Моя до последнего вздоха

Я достаю телефон и включаю камеру. Всегда мечтал снять видеопоздравление.

— Это для тебя, огонек, — говорю я в объектив. — Теперь ты можешь спать спокойно. Больше ты не зависишь от прошлого. Отныне твоя жизнь и твое дыхание, только в моих руках.

Огонь поднимается к потолку, пожирая воздух. Тела затихают. Кожа чернеет, обугливается и лопается. Запах горелой плоти заполняет склад. Я опускаю телефон. Смотрю еще минуту. Затем разворачиваюсь и ухожу в темноту. Пока за спиной все еще догорают свидетели ее боли.

Пора преподнести подарок моей дорогой Лее.

Глава 17. Экспонат.

— Лея, ну что ты такая вялая? Проснись уже, мы ведь сегодня идем на самую крутую вечеринку!

Голос Николь врывается в мое утреннее сознание, как сигнал тревоги. Я сжимаю подушку обеими руками и натягиваю ее на голову. Мягкая ткань пахнет кондиционером для белья — лавандой.

— Николь, я тебе уже говорила, мне ничего не надо. Лучше бы мы просто посидели в кафе или сходили в кино.

Я откидываю подушку и сажусь на кровати. Волосы спутаны, в горле пересохло. На тумбочке стоит уже остывший кофе. Я делаю глоток. Горько.

— Какое кино? Тебе исполняется двадцать один год, а не шесть лет! Тем более я так старалась устроить тебе этот праздник. Ты что, обесцениваешь весь мой труд?

Николь надувает губы. Ее темные глаза блестят наигранной обидой.

Мы встречаемся недовольными взглядами и одновременно прыскаем от смеха. Качаю головой и отставляю кружку. Я знаю, что она хочет для меня лучшего, но все эти тусовки, эти громкие басы и толпы незнакомых лиц — они напоминают мне о том, что я никогда не буду в безопасности.

В большой толпе всегда что-то происходит. Кто-то падает. Кто-то кричит. Кто-то исчезает. И те, кто думают, что лучше всего спрятаться у всех на виду, никогда по-настоящему не хотели скрыться. Это иллюзия. Ты хочешь слиться с массой, но вместо этого ловишь на себе еще больше оценивающих взглядов.

Я провожу ладонью по лицу. Кожа сальная. Под глазами мешки. Я плохо спала. Опять.

— Хорошо, только ради тебя. Но обещай, что заедешь за мной и потом отвезешь домой.

— Да какие вопросы, подруга! А вообще оставайся у меня на ночь. Устроим продолжение банкета. Только ты, я и самый страшный ужастик, который мы только сможем найти.

Николь подмигивает. Я улыбаюсь через силу. Мы сталкиваем кружки с остывшим кофе — звон стекла звучит как подписание договора. Я продала душу ее энтузиазму.

***

Как я вообще позволила вытянуть себя на шопинг в огромный торговый центр? Особенно сейчас, когда меня повсюду преследует озабоченные придурок и, возможно, сумасшедший ученый.

Я поправляю лямку сумки и оглядываюсь по сторонам. Мы стоим у входа в «Брукфилд Плейс» — стеклянный лабиринт из бутиков и эскалаторов. Солнце бьет в панорамные окна, заливая атриум белым светом. Люди спешат мимо с пакетами и стаканчиками кофе.

Радует лишь то, что сейчас день, и шанс, что кто-то попробует нанести удар в самом людном месте под ярким солнцем, крайне мал.

Шанс мал, но он все же есть.

Я снова оглядываюсь. Не знаю, кого конкретно ищу. Может, мужчину с натянутым на глаза капюшоном, а может, знакомое лицо, что до сих пор появляется в моих снах. Чувство, что за нами следят, не покидает меня с самого дома.

— Лея, ну давай же быстрей! Что ты сегодня как сонная муха? Мы так и купить ничего не успеем!

Николь тянет меня за рукав. Я моргаю и возвращаюсь в реальность.

— Николь… — я вздыхаю.

— Ничего не хочу слышать! Новое платье — это мой подарок тебе на день рождения.

— А разве подарок — это не вечеринка?

— Ну ты смешная. Вечеринка — это просто повод покрасоваться в новом платье.

Она хохочет, и ее смех эхом разлетается по атриуму. Я качаю головой, но улыбаюсь. Ее смех заразителен.

Мы оставляем официанту чаевые — несколько мятых купюр, придавленных пустой сахарницей, — и направляемся к эскалатору.

Николь тащит меня в «Сакс».

Я едва успеваю переставлять ноги за ней. Скользкий пол блестит под светом ламп, витрины сверкают, воздух пахнет дорогими духами, кожей и деньгами. Здесь даже тишина звучит дорого.

У входа нас встречает консультант — высокая блондинка с гладкими волосами, идеальным контурингом и улыбкой, которая появляется только после оценки платёжеспособности. Её взгляд скользит по Николь, задерживается на сумке, пальто, обуви, а потом медленно переходит ко мне, к потертым кедам и старым джинсам.

Улыбка на её лице становится тоньше.

Я инстинктивно прячу одну ногу за другую, будто это может стереть меня из её поля зрения.

— Николь, — я наклоняюсь к подруге и понижаю голос, — может, зайдём в Zara?

— Нет, — Николь даже не замедляется.

— Тут цены…

Она резко разворачивается ко мне и хватает за локоть.

— Даже не думай. Я же сказала — это мой подарок. Ты должна сиять.

— Я могу сиять дешевле.

— Ты можешь молчать и довериться мне, — подруга снова тянет меня вперёд.

Мы проходим мимо стеллажей с сумками Celine, мимо витрин с украшениями, которые стоят больше, чем моя годовая стипендия. Я стараюсь не смотреть на ценники, но глаза всё равно цепляются за цифры.

Подруга тормозит возле бутика «Alice + Olivia».

Платья висят по цветам, как конфеты за стеклом. Шёлк, пайетки, бархат, тонкие бретели, открытые спины. Я боюсь дышать рядом с ними, чтобы случайно не испортить ценник своим существованием.

Николь же чувствует себя как дома.

Она сразу ныряет к стойкам с платьями и начинает перебирать вешалки с таким азартом, будто участвует в охоте.

— Вот это, — Николь срывает первое платье со стойки. — И это, — второе следом летит мне в руки. — О, смотри, какая прелесть, — третье ложится сверху.

— Николь…

— Примеришь.

— Там даже не мой размер.

Она бросает взгляд на бирку.

— Будет твой, если перестанешь спорить.

Я прижимаю к себе растущую гору платьев.

Консультант появляется рядом почти бесшумно.

— Могу подготовить примерочную?

Я уже открываю рот, чтобы отказаться, но Николь успевает первой.

— Да. Самую большую.

Консультант кивает и забирает часть вещей из моих рук.

— Конечно. Прошу за мной, — я иду следом, всё ещё сжимая оставшиеся платья.

Из всей этой кучи я выбрала только одно и аккуратно спрятала среди остальных, чтобы Николь подумала, что сама его мне дала. Темно-синее. Простое. И моего любимого цвета, который я уже так давно не носила.

Консультант распахивает передо мной штору примерочной. Я захожу внутрь, опускаю платья на мягкий пуф и задвигаю ткань.

Можно вздохнуть на пару минут без чужих глаз.

Первым беру белоснежное, такое длинное, что, пока я несла его, пару раз едва не оставила на ткани свои грязные следы.

Я выхожу.

Николь сидит на бархатном пуфе, закинув ногу на ногу, и лениво листает телефон. Услышав шорох, поднимает глаза.

— Ну? — Я развожу руками.

Она морщится и качает головой.

— Нет. Слишком свадебное. Ты что, замуж собралась?

— Не пугай меня.

— Тогда снимай. Следующее.

Я возвращаюсь за штору почти с облегчением.

Второе платье голубое. Короткое настолько, что я несколько секунд просто стою перед зеркалом и пытаюсь понять, где у него низ.

Всего два платья, а у меня уже такое чувство, что мы перетекаем из крайности в крайность: то слишком длинное, то слишком короткое.

Я выхожу и сразу скрещиваю руки на груди.

Николь открывает рот, но я успеваю раньше.

— Нет. Слишком вульгарно.

Она осматривает меня сверху вниз, прищуривается и безжалостно кивает.

— Согласна. Ты же не на панель собралась.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. Дальше, — она машет рукой и возвращается к ленте в телефоне.

Я скрываюсь обратно.

Потом идут два чёрных.

Первое я натягиваю с трудом. Оно так сильно сдавливает грудь, что каждый вдох даётся мелкой болью под рёбрами. Я даже не выхожу, только выглядываю из-за шторы.

Второе висит на мне мешком. Я сразу же снимаю его и прячу среди тех, что уже померила.

Из выбора Николь остается только красное облегающее платье. Ничего не имею против красного цвета, но, когда ты скрываешься как минимум от двух потенциальных преступников, носить красный цвет — это все равно что повесить табличку на спину: «Вы выиграли в эту игру, можете забрать свой главный приз. Меня».

Я уже очень устала, и, если мы не выберем хоть что-то из всей этой кучи, клянусь, я пойду на праздник в джинсах.

Николь тут же оживляется. Телефон падает ей на колени.

— Ну вот, — подруга выпрямляется и делает круговое движение пальцем. — Мне очень нравится.

— А мне нет.

— Лея.

— Николь, я в нём как мишень для дротиков.

Она поджимает губы, а я уже скрываюсь в своей примерочной.

Фух. Последнее.

Осторожно приподнимаю красивый синий оттенок. Ткань мягкая, прохладная. Благородный синий переливается под светом примерочной. Нет ни стразов, ни сложных узоров, ничего лишнего.

Я надеваю его, аккуратно застегиваю молнию и поворачиваюсь к зеркалу.

Цвет ночного неба перед грозой ложится на кожу так естественно, будто всегда должен был быть на мне. Платье аккуратно выделяет талию и открывает тонкие плечи.

Не выглядит вызывающе и, тем не менее, подчеркивает женственность.

Провожу ладонью по ткани на животе и смотрю себе в глаза.

Впервые за долгое время я узнаю девушку в отражении.

Ту, что была до побега. До перекрашенных волос. До попыток спрятаться за тошнотно-милыми цветами, которые никогда мне не нравились.

Горло сжимается. Я сглатываю и отвожу взгляд.

Хватит.

Это просто платье.

Поднимаю подол, чтобы случайно не испачкать, и выхожу к подруге.

Она сначала смотрит в телефон, но потом поднимает глаза — и замирает.

Её пальцы перестают двигаться по экрану.

Пауза затягивается.

Я уже набираю воздух, чтобы сказать: «Я так и знала, тебе не понравится», но Николь встаёт.

— Лея… — она подходит ближе, останавливается в шаге от меня и оглядывает платье. — Ты прекрасна.

Я выдыхаю.

Оказывается, всё это время я не дышала.

— Значит, берем — и по домам?

Николь отступает и смотрит на меня так, будто я только что испортила финал её любимого фильма.

— Как меня вообще угораздило подружиться с девушкой, которая ненавидит шопинг так же сильно, как я его люблю?

— Может, потому что ты любишь меня просто за то, что я такая хорошая подруга? — Я слегка щурюсь и поднимаю одну бровь вверх в гримасе милого и невинного создания.

— Ну, других причин я не вижу, — выдает подруга. — Все, иди переодевайся, а я за туфлями.

Я резко оборачиваюсь.

— Нет. Николь…

Она оказывается рядом быстрее, чем я успеваю закончить, и зажимает мне рот ладонью.

— Даже не думай.

Я возмущённо мычу ей в руку.

— Ты не пойдёшь в таком платье и своих уродских лодочках. — Я хмурюсь. Она убирает ладонь и невинно пожимает плечами. — Без обид.

Подруга быстро разворачивается и уходит в зал, чтобы я не успела остановить ее.

Я возвращаюсь в примерочную. Осторожно снимаю платье и вешаю его на плечики.

Затем оглядываюсь в поисках телефона и взглядом цепляюсь за гору платьев хаотично разбросанных на пуфе. Ну не оставлять же все в такой куче. Начинаю перебирать вещи. Светлые — к светлым, тёмные — к тёмным. Развешиваю так же аккуратно по вытянутым крючкам.

Телефон вибрирует.

Я замираю с чёрным платьем в руках.

Медленно тянусь к телефону, уже зная, что не хочу видеть, что там написано.

На экране — сообщение с неизвестного номера.

Ну почему все взяли привычку писать мне с неизвестных зашифрованных номеров?

«Офелия, я знаю, что ты читаешь. Ответь, что с тобой всё хорошо. Мы переживаем. Мама».

Мир сужается до этих слов.

Офелия.

Имя, которое больше не должно существовать.

Я прислоняюсь спиной к холодной стене примерочной. По позвоночнику поднимается ледяная дрожь.

Как она…?

Я пролистываю переписку вниз. Предыдущий номер я заблокировала две недели назад. Теперь она пишет уже с другого.

Я поднимаю большой палец к экрану. Нужно просто нажать. Заблокировать. Стереть. Сделать вид, что этого не было.

Телефон снова вибрирует у меня в ладони.

Я вздрагиваю так сильно, что вешалка падает на пол.

«Офелия, лучше просто вернись. Абрам очень зол. Если он узнал твой новый номер, то обнаружить твое местоположение — это просто вопрос времени. Офелия, не глупи!»

Абрам.

Он все знает.

Какая же я глупая. Где? Ну где я могла накосячить?

Я хватаюсь за голову и скатываюсь вниз по стене.

Телефон выскальзывает из моих пальцев и падает на ковёр экраном вниз.

Я смотрю в зеркало: бледное лицо, расширенные зрачки.

Губы приоткрыты, но воздуха нет.

Я пытаюсь вдохнуть. Грудная клетка не слушается. Сжимается всё туже, будто невидимые руки стягивают на рёбрах ремень.

Воздух.

Мне нужен воздух.

Я хватаю его ртом, но он не проходит. Застревает где-то в горле. Мир становится ватным, тусклым, далёким.

Только не Абрам.

Нет. Я не вернусь. Ни к нему. Ни в ту лабораторию. Ни в ту жизнь, где моё имя звучит как повод наказать.

Лучше умереть, чем снова стать Офелией.

***

Хорошо, что у меня так мало вещей. Все уместилось в один чемодан — старый, потрепанный, с треснувшей ручкой, которую я замотала скотчем еще при переезде.

Я сижу на краю кровати и сжимаю голову руками. Пальцы дрожат, впиваются в виски. Значит, доучиться мне так и не удастся.

Почему? Почему они не могут оставить меня в покое? Один год. Всего один гребаный год, и я бы уехала из этой проклятой страны навсегда.

Слезы катятся по щекам и падают на новое платье. Черт. Сейчас и макияж потечет.

Широко распахиваю глаза и машу руками, чтобы загнать влагу обратно.

Как я скажу Николь? Как произнесу вслух, что сегодня мы видимся в последний раз? Я наконец нашла настоящую подругу. Человека, за жизнь которого мне не приходится бороться. С которым можно просто смеяться над глупыми шутками и пить мои любимые молочные коктейли.

И теперь нам придется расстаться.

Достаю паспорт из тумбочки. Обложка холодная, чуть потертая на углах. Кладу его в сумку, рядом с кошельком и телефоном. Утром забегу в университет. Может, удастся перевестись на заочное. Хотя какой смысл? Диплом все равно придется переписывать. Если я уеду из страны, то больше не смогу работать с этим делом.

Хмм... это определенно к лучшему.

Я сжимаю ладони в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. На ладонях появляются привычные красные полумесяцы. Знакомая боль. Она отрезвляет.

Телефон вибрирует.

Я застываю.

Все тело деревенеет.

Если это Абрам, то бежать уже некуда. Сердце колотится где-то в горле. Я вскакиваю с кровати и дергаю ручку двери. Раз, другой. Заперта. Эта хлипкая деревянная преграда — мой единственный шанс на спасение. Я прислоняюсь к ней спиной в надежде сделать ее еще крепче.

Смс со скрытого номера.

Видео.

Я нажимаю на загрузку и сажусь обратно на кровать. Матрас прогибается подо мной. В комнате темно, только свет экрана выхватывает мое лицо.

— Извиняйтесь. Ну же.

— Сайлас. Виктор. Майкл, — я почти выкрикиваю их имена в тишину комнаты.

Я узнаю их из тысячи. Из миллионов. Эти лица врезаны в мою память навсегда. Люди, которые сделали это со мной. Которые сделали меня уязвимой, сломанной, задыхающейся.

Они сидят связанные, окруженные огнем. Языки пламени рушат деревянный пол.

— Извини. Извини нас, Офелия.

Офелия. Снова. Прошлое наступает на пятки. Я слышу свое имя уже третий раз за этот месяц, это плохой знак

Они кричат. Огонь подбирается ближе, обжигает их кожу. Я слышу треск ткани, шипение плоти, но никак не могу оторвать взгляд от экрана.

Люди, которые долгое время преследовали меня в кошмарах. Те, кто заставляли меня просыпаться в холодном поту и хватать ртом воздух. Почему мне так приятны их страдания? Может, я тоже ненормальная?

Огонь отражается в моих расширенных зрачках. Крики застревают где-то глубоко в ушах.

Камера разворачивается. И в объектив попадают глаза. Его глаза. Темные, глубокие. В них пляшут отблески пламени.

— С днем рождения, огонек, — голос низкий, обволакивающий. Он заполняет всю комнату, хотя динамик телефона едва включен. — Спи спокойно. Больше ты не зависишь от прошлого. Отныне твоя жизнь и твое дыхание только в моих руках.

Видео обрывается. Экран гаснет. Вместе с ним обрывается и мое дыхание.

Телефон снова вибрирует. Новое сообщение.

«Подойди к окну».

Ледяной холод проходится по спине. Я чувствую его физически — будто кто-то проводит ледяным кнутом вдоль позвоночника.

Я точно ненормальная. Вскакиваю с кровати и бросаюсь к окну. Ступни ударяются о холодный пол, но я почти не чувствую этого. Пальцы вцепляются в ткань шторы и резко дёргают в сторону.

Комната открывается ночи.

Он там.

Стоит в самом центре парковки, облокотившись на черный матовый мотоцикл.

Его силуэт едва различим в темноте. Но когда знаешь, что он там, его невозможно не заметить.

Фонари не горят. Даже луна спряталась за тяжелыми тучами. Такое чувство, что любой свет скрывается сразу же после его появления.

Я опускаю глаза на телефон. Ничего. Экран пуст.

Затем возвращаю взгляд обратно. Смотрю прямо в центр далекой темной фигуры. Я не вижу его лица, но знаю: он смотрит на меня.

Только на меня.

Монстр разворачивается. Медленно, почти лениво. И в этот момент вокруг него вспыхивает яркий свет.

Огонь. Настоящий, живой. Пламя поднимается из темноты яркими языками, облизывает асфальт и тянется вверх, словно кто-то поджег саму ночь. Свет бьёт в глаза после густой черноты, заставляет всё вокруг дрожать: мокрый асфальт, контуры машин, его неподвижную фигуру.

Пламя изгибается, ломается и снова собирается, вырисовывая буквы на холодном асфальте.

«Моя до последнего вздоха».

Ладонь упирается в холодное стекло. Дыхание ударяется об окно и расползается мутным пятном, стирая часть парковки.

Он садится на мотоцикл. Рев мотора разрывает тишину. Через секунду монстр исчезает в темноте. Только огненные буквы еще несколько мгновений горят на асфальте, впечатывая мне в голову слова МОЕГО преследователя.

Глава 18. Экспонат.

— Не нравится мне эта затея, Николь. — Подруга открывает дверь, и я застываю в проеме. — Это, по-твоему, «приглашу несколько человек»? — почти кричу я, чтобы заглушить бас музыки.

— Да брось ты, — она фыркает в ответ, как кот, что принес мне мышь на завтрак, а я, такая неблагодарная, почему-то ее не съела. — Двадцать один год бывает раз в жизни, поэтому не упрямься и пойдем к бару.

Подруга проталкивает меня вперед и, схватив за руку, тащит куда-то сквозь толпу.

Должна признать, она точно знает толк в больших и шумных вечеринках. Световые эффекты: красные, желтые, синие, зеленые — в общем, всех цветов радуги — подстраиваются под молодежные биты. Затем неожиданно сливаются в одно непонятное месиво и начинают безудержно мигать, да так, что режет в глазах. Толпу огибают различные узоры: от четких квадратов и треугольников до ломаных линий.

Квартира у Николь просто огромная. Когда мы сидим возле телевизора, споря о том, какую пиццу заказать на вечер, она не кажется такой большой. Но когда видишь, сколько людей можно в нее запихнуть — это гребаный дворец.

— Ай, осторожно! — чья-то рука задевает меня за плечо. Я едва удерживаюсь на ногах.

— Ой, простите, я не хотела.

Девушка с блестящими тенями даже не смотрит на меня. Ее уже уносит алкоголь и тяжелые ритмы рока.

Я прижимаю сумку к боку и делаю шаг ближе к Николь.

Она оборачивается через плечо, ловит мой взгляд и ухмыляется:

— Живая?

— Пока — спорный вопрос.

Николь смеется и снова тянет меня за собой.

Ну вот, я же говорила. Некуда даже ступить, только друг другу на ноги.

Мы, наконец, подбираемся к барной стойке. Нет. Она что, серьезно? Честно признаться, под словом «бар» я представляла длинный стол с бокалами шампанского и баночками холодного пива. Но тут и правда барная стойка. Настоящая. С подсветкой, рядами бутылок, нарезанными фруктами, блестящими шейкерами и барменом.

Господи, она даже бармена наняла.

Парень со странной козьей бородкой подбрасывает бутылку вверх, ловит её за горлышко и тут же запускает вторую. Толпа вокруг него оживает: кто-то свистит, кто-то снимает на телефон, кто-то хлопает в ладоши и топает ногами.

Николь, сияя собственным превосходством и серебристым платьем, протискивается ближе и садится на высокий крутящийся стул.

Я забираюсь рядом. При моём росте ноги едва достают до пола, и на секунду я чувствую себя ребёнком, случайно попавшим на взрослую вечеринку.

Бармен берет пару апельсинов и начинает жонглировать ими. Один апельсин взлетает, второй ложится ему в ладонь, нож блеском режет воздух — и вот уже сок течёт в два бокала. Следом звенит лёд. Потом льётся водка, и толпа тут же взрывается аплодисментами.

Ну конечно. Самый главный ингредиент любого коктейля на любой вечеринке — алкоголь. Без него люди совершенно перестали веселиться и чувствовать себя раскрепощенными.

— Девушки, что желаете? — парень наклоняется к нам через стойку.

— Джек! — Николь сразу оживает.

Она даже не отвечает на вопрос. Смеётся, перегибается через стойку и тянется обнять его.

Подол её платья ползёт вверх. Ещё немного — и оно перестанет быть платьем окончательно.

Я хватаю ткань сзади и тяну вниз, прижимая её к Николь, чтобы все её прелести не стали частью барного шоу.

— Николь, платье, — шиплю я сквозь зубы.

— Лея, расслабься, — она только отмахивается, продолжая обниматься с Джеком.

Расслабься. Конечно.

Платье ползёт ещё выше, оголяя бедра, пока Николь флиртует со своим, как я понимаю, старым знакомым.

Я дёргаю сильнее.

Рука Николь выскальзывает из пальцев Джека, а сама она с визгом падает обратно на стул и тут же хватается за ушибленное место.

— Ты что творишь? — она резко поворачивается ко мне, потирая бедро. — Больно же!

Я поправляю край её платья и только потом отпускаю ткань.

— Твоё платье едва не стало футболкой. А ты ещё даже не пила.

Джек за стойкой давится смешком и отворачивается к бутылкам, делая вид, что занят.

Николь щурится на меня:

— Ты меня только что спасла или покалечила?

— И то, и другое. Ради твоего же блага.

— Как благородно.

— Я предпочту успеть потанцевать с тобой до того, как ты уединишься в комнате с одним из этих красавчиков.

Грозное выражение на лице Николь держится ещё секунду. Потом трескается. Улыбка расползается по её губам.

— С одним? — она наклоняется ближе и понижает голос, хотя музыка всё равно съедает половину слов. — Лея, ты слишком плохо обо мне думаешь.

Я смотрю на ее, уже серьезное выражение лица и не выдерживаю.

Мы обе начинаем смеяться.

Николь обнимает меня за плечи, прижимается щекой к моим волосам и уже забывает про ушибленное место.

— Кхм-кхм, — Джек прочищает горло за стойкой.

Мы обе поворачиваемся к нему. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на нас.

Николь тут же хлопает себя ладонью по лбу.

— Ах да. Вот я дура. — Она выпрямляется на стуле и делает торжественный жест рукой. — Джек, это Лея. Лея, это Джек. Прошу любить и жаловать.

Я протягиваю руку через стойку.

Джек наклоняется ближе и пожимает её, упорно не сводя взгляд с моего декольте.

Музыка гремит так громко, что кричать «очень рада знакомству» через стойку нет никакого смысла. Я лишь коротко улыбаюсь и забираю руку.

— Любить не обещаю. А жаловать, возможно, смогу, — смеясь, наклоняюсь к подруге, чтобы она точно расслышала.

Николь хмыкает и тут же поворачивается к Джеку, снова повышая голос:

— Между прочим, через полчаса Лее исполняется двадцать один. И эта вечеринка в её честь.

Я резко смотрю на неё.

— Николь.

Но поздно.

Её слышит не только Джек.

Девушки, которые сидят неподалёку и лениво обсасывают трубочки в своих бокалах, тут же оживляются. Одна спрыгивает со стула, вторая тянет за собой третью. Через несколько секунд они уже стоят рядом со мной, улыбаются и поздравляют так, будто знают меня всю жизнь.

Их голоса сливаются с музыкой и запахом алкоголя. От девушек тянет сладкими коктейлями, крепким спиртным и дорогущими духами.

— Ну, с днём рождения, красавица, — я вздрагиваю, когда вижу лицо Джека рядом.

— Спасибо.

— Так что тебе налить? — он берет шейкер и ловко прокручивает его в ладони. — Я неплохо делаю дайкири и маргариту. Почему-то мне кажется, ты любишь сладенькое.