Моя до последнего вздоха

— Готова, — тут же вырывается у меня. Мозг еще не успел обдумать все варианты, а тело уже готово сделать что угодно, лишь бы только заполучить его губы обратно.

— У тебя действительно день рождения двадцать третьего октября, как написано в студенческой карте?

— Ты рылся в моей студенческой карте? — выдыхаю я.

Монстр не отвечает. Вместо этого он подхватывает меня под бедра и садит на стол, который только что служил моей верной опорой.

Одной рукой тянет меня вверх, к себе, а другой резко раздвигает мои ноги. Я пытаюсь свести их, но он не позволяет, препятствуя рукой и покусывая хрящик на моем ухе. Боль прошивает голову, смешиваясь с возбуждением, и новый разряд проходит по телу.

— Отвечай мне, — рычит он мне в ухо.

— Да! — выкрикиваю я, почти задыхаясь. — Да, это мой день рождения.

Он поднимает подол моего платья. Ткань скользит вверх по бедрам, и я чувствую, как воздух касается разгоряченной кожи. Пальцы тянут вверх за кружевные трусики. Ткань впивается в мягкое, чувствительное место, наполняя болью и жжением, трущийся об нее клитор.

— Отпусти меня!

Я поднимаю руку, в надежде попасть прямо по его лицу, но он тут же перехватывает ее. Пальцы смыкаются на моем запястье стальным капканом, фиксируя руку в воздухе. Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но лишь ощущаю его усмешку на своей коже.

Его властный язык касается кончика моего указательного пальца. Медленно, смакуя, он проводит им по всей длине, от подушечки до самого основания. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает волна дрожи, и закусываю губу, чтобы не издать ни звука.

Он переходит к следующему пальцу. Обводит его языком по кругу, затем втягивает в рот, слегка посасывая. Контраст между его горячим ртом и прохладным воздухом комнаты сводит с ума.

— Ты очень вкусная, Лея Браун, — рука опускается вниз на стол, но все еще не отпускает мое запястье. — И очень горячая, когда делаешь вид, что хочешь мне сопротивляться. Продолжай в том же духе. Мне не терпится попробовать тебя целиком.

С этими словами он резко дергает ткань вверх. Я вскрикиваю. На всю библиотеку эхом разносится звук рвущейся ткани. Трусики лопаются, и я чувствую, как они безвольно сползают вниз по моим обнаженным ногам

— И что же ты хочешь на свой день рождения, огонек?

Он касается меня. Прямо там. Пальцы скользят по клитору, и я едва не теряю равновесие. Ноги подкашиваются, и я начинаю оседать на стол, но он держит меня.

— Стой ровно, детка, — его голос низкий, почти успокаивающий. — Ты же хочешь получить удовольствие от нашей встречи.

Он входит сразу двумя пальцами. Мир снова закручивается в карусель эмоций. Страх. Злость. Возбуждение. Все смешивается, и я уже не знаю, какое из этих чувств правильное.

Он двигается медленно. Словно дразнит или наказывает за что-то, что я сделала. Или не сделала. Шершавые подушечки скользят по стенкам влагалища, извлекая стоны, которые тонут в моем горле с каждым новым рывком.

— Я жду, — рычит он.

— Я хочу… — мой голос срывается. Я сглатываю и пробую снова. — Хочу снять с тебя эту дурацкую маску и увидеть, того, кто скрывается под ней.

Он замирает на секунду. А потом ускоряет темп. Пальцы двигаются быстрее, глубже, и я больше не могу сдержать стон. Он вырывается из горла против моей воли.

Ладонь достигает моей киски, ритмично похлопывая в такт моему сбивающемуся дыханию. Он входит на всю длину, заполняя все пространство собой.

— Твоя очередь, — говорит он. — Какой будет твой вопрос на этот раз?

В таком состоянии я даже думать не могу. В голове пустота, заполненная только его прикосновениями. И почему я не придумываю эти вопросы заранее? Все, о чем я могу думать, — это дурацкий тест, который, похоже, завалю, и его рука между моих ног.

— Могу я выбрать не вопрос? — выдыхаю я.

— Попробуй.

— Позволь мне коснуться твоего лица без маски.

Он делает еще два сильных толчка внутрь, а затем вынимает из меня свои пальцы. Они медленно скользят по моему бедру, вырисовывая узоры и оставляя влажный след.

— Я ведь уже говорил тебе, что ты очень вкусная, — выдыхает он. — Забудь. Ты просто божественна.

Ноги дрожат от возбуждения. Я пытаюсь сомкнуть их, но он все еще препятствует этому.

Даже боюсь думать о том, что он еще может сделать.

— Садись. — Я замешкалась. Куда садиться? Мне правда можно просто сесть? — Лея, я не повторяю дважды.

Колени сгибаются, и я начинаю медленно опускаться, ощупывая пространство руками. И вдруг самая чувствительная зона касается чего-то теплого.

Я тут же подскакиваю вверх. Теплое? Нет. Он же не может опуститься до того, чтобы запихивать в меня только что горевшую керосиновую лампу.

— Я не сяду!

Он с силой надавливает на мои плечи. Я опускаюсь, и лампа медленно входит в меня. Влагалище нехотя обхватывает горячее толстое стекло.

— А-а-а! — вырывается из меня.

Он тут же накрывает мой рот поцелуем, а второй рукой хватает за бедро и начинает двигать меня вверх и вниз. Теплое стекло входит, выходит, даруя секунды облегчения, чтобы тут же проникнуть снова.

Стоны и крики растворяются в темноте его рта. Это же стекло. Если оно лопнет? Я отстраняюсь от его губ, хватая воздух рваными глотками. В груди встает тяжелый камень, преграждая путь к свободе.

Он берет мою ладонь и подносит к своему лицу. Я чувствую легкую щетину под пальцами. Моя рука касается его скул — острых, выразительных. Я провожу по ним, запоминая каждую линию. Спускаюсь ниже, к губам.

— Ты так течешь, малышка. Я бы выпил тебя до дна, — шепчет он и снова ускоряет темп.

Резкими рывками стеклянный сосуд входит в меня все глубже. Я впиваюсь ногтями в его спину, утыкаюсь лицом в его грудь, пытаясь подавить стон.

— Нет! — он тут же отстраняется. — Стони. Стони для меня!

— Нет, пожалуйста, отпусти. Я больше не могу.

— Можешь, — рычит он. — Ты так прекрасна, когда насаживаешься на этот сосуд. Скоро, совсем скоро в тебя будет так же входить мой член.

Он ускоряется. Еще быстрее. Еще глубже. Я чувствую, как стекло скользит внутри меня, как оно расширяется на невозможную толщину. Комок внизу живота становится невыносимым. Я уже на грани. Сердце готово вырваться из груди.

И в тот момент, когда я уже почти достигаю пика, одним резким движением он вынимает из меня лампу.

Я падаю на стол. Ноги трясутся как от лихорадки. Я пытаюсь удержаться, вцепившись пальцами в край, но тело не слушается. Из глаз выступают слезы. Уже второй раз. Он доводит меня до края и не дает сброситься в бездну.

Пульс стучит в висках. Я медленно подношу руку к промежности. Пальцы касаются влажной, разгоряченной кожи. Я начинаю массировать — медленно, рвано, пытаясь поймать ускользающее ощущение. Перед закрытыми глазами снова появляется его силуэт. Возбуждение накатывает быстрее.

И тут звонит телефон.

Внезапная вибрирующая трель разрывает тишину. Я вздрагиваю, и реальность снова возвращается. Я сдергиваю повязку с глаз. Все плывет. Стеллажи смешиваются с мебелью, пол качается под ногами. Я нащупываю телефон, не глядя подношу к уху.

— Да, — хрипло выдыхаю я.

— Если кончишь без меня, огонек, я с удовольствием приму твою влажную руку в свою коллекцию.

Я замираю. Смотрю на свою руку, которая все еще медленно массирует клитор. И отдергиваю ее, как от горячей кружки чая.

— Хорошая девочка.

Гудки. Он сбросил.

Я сижу на столе, голая ниже пояса, с лентой в руках, и смотрю в темноту. Сердце колотится где-то в горле. Тело горит. Я сжимаю ленту в кулаке и чувствую, как к горлу подкатывает истерический плач.

Глава 16. Коллекционер.

Я стою у входа в отель и смотрю, как вращающиеся двери выплёвывают троих мужчин в вечерний город.

Они смеются.

Громко. Развязно. Так смеются люди, которые слишком давно не получали по лицу от жизни и уверовали, что мир создан для их удобства.

Свет вывески ложится на мокрый асфальт бледно-золотыми пятнами, подсвечивая сегодняшних жертв.

Сайлас Стоун — высокий, жилистый, с аккуратной козлиной бородкой и привычкой улыбаться так, будто все вокруг уже должны ему денег.

Виктор Блэквуд — ниже, шире в плечах, с бокалом в руке. Он даже не пытается спрятать свою зависимость. На конференции таких называют «уважаемыми гостями». В протоколах — свидетелями. В моей голове — мишенями.

Майкл Торн, пожалуй, самый умный из них, идёт между товарищами, чуть отставив локти, чтобы эти пьяницы не раздавили его своими крупными тушами.

Их голоса разлетаются по улице, смешиваются с шумом машин.

— Если ужин будет таким же скучным, как доклад, я официально подам жалобу организаторам, — Стоун хлопает Блэквуда по плечу, и тот едва удерживается на ногах.

— Ты сначала доживи до десерта, — Блэквуд поднимает бокал, расплёскивая остатки виски на рукав дорогого пиджака.

— Господа, не драматизируйте. Нас ждёт частный ужин. Бесплатный алкоголь. Много девушек. Может, я вообще сюда перееду, — Торн толкает его локтем. Похоже, что Блэквуд у них заменяет игрушку для битья. Маленький, тупой и доверху накаченный алкоголем.

Они снова смеются.

Я открываю дверь машины и выхожу навстречу.

— Господа. — Я чуть склоняю голову, выдерживая нужную долю уважения, которую они не заслуживают. — Добро пожаловать. Я отвезу вас на ужин.

Блэквуд окидывает машину взглядом и довольно присвистывает.

— Вот это сервис. Не зря мы приняли приглашение на эту чёртову конференцию.

— Частный трансфер? — Торн щурится на меня. — Организаторы расщедрились?

— Для почётных гостей предусмотрен отдельный маршрут.

Стоун улыбается краем губ.

— Слышите? Почётных.

— Позвольте ваши документы. Мне нужно убедиться, что машина подана именно для вас.

— Серьёзно? — Блэквуд морщится. — Мы похожи на людей, которые крадут чужие ужины?

— Блэк, отдай мальчику паспорт, — Стоун лениво лезет во внутренний карман. — Пусть делает свою работу.

Они достают паспорта и с раздражением протягивают их мне.

Осторожность никогда не помешает. Хотя я и запомнил наизусть лица тех, кто посмел нанести непоправимый вред и почти потушил мой маленький хрупкий огонек, лишить жизни неповинных людей мне уж точно не хочется.

Я раскрываю первый паспорт.

— Сайлас Стоун.

Он поднимает два пальца, словно на перекличке.

Второй.

— Виктор Блэквуд.

— Собственной персоной.

Третий.

— Майкл Торн.

Торн хмыкает.

— Если дальше будет досмотр с раздеванием, я требую шампанское.

Блэквуд ржёт.

Я закрываю паспорт и возвращаю документы владельцам.

Три имени.

Три лица.

Три причины, по которым моя девочка не может спать по ночам, просыпается в холодном поту и задыхается от паники. Три причины, по которым она закрывает дверь на два замка и всё равно проверяет ручку каждые десять минут.

— Всё верно, — Стоун убирает паспорт. — Веди нас, парень, пока мы не умерли от голода.

Я открываю заднюю дверь.

— Не от голода.

Он замирает на половине движения.

— Что?

Я смотрю на него спокойно.

— Говорю, прошу садиться.

— Ну у тебя и чувство юмора, — говорит Блэквуд и буквально запихивает Стоуна в машину, следуя за ним.

Торн садится последним, растягивая губы в ленивой улыбке.

— Так где ужинаем?

Я закрываю за ним дверцу. Замок встаёт на место с мягким, почти ласковым щелчком.

— Скоро узнаете.

Обхожу машину, сажусь за руль и на мгновение встречаюсь с ними в зеркале заднего вида.

Они уже развалились на кожаных сиденьях. Дорогие часы. Расслабленные плечи. Самодовольные лица. Мужчины, уверенные в том, что деньги, связи и фамилии до сих пор что-то решают в этом криминальном мире.

Машина скользит по вечерним улицам. Отель остаётся позади, вместе с камерами и охраной, которые бы все равно не остановили бы меня.

Город тянется по обе стороны окна цепочками огней. Люди переходят дорогу, держатся за руки, разговаривают по телефонам, спешат на свидания, домой, в бары, к своим обычным маленьким жизням.

Никто не смотрит на нас.

Это всегда поражало меня больше всего.

Сколько зла проходит мимо людей на расстоянии вытянутой руки, а они просто поправляют шарф и идут дальше.

Следующий поворот. Длинный тоннель. Участок без случайных свидетелей.

Поднимаю руку к воротнику и поправляю тонкую маску.

Пластик холодит лицо.

В зеркале Торн наклоняется вперёд.

— Слушай, а долго ещё?

— Нет. Мы почти на месте.

Я быстро нахожу нужную кнопку на панели. Из вентиляционных отверстий в салоне начинает сочиться газ.

— Какого черта… — успевает произнести Стоун и пытаюсь открыть дверь на ходу, но машина заблокирована.

Торн дёргает ручку двери вслед за другом. Один раз. Второй. Металл глухо щёлкает, но замок не поддаётся.

— Эй! — Он бьёт плечом в дверь, уже без этой самодовольной, мерзкой улыбки. — Что за херня? Останови машину!

Его глаза расширяются, он пытается сказать что-то еще, но веки уже тяжелеют, голова падает на грудь, и он отключается.

Следом за ним вырубает и Стоуна. А вот Блэквуд под конской дозой алкогол, заснул еще на первом повороте от отеля.

Оставшуюся часть дороги еду молча.

Я не чувствую ничего, кроме ненависти и решимости совершить возмездие. Отомстить за мою девочку.

Руки крепче сжимают руль. Плотная кожа впивается в ладони через тонкие перчатки, тянущая боль расползается по пальцам, даруя легкие нотки удовольствия.

Я смотрю в зеркало заднего вида.

Три тела неподвижно лежат на дорогой коже салона.

Отныне кошмары останутся лишь воспоминанием, о котором мы больше никогда не будем говорить.

Я сделаю для Леи лучший подарок на день рождения.

Их смерть.

***

Склад встречает меня тишиной.

Густой, настороженной, будто стены помнят всё, что здесь происходило, и теперь ждут продолжения.

Внутри почти ничего не изменилось. Высокие потолки теряются в тенях. Голые лампы висят на длинных проводах и мерцают слабым жёлтым светом. Старый деревянный пол поскрипывает даже от сквозняка, который пробирается через щели в стенах.

Только вот следов больше не осталось. Ни мешков. Ни тел. Ни крови.

Мои люди вычистили всё той же ночью.

