Моя до последнего вздоха

Я не успеваю ответить.

Николь ставит локоть на стойку и щёлкает пальцами перед ним.

— Пока вы ещё не слишком увлеклись флиртом, сделай мне Old Fashioned. Тем более ты уже подготовил апельсины для меня.

Джек переключает внимание на неё. В низкий бокал падает крупный куб льда.

— Для тебя я подготовил бы и целый сад.

— Вот поэтому я тебя и позвала, — Николь довольно приподнимает подбородок.

Я закатываю глаза, но улыбка всё равно цепляется за губы.

Джек берёт бутылку. Янтарная жидкость медленно скользит по стеклу, обтекая лёд. Куб трещит в бокале, апельсиновая цедра ложится сверху тонкой яркой спиралью. Он пододвигает коктейль Николь, а потом снова разворачивается ко мне.

— Так что?

Если я выберу просто воду или сок, привлеку к себе лишнее внимание.

Николь выбрала Олд Фэшн. Значит, возьму что-то похожее, чтобы сильно не выделяться.

Абрам очень любил коктейли. Смешивать разные ингредиенты было, кажется, его призванием. Он мог часами рассказывать, что с чем сочетается, где нужна горечь, где кислота, где сладость. Я не пью алкоголь, но названий знаю больше, чем хотела бы.

— Можешь сделать мне «Нью-Йорк»?

— Что?

— «Нью-Йорк», — я наклоняюсь ближе к стойке.

— Да я с первого раза расслышал. Просто подумал, что мне показалось, — он опускает шейкер на стойку. — Серьёзно? Безалкогольный?

— Да. Есть какие-то проблемы?

— