Моя до последнего вздоха

Поправляю фотографию на тумбочке. Рамка стоит криво, едва ли не падает.

На снимке девочка лет семи с двумя косичками и щербатой улыбкой. Такая маленькая. Хотя волосы на снимке у девочки гораздо темнее, я без сомнений узнаю в ней Лею. Почти не изменилась. Хотя нет — щеки стали менее пухлыми, взгляд, даже на детском снимке, уже тогда был слишком серьезным.

Рядом с ней стоит мужчина с сединой в волосах и странными темными пятнами на лице. Он обнимает ее за плечи и так же искренне улыбается.

Маленькая Лея крепко сжимает в руках букет желтых тюльпанов. Так крепко, словно боится, что больше никогда их не увидит.

Тюльпаны. Где-то я уже

В два шага вновь оказываюсь у двери. Она заклеена распечатками — тюльпановые поля, ряды ярких цветов, почти режущих глаза даже в темноте.

Возвращаюсь к столу и смотрю внимательнее. Закладки в книгах не бумажные. Засушенные желтые бутоны, аккуратно заламинированные и разложенные между страницами.

Интересно.

Не розы. Не пионы. Не то, что обычно выбирают современные девушки. Тюльпаны.

Провожу пальцем по сухому лепестку и чувствую, как внутри медленно разрастается интерес.

Ну хорошо, Лея Браун, чем же ты еще можешь меня удивить?

Я уже собираюсь вернуть рамку на место, когда пальцы нащупывают неровность на обороте.

Подношу ее к свету.

На дереве, почти аккуратно, выцарапано: «До встречи на желтых полях, дочка».

Дочка.

Ну вот я уже и познакомился с твоим отцом.

Ставлю рамку обратно и перевожу взгляд на тумбочку.

Рядом с ноутбуком отражается в лунном свете маленький блистер. Даже прикасаться не надо, чтобы узнать сильнодействующее снотворное. Та же дрянь, которую мать глотала после каждой сцепки с отцом, пока не превращалась в тень самой себя.

Что-то случилось. И явно не из-за меня.

Телефон в ее руке зажат мертвой хваткой. Сажусь на край кровати. Лея шевелится, ее дыхание сбивается, брови хмурятся, но она не просыпается. Я накрываю ее руку своей и начинаю медленно разжимать пальцы, по одному. Она сопротивляется мне даже во сне. Ничего. Скоро ты устанешь сопротивляться своим потаенным желаниям, которые будут каждый раз напоминать тебе лишь мое имя.

Наконец телефон оказывается у меня, а ее ладонь сжимает уже мою. Достойная замена.

Кожа теплая, но не мягкая, как я ожидал. Чуть шершавая, с едва заметными огрубелостями на пальцах.

А вот здесь я удивлен. Столько тайн, а телефон можно разблокировать по отпечатку пальца. Неужели ты не знаешь, что для этого совершенно не нужен живой человек, хватит лишь кусочка его отрезанной плоти, и все твои секреты будут раскрыты.

Экран загорается на вкладке сообщений, и одно из них все еще висит непрочитанным.

«Здравствуй, Офелия. Это мама».

Воздух медленно и бесшумно начинает выползать из легких.

Офелия.

Вот, значит, как.

Что должно было произойти, чтобы сменить имя? Я собственными глазами видел ее документы в университете. Лея Браун. Так она существует для всего внешнего мира. Но кто же она на самом деле?

Перевожу взгляд с смс на фото и снова обратно. Темные волосы, нет бантиков и этого бесящего розового цвета. Она не настоящая. Я понял это еще тогда, когда милая беззащитная внешность перестала сочетаться с волевым, упрямым характером.

Социальных сетей нет. Галерея пустая. Контактов и то почти нет: подруга, несколько преподавателей и иконка с надписью «папа».

Пролистал вверх. Сообщения с ним уходили в пустоту на протяжении нескольких лет. Ни одного ответа.

«Папа, я опять не могу дышать. 12.03.2022»

«Мне страшно. Он снова пришел. 05.07.2022»

«Он снова это сделал, папа. Забери меня отсюда. Прошу. 18.11.2023»

«Ты на меня не злишься? Я правда не хотела уезжать. Но мне не дали выбора. 27.09.2024»

Внутри меня закипает ярость. Я пролистываю сообщения одно за другим, стараясь не упустить ни одной детали.

Она не просто что-то скрывает. Маленькая хрупкая девушка напротив меня на самом деле является сломленным борцом. Борцом за собственную жизнь.

И кто бы ни стоял за этим, он уже подписал себе смертный приговор.

Я сжимаю телефон сильнее и перевожу взгляд на ее беззаботное спящее лицо.

— Кто же ты такая, Лея Браун?

Она не отвечает, только сильнее стискивает мои пальцы во сне, словно даже в беспамятстве боится остаться одна.

Телефон в кармане снова вибрирует. Гарет совершенно не умеет ждать.

Осторожно поднимаюсь, пытаясь высвободить руку, и в тусклом лунном свете замечаю на ее запястье интересный символ. Маленький, аккуратный язычок пламени, выжженный на бледной коже.

Провожу большим пальцем по отметине. Ее кожа покрывается мелкими мурашками. Веду вверх по руке. Кажется, я мог бы касаться ее тела вечно. И задерживаю ладонь на щеке.

Кожа бархатистая, теплая. Она вздрагивает, губы дрожат, словно даже во сне она чувствует мое присутствие. Тело начинает реагировать быстрее, чем разум. Оно уже хочет быть моим, хочет ощущать на себе мои прикосновения и мое желание обладать им.

От одного только прикосновения к ней член пульсирует и твердеет. Он жаждет оказаться в ней, попробовать ее на вкус.

Медленно, почти церемониально, я расстегиваю ширинку. Член вырывается наружу. Пульсация усиливается, и я стискиваю зубы, чтобы ни издать рвущийся наружу стон. Дьявол, сколько же сил и терпения мне понадобится, чтобы ни трахнуть тебя прямо сейчас во все дырочки. Я беру ее ладонь и обхватываю ею свой член, размазывая по нему смазку, уже обволакивающую всю головку.

Прикосновение ее кожи к моей плоти едва ли не оставляет ожог. Совсем как тот, что у нее на запястье. Мягкая горячая ладонь и шероховатости на пальцах создают идеальный тандем нежности и грубости.

Начинаю медленно водить ее рукой вверх-вниз, перекрывая ее своей. Кожа скользит по коже, и я размазываю выступившую смазку по ее ладони, делая движение более плавным.

Чёрт.

Я стискиваю зубы еще сильнее. От возбужденной эрекции по телу расходятся легкие электрические разряды. Если она способна на такое в бессознательном состоянии, что же она может сделать, когда сама будет хотеть меня. Когда будет смотреть на меня своими испуганными глазами и понимать, что мой член — единственное место, где ей суждено быть.

Приподнимаю ее подбородок. Такая хрупкая, такая беззащитная. Такая моя.

В эту же секунду впиваюсь в ее губы, желая впитать в себя весь страх и тьму, что ее окружает. Провожу языком по нижней губе, смакуя вкус, который уже точно не смогу забыть. Дьявол, как же долго я ждал, чтобы наконец снова прикоснуться к ним. Они идеальны. Она идеальна. Идеальна для меня.

Темп ускоряется, дыхание сбивается, и я закрываю глаза, отдавшись ощущению. Ее пальцы, такие нежные и грубые одновременно, сжимаются вокруг моего члена еще сильнее, и я представляю, какого будет входить в нее впервые. Без сомнения, эта девушка одним своим касанием способна отправить меня в ад, но если это случится, я заберу ее с собой.

Я хочу чувствовать всю ее. Каждый сантиметр, каждый мускул, каждую каплю крови.