Я прохожу дальше. Каждый шаг отдаётся глухим ударом по доскам.

Здесь, на этом самом месте, всего несколько дней назад Лея увидела одну из частей моей жизни.

Сегодня же этот склад станет для нее местом освобождения. Я вырву ее прошлое с корнем, сожгу его дотла и подарю ей новую жизнь. Жизнь, где единственный мужчина, который будет к ней прикасаться, единственный мужчина, которого она будет бояться, — это я.

Жизнь, где ее страх останется в прошлом, погребенный под руинами тех, кто посмел его посеять.

***

Я стою в густой тени, привалившись плечом к холодной бетонной стене. В воздухе пахнет сыростью, ржавчиной и крысиным дерьмом. Где-то в темноте тихо капает вода, отсчитывая их последние секунды существования в этом мире.

Идеальное место для исповеди.

Трое мужчин сидят под одинокой лампой в центре помещения. Свет падает сверху жёстким жёлтым кругом, выхватывает из темноты помятые костюмы, связанные руки и серые лица.

Стул слева первым скрипит по дереву.

Блэквуд приходит в себя медленно. Голова падает на грудь, потом дёргается вверх. Он морщится, пытается сфокусировать взгляд.

— Что за… — Он кашляет, сипит и облизывает потрескавшиеся губы. — Что случилось?

Стоун поднимает голову следом.

Он пробует пошевелить руками. Верёвки натягиваются, впиваясь в кожу.

— Похоже, мы перебрали за ужином. — Он пытается улыбнуться, но губы слушаются плохо. — У меня башка сейчас расколется.

Торн молчит дольше остальных.

Его взгляд скользит по складу, изучая каждую деталь.

Он дергает руками один раз, второй, проверяя веревки на прочность.

— Майкл.

Торн перестаёт улыбаться.

— Что?

Стоун снова дёргает запястьями. На этот раз сильнее. Стул жалобно скрипит, но не сдвигается.

— Мы связаны.

Пауза.

Блэквуд резко выпрямляется.

— Что значит связаны?

Он рвётся вперёд. Верёвки натягиваются. Дерево стула стонет под его весом.

Я же говорил: люди перестали замечать те самые важные детали, которые всегда находятся у них перед носом. Они слишком заняты собой, а ведь порой могли бы спасти чью-то жизнь.

Я совершенно не скрываюсь. Стою себе спокойно в углу и наблюдаю за всем этим цирком. Ну что ж, ночь коротка, предлагаю начать.

— Добро пожаловать, господа.

Блэквуд щурится.

— Кто ты?

Торн сглатывает. Его голос срывается:

— Где мы?

Стоун смотрит прямо на меня.

— Слышь, приятель. — Он растягивает слова, будто говорит с официантом, который принёс не тот виски. — Ты явно не понимаешь, с кем связался. Развяжи нас, и мы забудем об этом маленьком недоразумении.

Я смотрю на него и почти улыбаюсь.

Недоразумение.

Удобное слово для людей, которые привыкли стирать последствия деньгами. Только вот «недоразумение» с Леей они так и не стерли.

Я выхожу ближе к свету.

— Давайте по одному. — Я останавливаюсь перед ними, сцепив руки за спиной. — Я — ваш самый страшный кошмар. Вы там, где вас никто не найдёт. И нет, я вас не развяжу.

Торн резко втягивает воздух.

— Но мы поговорим, — добавляю я.

— Ещё чего. — Стоун дёргает плечом, проверяя прочность верёвок. — Ты связал нас, привёз чёрт знает куда и думаешь, что мы будем с тобой беседовать?

Я медленно опускаю руку в карман. Все трое следят за движением.

Вот что делает страх: он заставляет людей замечать мелочи.

Пальцы касаются холодного металла. Дротики. Я сам точил их сегодня утром. Каждый наконечник острый, как бритва. Достаю один, показываю им. Свет лампы скользит по стали.

