть адвокатом.

— Защищать невиновных?

— Иногда. — В её улыбке появляется слабая тень прежней жизни. — А иногда — сажать виновных так глубоко, чтобы они больше никогда не увидели солнца.

— Хороший план.

— А ты?

Я снова включаю воду, но делаю её прохладнее.

— Я учусь в Колумбийском университете. На факультете психологии.

Рони выпрямляется.

— Правда? Мне кажется, из тебя получился бы хороший психолог.

— Может быть, — я отворачиваюсь, не зная, что ответить. — Но меня больше интересует криминальная психология. Я хотела бы участвовать в расследованиях и помогать людям справляться с посттравматическим расстройством.

— Коллега, — тихо смеется Рони.

— Коллега, — поддерживаю я.

Я закрываю воду и открываю дверцу. Рони уже стоит рядом с полотенцем. Она укутывает меня, придерживает за локоть и помогает выбраться из душевой.

Обратный путь до кровати отнимает последние силы. Я опускаюсь на матрас, мокрые волосы рассыпаются по плечам и оставляют на подушке мелкие капли.

Рони устраивается у моих ног и накрывает ладонью мою щиколотку — осторожно, будто напоминает, что я не одна.

— Это больно? — выдыхает она.

— Что именно? — я поднимаю на нее все еще мутный взгляд.

Рони сглатывает. Её взгляд скользит по следам на моём теле и тут же опускается.

— Всё, что они с тобой делали.

Вопрос повисает между нами.

Я не хочу ей врать. Но правда способна уничтожить то немногое, что ещё удерживает её на ногах.

Больно ли мне?

После стольких процедур тело разучилось различать ощущения. Боль перестаёт быть вспышкой и превращается в постоянный гул под кожей. С ней засыпаешь и с ней же просыпаешься.

Но хуже не то, что они делают.

Хуже — понимать, к чему это ведёт.

Но все же больнее всего тем, кто начинает осознавать, что следующая процедура будет для них последней.

Им больно от того, что они не могут отсрочить свою смерть, от того, что понимают это, предчувствуют ее приход, но ничего не могут с этим поделать.

Перед глазами вспыхивают перекошенные лица. Руки, цепляющиеся за белые халаты. Сорванные голоса, обещания, мольбы. Девушки предупреждают, что больше не выдержат. Просят остановиться хотя бы на минуту.

Никто их не слушает.

Они просто вынуждены смотреть, как жизнь выходит из них капля за каплей.

— Рони, посмотри на меня, — я так и не нахожу, что ей ответить. — Главное сейчас — не позволить страху управлять тобой. Что бы они ни делали, помни, кто ты. Помни свой дом, людей, которых любишь. Вспоминай даже то, что раньше казалось неважным. Любимую песню. Запах кофе по утрам. Имя первой подруги. Всё, что связывает тебя с прежней жизнью. Вопрос здесь не в боли, а в том, чтобы не потерять себя.

Рони опускает голову. Слеза срывается с её подбородка и разбивается о ее руки.

Такая маленькая. Хрупкая. Она не должна находиться здесь. Никто не должен.

— Сколько тебе лет?

— Мне? — Она растерянно моргает.

Я киваю.

— Девятнадцать.

Всего на два года младше меня, но сейчас ей можно дать не больше четырнадцати. Плен вытравил краски с её лица, заострил скулы, оставил под глазами тёмные провалы.

Я приподнимаюсь на локте. Тело тут же отзывается тупой болью, но я не позволяю себе поморщиться. Нахожу её холодную ладонь и крепко сжимаю.

— Посмотри на меня, Рони.

Она медленно поднимает глаза.

— Всё будет хорошо. — Ложь царапает горло, но я произношу её твёрдо. Сейчас ей нужна не правда. Ей нужна причина продержаться ещё хотя бы одну ночь. — Пока я рядом, никто тебя не тронет.

Рони открывает рот, собираясь ответить, но в коридоре раздаётся глухой удар.

Она вздрагивает и впивается ногтями в мою ладонь.

Дверь распахивается так резко, что ручка врезается в стену.

Сначала через порог переступает трость. Её металлический наконечник с сухим стуком упирается в пол. Затем появляется Крис. Он переносит вес на здоровую ногу и входит без приглашения.

Рони мгновенно отпускает мою руку и отодвигается. По тому, как она втягивает голову в плечи, я понимаю: она уже знает, зачем он приходит.

Крис останавливается возле двери и осматривает комнату. Его взгляд задерживается на наших сцепленных пальцах.

— Не припоминаю, чтобы разрешал тебе здесь сидеть.

Рони бледнеет. Её губы едва заметно шевелятся, но голос так и не появляется.

Крис хмурится и сильнее наваливается на трость.

— За непослушание полагается наказание. Или ты забыла?

— Она ничего не нарушила. — Я разжимаю онемевшие пальцы и заставляю себя сесть ровнее. — Ты велел ей помочь мне принять душ и добраться до кровати. Она так и сделала. Остаться предложил я.