Зажимаю нижнюю губу между зубов и с наслаждением прокусываю. Кожа нежная и сразу же поддается внешнему натиску.

Металлический вкус распространяется по языку, и я едва не стону от наслаждения. Что же ты делаешь со мной. Облизываю остатки с ее губ, захватив поверхность подбородка, куда уже устремилась маленькая тонкая струйка.

Мое дыхание смешивается с ее, горячее, прерывистое, и я чувствую, как напряжение нарастает, как поднимается волна, готовая разорвать меня изнутри.

Протяжный приглушенный рык вырывается наружу. Я закрываю глаза, желая вдоволь насладиться этим моментом близости с девушкой, у которой травм и секретов явно больше, чем у меня.

Горячая белая жидкость разливается по ее руке, направляясь от ладони к локтю и скатываясь на белую простыню, оставляя за собой мокрые впадины. Пульсация затихает, оставляя после себя опустошение и неумолимую жажду проделать то же самое, только уже с ее киской.

Достаю телефон и делаю один доказательный снимок. Раньше мне никогда не приходилось фотографировать свой член, но ради тебя, Лея, я готов сделать исключение.

Ее рана вновь кровоточит. Провожу большим пальцем, размазывая красные следы по щеке. На утро будет болеть. Но это будет утром.

Снова наклоняюсь к ее губам и целую. На этот раз мягче, с благодарностью за прекрасно проведенное время.

Затем беру со стола салфетку и тщательно вытираю ее ладонь, возвращая ей иллюзию чистоты, которой в ее комнате явно не хватает.

Я обязательно приду снова, но уже тогда, когда мы сможем насладиться этим моментом вместе. Мне явно больше нравится ее сопротивление, ее ужас в бездонных глазах, ее ошибочное суждение о том, что можно от меня избавиться.

Она тихо кряхтит во сне и отворачивается к противоположной стенке. Пытается улизнуть из лап монстра, чей интерес сама же подкармливает.

На чистом листе открытой тетради оставляю послание: «Не пытайся спрятаться от меня, огонек. Где бы ты ни была, я все равно тебя найду».

Задерживаю взгляд на ней еще на секунду. Рассыпавшиеся по подушке волосы. Бледное лицо с испаринами пота на лбу. Темная капля на губе, слишком заметная в этом полумраке. Ее ладонь все еще сжата в кулак там, где только что была моя рука, будто тело не хочет отпускать даже то, что разум уже потерял.

Пора уходить.

Я закрываю дверь так же тихо, как вошел, и в комнате снова воцаряется тишина. Бумажные тюльпаны по всей комнате остаются неподвижными, как немые свидетели того, что здесь уже нельзя назвать случайностью.

Глава 8. Коллекционер.

— Нейт, только давай не как в прошлый раз, — Гарет все путается под ногами. — Нам бы узнать информацию, прежде чем ты убьёшь его.

Я резко торможу, и он почти врезается мне в плечо.

— Если человек не дает никакой информации — он бесполезен. — Я резко поворачиваюсь к нему, так, что ему приходится отступить на пару шагов назад. — А если он бесполезен, зачем держать его живым?

Не дождавшись ответа, разворачиваюсь и иду дальше, туда, где этот ублюдок ещё не понимает, что его время в этом мире сочтено.

Засов с глухим скрежетом отползает в сторону, и в щель врывается тусклый свет из коридора — одинокая лампочка над головой бросает на пол дрожащую полосу желтизны.

Моё привычное место работы.

Вхожу, шаг за шагом приближаясь к своей цели. Была бы моя воля, я бы сию же секунду прикончил эту тварь. Но сейчас куда важней получить от него всю необходимую нам информацию.

Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за мной с пронзительным грохотом, от которого фигура на кресле вздрогнула.