— За каждый неправильный ответ я продемонстрирую на вас свою меткость.

— Что ты сделаешь? — Блэквуд наконец перестаёт изображать скуку.

Я не отвечаю. Только взмахиваю рукой по траектории к мишени. Дротик рассекает воздух коротким свистом и с наслаждением, входит Блэквуду в бедро.

Точно в мышцу.

Он кричит.

Стул под ним ходит ходуном.

— А-а-а! Сука! Ты что творишь?!

Кровь быстро проступает сквозь ткань брюк.

— Я же сказал. Сейчас вы — моя мишень. Чем больше неправильных ответов я получу, тем больше шрамов оставлю на ваших телах.

Медленно обхожу их по кругу. Мои шаги отдаются эхом от стен. Блэквуд шипит сквозь зубы, пытаясь не смотреть на кровь.

Торн дышит часто, плечи у него подрагивают. Стоун молчит, но его пальцы сжимают подлокотники так, что костяшки становятся белыми.

Я достаю второй дротик.

— Итак, мой первый вопрос. — Я останавливаюсь прямо перед ними. — В вашей жизни однажды была девушка по имени Офелия. Помните такую?

Если бы я не знал ее настоящего имени, игра приняла бы совсем другой поворот. Но в этот раз будем считать, что мне просто повезло.

— Нет, — быстро отвечает Стоун.

Дротик летит прежде, чем он успевает вдохнуть второй раз.

Он входит ему в предплечье.

Стоун дёргается, но не кричит сразу. Сначала стискивает зубы, выгибает спину, пытаясь проглотить боль. Потом всё-таки срывается на глухой стон.

Кровь тонкой линией бежит по руке к ладони и капает на пол.

Я смотрю на красные точки у ножки стула.

— Неправильный ответ.

Торн трясёт головой.

— Да не знаем мы никакой Офелии!

Я поворачиваюсь к нему.

Он понимает на секунду раньше.

— Нет, нет, подожди…

Поздно.

Третий дротик впивается ему в бок, ниже рёбер.

Торн хрипит, сгибается, насколько позволяют верёвки. Его белая рубашка темнеет, окрашиваясь в красный оттенок.

— Парень, ты больной! — орет он сквозь боль.

Поворачиваюсь к Блэквуду. Он держится молодцом, только вот я все равно вижу, как дрожит жила на его шее.

— Так что? Даю последний шанс.

Молчит.

Я отхожу на несколько шагов и замахиваюсь.

— Я скажу! Все скажу! Только убери эту штуку!

Дротик застывает между пальцев.

— Я слушаю.

— Да, была такая. Давно это было. Мы виделись всего один раз. Лет пять назад.

Я замираю. Пять лет. Пять гребаных лет.

Лее было...

Шестнадцать?

Металл впивается в ладонь. Кожа лопается почти беззвучно. Горячая кровь просачивается между пальцами, скользит к запястью, но боль не доходит до меня.

— И при каких же обстоятельствах вы познакомились? — продолжаю я, чтобы только не свернуть ему голову прямо здесь и прямо сейчас.

Блэквуд вскидывает на меня взгляд и тут же жалеет об этом.

Торн сглатывает.

— Мы… мы были на одном дне рождения.

— Отлично. Вот видите, это не так трудно — говорить правду.

— И что же вы с ней сделали?

Я перевожу взгляд на следующую мишень.

Его зрачки трясутся и бегают из стороны в сторону. Он помнит. Точно помнит каждую деталь. Я вижу это по тому, как дёргается его кадык. Как он сглатывает снова и снова, хотя во рту у него давно пересохло.

— Ничего! Мы ничего не сделали.

Я больше не отхожу. Одним резким движением втыкаю дротик ему в бедро.

Крик разрывает склад.

Он выгибается на стуле, верёвки впиваются в запястья, вены на шее вздуваются так, будто вот-вот лопнут.

— А-а-а! Сукин ты сын!