Его глаза тут же перемещаются на меня.

Взгляд ползёт медленно и бесстыдно. По мокрым волосам, прилипшим к шее. По обнажённым плечам. По капле воды, которая скользит вдоль ключицы и исчезает под краем полотенца.

Я подтягиваю полотенце выше, затем рывком поднимаю одеяло и укрываюсь до груди.

Крис приближается. С каждым шагом трость выбивает из пола один и тот же размеренный ритм. Подойдя к кровати, он нависает над нами, перекрывая свет.

— Встань.

Рони подчиняется прежде, чем я успеваю что-либо сделать. Она вскакивает так резко, что задевает коленом край кровати, но даже не замечает боли.

— Ты пойдёшь со мной.

Её тело начинает мелко дрожать. Слёзы наполняют глаза, одна срывается и бежит по щеке. Рони смотрит в пол, будто боится встретиться с ним взглядом и тем самым напомнить о своём существовании.

Это он. Точно он. Если кто-то и заходил в ее комнату по ночам — это был он.

— Нет.

Крис медленно поворачивает голову.

Я отбрасываю одеяло ровно настолько, чтобы спустить ноги с кровати. Полотенце держится плохо, мышцы дрожат от слабости, но я всё равно выпрямляю спину.

— Она вернётся в свою комнату. Одна.

Несколько секунд Крис разглядывает меня, а потом усмехается.

— Какой острый язычок. — Он проводит большим пальцем по рукояти трости. — А я-то думал, процедуры сделают тебя посговорчивее.

— Видимо, плохо старались.

Усмешка исчезает.

Рони бросает на меня испуганный взгляд. Она едва заметно качает головой, умоляя замолчать. Я понимаю её страх. Каждое слово только сильнее затягивает петлю на моей шее.

Но отступить сейчас — значит отдать её ему.

— Иди в свою комнату, Рони, — произношу я, не сводя глаз с Криса.

Он переставляет трость, преграждая ей путь.

— Она пойдёт туда, куда я прикажу.

— Тогда я позову Итана.

На лице Криса на мгновение появляется недоумение. Следом из груди вырывается хриплый смешок.

— Итана? — Он склоняет голову набок. — И что он мне сделает? У него здесь власти не больше, чем у меня. Или ты всерьёз думаешь, что он станет вмешиваться из-за какой-то девчонки?

Я смотрю на Рони.

Слёзы беззвучно стекают по её щекам и падают на пол — в ту самую точку, куда направлен её взгляд. Она даже не пытается их вытереть.

— Не из-за неё, — медленно отвечаю я. — Из-за меня.

Крис перестаёт улыбаться.

— Что?

Я облизываю пересохшие губы. Сердце колотится так сильно, что боль отдаёт под рёбрами, но голос остаётся ровным.

— Я расскажу ему, что ты приходил ко мне за тем же, зачем посещаешь запертых здесь девушек каждую ночь.

Крис втягивает воздух через нос. Его челюсть напрягается, на виске пульсирует вена.

— Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься.

— Зато знаю, что в драке с Итаном у тебя немного шансов.

Трость с силой ударяет о пол.

Рони шарахается в сторону.

— Убирайся в свою комнату.

Она не шевелится.

— Сейчас же!

Гортанный рёв заставляет её вздрогнуть всем телом. Рони поворачивается ко мне. В её глазах мечутся страх и вина, будто она собирается остаться только потому, что не хочет бросать меня с ним.

Я едва заметно киваю.

Она срывается с места и, спотыкаясь, выбегает в коридор. Её торопливые шаги затихают за стеной. Через несколько секунд хлопает соседняя дверь.

Я медленно выдыхаю.

Она в своей комнате. Пока в безопасности.

Крис разворачивается и направляется к выходу.

Стук трости удаляется, и напряжение понемногу отпускает мои плечи. Я уже тянусь к одеялу, когда он внезапно захлопывает дверь.

Щёлкает замок.

Он поворачивает ключ и оставляет его в замочной скважине.

— Что ты делаешь?

Он несколько секунд стоит ко мне спиной. Затем медленно оборачивается.

На его лице больше нет ни притворного спокойствия, ни усмешки. Только злость.

— Из-за тебя я сегодня остался без развлечения.

Я стискиваю край полотенца.

Крис вытаскивает ключ из замка и убирает его в карман. После этого прислоняет трость к двери, окончательно отрезая мне путь к выходу.

— Похоже, тебе придётся заменить свою подругу.

— Не подходи ко мне.

Он делает шаг.

Я заставляю себя подняться, хотя колени едва держат. Между нами остаётся не больше двух метров.

— Ты не посмеешь.

Губы Криса растягиваются в медленной улыбке.

— Ошибаешься, — его взгляд опускается к моему полотенцу. — Я ждал этого момента с той самой минуты, как увидел твое тело, сотрясающееся в конвульсиях от возбуждение. Посмотрим, насколько хорошо оно сможет удовлетворить меня.