Даже не смотрю на него. Прохожу мимо, впиваясь ботинками в сырую землю. В этой комнате мне не нужен свет, чтобы ориентироваться. Я знаю здесь каждый угол, каждый предмет, каждую тень. Но для того, чтобы увидеть его жалкую физиономию, сотрясающуюся от страха и боли, так и быть, свет я все-таки включу.

Спичка с сухим треском рождает искру, и крошечное пламя вспыхивает в моих пальцах.

«Огонёк».

Даже в момент пыток я не могу перестать думать о ней. Перед глазами уже не кресло с животным, похищающим девушек для опытов, а Лея. Она сидит обнаженная там, в полумраке. Кожа блестит от испарины, дыхание рваное, а ноги её идеальные ноги раздвинуты для меня.

Спичка догорает, слизывая остатки дерева, и пламя перекидывается на кожу. Жар впивается в подушечки пальцев, но я не вздрагиваю. Боль — мой старый знакомый. Когда-то огонь был моим личным адом, моим худшим кошмаром, а теперь

Чиркаю второй раз и подношу огонь к фитилю керосиновой лампы.

Теперь пламя — мой единственный союзник. Напоминание о том, ради чего я превратил свою жизнь в пепелище.

Стеклянная колба наполняется дрожащим рыжим светом. Я провожу рукой по металлическому столу, смахивая серый слой пыли. Под пальцами проступают выгравированные буквы: «Бункер».

Несмотря на то, как все выглядит на верхних этажах: дизайнерская мебель, панорамные окна, высокотехнологичный комфорт, созданный под мой запрос, здесь, внизу, время остановилось. Никакого паркета или камня. Только голая, пронизанная холодом земля под ногами и запах плесени. Средневековье в самом его грязном проявлении.

Свет от лампы лениво ползёт по полу, пока не утыкается в ножки кресла и будущий труп.

Я подхожу ближе, разглядывая свою цель. Парень совсем молодой, года на два старше меня. Мог бы прожить долгую жизнь, завести семью, сдохнуть в своей постели. Вместо этого он решил продать своё будущее за пачку хрустящих купюр, которые ему уже не понадобятся.

— Трое из спасенных нами девушек сейчас находятся в коме, — направляюсь к сейфу, попутно снимая пряжку ремня, в которой спрятан ключ. — Остальные словно разучились говорить. Они боятся даже любого упоминания о людях. — Разворачиваюсь на полпути, не дойдя до цели, и впиваюсь взглядом в его перекошенное лицо. — И у меня к тебе только один вопрос. Мне нужны фамилии тех, кто должен стать следующими жертвами.

Парень молчит. Глаза полны животного ужаса, они смотрят на меня так, будто я сама смерть, явившаяся за ним в этот подвал. Он прав.

Щёлкаю замком и открываю дверцу.

Внутри, на бархатной подкладке, лежат мои инструменты. Я достаю их один за другим и выкладываю на стол, не торопясь, давая ему увидеть каждую вещь: щипцы для ногтей, скальпель, иглы, плоскогубцы, молоток.

Я не спешу. Страх должен успеть осесть в нём, пропитать кожу, забиться в горло. Только тогда он сможет стать действительно интересной добычей.

— Я предоставлю тебе выбор, как и всем: умереть быстрой или же долгой и мучительной смертью, — говорю я, подходя ближе. Тянусь рукой убрать челку, небрежно упавшую ему на глаза, для лучшего вида. Он морщится, дергает головой в сторону, пытаясь избежать моего прикосновения, но тут же замирает, стискивая зубы от боли. Ремни держат крепко: запястья прижаты к подлокотникам, лодыжки затянуты так туго, что побелели костяшки, а шею фиксируют холодные металлические стяжки. — Не лучшая идея так дергаться. Особенно учитывая, что ты сам себя калечишь. А это уже не так интересно.

Он сглатывает. Кадык дергается под тонкой влажной кожей. Пот стекает по вискам и смешивается с грязью на лице, оставляя на щеках темные разводы.