— Неправильный ответ.

Обхожу их и останавливаюсь перед другим.

Стоун смотрит исподлобья. Пот стекает по виску, собирается у подбородка и падает на грязную рубашку.

— Может, ты попробуешь?

— Да пошел ты.

— Хм. Как скажешь.

Разворачиваюсь и делаю шаг. Слышу, как он выдыхает. Думает, что пронесло. И в этот момент я резко оборачиваюсь и пускаю дротик. Он входит в шею. На два сантиметра левее сонной артерии.

Мужчина каменеет.

— Я спрашиваю в последний раз. Что вы сделали с маленькой беззащитной шестнадцатилетней девочкой?

Тишина.

Затем Блэквуд не выдерживает.

Он разражается истерическим смехом так, что даже его товарищи отстраняются в страхе и недоумении.

— Мы отымели ее! Отымели так, как у нее никогда не было! Да до нас, как оказалось, у нее и так никого не было!

— Заткнись, придурок! — орет Торн и тут же получает дротик чуть ниже плеча.

А Блэквуд продолжает. Слова льются из него, как гной из вскрытой раны.

— Она была так хороша. Мы наслаждались ею всю ночь. Такая вкусная, так текла, даже несмотря на то, что мы все были по локоть в крови. Как она? Не хочет повторить? Я уверен, ей очень понравилось.

Мир сужается до одной точки. До его рта. До этих грязных слов о моей девочке. Я знал, что они сделали, но такого никак не мог ожидать.

Я срываюсь с места. Ноги сами несут меня к нему. Кулак врезается в его лицо. Раз. Второй. Третий. Кости хрустят под костяшками. Кровь брызжет на мое лицо, на одежду, но меня уже не остановить.

Его нос превращается в кровавое месиво. Губы разбиты. Глаза заплывают. Он хрипит, сплевывает кровь и зубы.

Я отступаю. Дышу тяжело. Костяшки саднят.

Он поднимает голову. Смотрит на меня одним уцелевшим глазом. И ухмыляется.

— Если ты решил отомстить за нее… почему не взял Аброма? Он ведь тоже там был. Был с нами. И, кстати, это была полностью его идея.

Абрам. Это имя врезается в мозг. Она ничего не говорила об Абраме.

Хм... Лея упоминала, что была тогда без сознания. Видимо даже сама толком не понимает, насколько все было серьезно.

— Кто такой Абрам?

— Да мы и сами толком не знаем, — хрипит он. — Наши отцы работали вместе. Раньше мы часто зависали за выпивкой. Но не у него, всегда в загородных коттеджах.

Я подхожу ближе. Смотрю на их изуродованные, залитые потом и кровью лица. И не испытываю ничего, кроме отвращения.

Пол под ногами темнеет от их крови.

— Вы всегда думали, что останетесь безнаказанными. Но не учли одного очень важного момента. — Они переглядываются. — Что у нее может появиться мужчина, который не успокоится, пока все ее враги не будут наказаны. — Я выдерживаю паузу и смотрю им в глаза. Каждому по очереди. — Не будут мертвы.

Я достаю из кармана коробок и чиркаю спичкой. Маленький огонек пляшет на конце. Я смотрю на него секунду, затем бросаю на пол. В лужу бензина, которую разлил еще до их пробуждения.

— Нет… нет, подожди. Мы же сказали тебе правду.

— Хах, это вам не за вранье, а за то, что вы посмели тронуть мою девочку.

— Нееет...

— МОЮ ДЕВОЧКУ.

Пламя вспыхивает мгновенно. Оно бежит по полу, лижет ножки стульев, подбираясь к их ногам.

Крики.

Визг. Такой пронзительный, что закладывает уши.

Они дергаются, бьются в конвульсиях и выворачивают запястья. Стулья скрипят, подпрыгивают, но остаются на месте. Огонь поднимается выше, цепляется за ткань, жрёт её, добирается до кожи.