— Я я ничего не знаю, — выдыхает он и тут же ломается на высоком, жалком фальцете. — Мне просто велели привезти их. Фамилии мне не называли. Клянусь.

Я качаю головой и беру со стола щипцы.

— Все так говорят, — провожу большим пальцем по гладкой кромке инструмента. — До определенного момента.

Он вжимается в спинку кресла, насколько позволяют ремни. Как глупо — бежать от собственной неминуемой смерти.

— Был у меня один кадр. Жаль стало пацана, и, получив всю необходимую информацию, я совершил самую большую ошибку в своей жизни — отпустил его. — Пальцы сжимаются на рукояти щипцов. — А знаешь, что он сделал после? — Парень не двигается и все с таким же ужасом смотрит на меня. — Он убил трех ни в чем не повинных людей. И их кровь осталась не на его, а на моих руках. Больше я не ошибаюсь.

Он начинает дергаться, когда я беру его руку. Я фиксирую запястье и подношу щипцы к большому пальцу.

— Первый вопрос, — говорю я тихо. — Ты знаешь, кто заказчик?

И резко рву инструмент на себя.

Хруст.

Влажный, мерзкий звук разрывает тишину.

Ноготь отходит вместе с кусочком мяса, и под ним открывается розовая, пульсирующая рана.

Он орет.

Дикий, нечеловеческий крик разрывает тишину подвала. Тело выгибается в ремнях, мышцы дрожат, лицо заливает слезами. Прекрасное зрелище. Я удерживаю его за кисть и даже не моргаю.

— Я я не знаю! — захлебывается он. — Нам платили наличными. Я никогда не видел его лица!

Я смотрю на него несколько секунд, потом медленно перевожу взгляд на его вторую руку.

— Очень жаль, — произношу я почти мягко. — Тогда перейдем к сути. Назови мне фамилии следующих жертв.

— Я не а-а-а-а-а!

Второй ноготь со свистом летит на пол, приземляясь рядом с первым в лужу крови, которая тотчас впитывается в голую землю. Его пальцы теперь напоминают раздавленные багровые бутоны с вытекающим алым нектаром. Он дышит тяжело, захлебываясь собственной слюной и солёными слезами.

— Я жду, — напоминаю я. Аккуратно кладу щипцы на край стола и выбираю скальпель. Лезвие ловит тусклый свет лампы, вспыхивая холодным серебром. — Следующий этап лишит тебя кожи. Полоска за полоской. Ты почувствуешь, как воздух коснется обнаженного мяса. Вопрос лишь в том, сколько ты готов вытерпеть, прежде чем я получу ответ.

Пальцы подрагивают. Это не страх. Чистый, раскаленный адреналин и предвкушение его страданий. Медленно прижимаю острие к предплечью и веду вниз, слегка надавливая. Кровь выступает мелкими рубиновыми каплями, которые тут же сливаются в тонкие ручьи, пропитывая рукав его дешевой рубашки. Подвал наполняется визгом, напоминающим звук пилы, вгрызающейся в дерево.

Он всхлипывает, пытаясь выдавить хоть слово, но голос тонет в рыданиях. Я отрываю взгляд от раны и смотрю прямо в его расширенные зрачки.

— Вся твоя шайка мертва. — Он замирает, на мгновение забывая о боли. — Но перед тем как сдохнуть, они все указали на тебя, — я делаю паузу, наслаждаясь тем, как ужас окончательно вытесняет остатки его воли. — Каждый из них пытался выторговать себе лишнюю минуту жизни, продавая своих же. И все они сошлись в одном. — Наклоняюсь к его уху, вдыхая тяжелый запах пота. — Весь поток информации шел через твои руки.

Он пытается дернуться, мотнуть головой в отрицании, но я перехватываю его лицо, сжимая челюсть так, что кости начинают жалобно стонать.

— И только поэтому ты всё еще дышишь, — мои слова падают в мертвую тишину подвала тяжелыми камнями. — Но, как видишь, я очень легко могу это исправить.

Отпускаю его лицо и возвращаюсь к руке. Скальпель все еще торчит в предплечье, и я медленно проворачиваю его, расширяя рану. Он вопит, дергается в стяжках, но ремни держат крепко, а каждое движение только глубже вгоняет лезвие в плоть.

— Мужик, ты совсем больной!

— Мне не нужны твои комплименты. Только список фамилий.

Выдергиваю скальпель и подношу его к ладони.

Кожа здесь тонкая. Почти прозрачная под светом лампы. Лезвие медленно ползет по линии жизни, разрывая неровные изгибы плоти. Парень вздрагивает, пытается вырваться, но я лишь сильнее удерживаю его запястье.

— Если продолжишь молчать, я перейду к лицу. Потом к глазам. Помнишь, сладости на Хэллоуин? Жевательные глаза с сотней расползающихся капилляров. На этот праздник мы сможем перекусить твоими. Ты будешь молить меня о смерти, но лишь я решаю, когда тебе умереть.

Он бьется в кресле так, будто еще надеется вырваться. Бесполезно. Стяжки впиваются в кожу, разрезая ее на полосы. Алые капли заливают кресло, сползая вниз и смешиваясь с грязью в одну неразделимую кашу.

Я подношу скальпель к его глазам, направляя лезвие точно в зрачок.

— Хорошо! Хорошо! — выдыхает он, обмякая в кресле. — В кармане! В кармане моей куртки! Список! Там три фамилии! Больше мне ничего не говорили! Клянусь! Больше у меня ничего нет.

Я останавливаюсь. Скальпель замирает в миллиметре от тонкой серо-зеленой радужки.

Вытираю лезвие о его рубашку, оставляя на ткани темную полосу, и поднимаюсь. Куртка валяется в углу. В правом верхнем кармане — действительно небрежно смятый листок. Бумага хрустит в окровавленных пальцах.

Как он и сказал. Три фамилии и напротив — три адреса. Самый первый: 57-я улица, известная как улица миллиардеров. Мои предположения больше нельзя назвать таковыми. Теперь я абсолютно уверен в том, что формула работает.

Я получил все, что было необходимо, еще до того, как убить его. Гарет может мной гордиться.

Усмехаюсь и направляюсь к выходу. Но на пороге резко торможу, обнаруживая скальпель в руке. Смотрю на него, потом на парня с трясущимися конечностями. Он смотрит на меня с отчаянной надеждой. Как будто после всего того, что он сделал, я могу просто так уйти.

Короткий замах. Металл разрезает спертый воздух с едва слышным свистом. Рукоятка скальпеля замирает точно в центре его груди, погружаясь по самый упор. Парень издает хриплый, захлебывающийся звук, его тело выгибается дугой в последний раз и обмякает.

Слишком милосердно для такого, как он, но у меня сегодня плотный график.

Толкаю тяжелую дверь. В коридоре меня ждет Гарет. Свет ламп подчеркивает его мертвенную бледность. Беднягу шатает, но он упорно стоит на месте. В качестве хакера этот парень незаменим, но вот брать его на дело никогда не стоит. Он упадет в обморок еще быстрее, чем я кого-нибудь придушу.

Я вытираю ладонь о чистое полотенце, брошенное на стеллаж, и протягиваю ему список.

— Выдохни. — Я стягиваю маску, обнажая холодную улыбку. — В этот раз я убил его уже после того, как получил информацию. Прогресс.

Гарет берет бумагу, его пальцы заметно дрожат. Он совершает огромную ошибку, переводя взгляд мне за спину, в глубь комнаты. Его зрачки сужаются, он делает судорожный шаг назад, пока не вжимается лопатками в сырую бетонную стену.

Оборачиваюсь вместе с ним, созерцая дело своих рук. В центре подвала, под конусом тусклого света, замерла безжизненная фигура. Скальпель в груди выглядит как неуместное украшение. Кровь лениво стекает по животу, смешиваясь с темным месивом у подножия кресла. Ошметки кожи, багровые пятна — в этом хаосе есть своя извращенная эстетика. Запах меди забивает легкие, и это возбуждает сильнее любого парфюма.

— Есть грязная работа, которую большинство людей никогда не возьмутся выполнять, — подхожу ближе и ободрительно похлопываю его по плечу. — Но она крайне важна в нашем деле. И эту работу я беру на себя.

Я с грохотом захлопываю дверь, отсекая тишину мертвой комнаты от живого мира, чтобы еще больше не напрягать Гарета, и иду прочь по коридору.

Глава 9. Экспонат.

Нудный голос профессора отдается эхом в голове и звоном в ушах, а затем выходит насквозь. Как вообще можно думать о лекции по когнитивке, если ты чувствуешь себя пушечным мясом?

Как будто мне мало одной погони, так тут еще и какой-то урод приклеился.

Прикрываю глаза, стараясь как можно четче представить пугающие черты монстра, который объявил на меня охоту.

Нет, ну с уродом я, может, и погорячилась, так-то вроде очень даже ничего и Лея! Стоп! Ты совсем уже выжила из ума. Он забрался в твою комнату, пока ты спала, делал с тобой и твоими личными вещами бог знает что, а ты, как ни в чем не бывало, представляешь его горячее мускулистое тело.

Пальцы сами тянутся к губе. Едва касаюсь кончиками пальцев пульсирующего шрама на губе. Кончик подушечки касается пульсирующего шрама, и я сразу сжимаю челюсть. Утром лишь противная ноющая боль и засохшая корочкой кровь выдавали следы взлома.

Нет, я больше никогда не притронусь к снотворному. Вот так убьют во сне, и что, получается, я даже не попробую себя защитить. Такой радости я ему не доставлю.

Все утро я провела в поисках пропавших вещей. Я могу за раз оглядеть комнату и сказать, чего в ней не хватает. Сбежала я налегке, денег особо не было, поэтому и вещей-то у меня немного.

Но в этот раз я ее просто не узнала. Шкаф закрыт. Книги стоят аккуратной стопкой в дальнем углу стола. Тапочки ровно прижаты к кровати. Я бы не назвала себя неряшливой, но и чистоплотностью, к сожалению, никогда не отличалась. Это просто творческий беспорядок. Главное, что я точно знаю, где и что лежит.

Как вообще можно быть настолько жестоким и одновременно помешанным на порядке?

Пульсация на губе усиливается. Сквозь маленькое карманное зеркало виднеется шершавый бугорок, который я так плотно замазывала все утро консилером и красной помадой.

— Лея Браун, вы что там, марафет наводите? — Голос профессора обрывает мои мысли.

Медленно опускаю зеркало и поднимаю взгляд. Он смотрит прямо на меня.

Надо срочно что-то придумать. Я машинально касаюсь века и начинаю тщательно его растирать.

— Извините, что-то попало в глаз.

Профессор не торопится отворачиваться. Он складывает руки и чуть подается вперед, будто хочет убедиться, что я не вру.

— Повнимательнее, Браун. Если вы хотите понимать людей, вам стоит научиться хотя бы не отвлекаться. Мой предмет может оказаться для вас полезнее, чем вы думаете.

Я медленно выдыхаю через нос, заставляю губы сложиться в вежливую улыбку и киваю.

Профессор отвлекается на задний ряд, где парни все еще давятся смехом из-за слова «марафет», а я быстро прячу зеркало в сумку.

Стоит ли его винить за употребление такого сленга? Ему же под шестьдесят, явно не меньше.

Опускаю голову на ладонь, наваливаясь на парту всем телом, будто без этой опоры просто сползу на пол. Глаза встречаются с мятым клочком бумаги, оставленным у моей кровати в качестве непрошеного подношения.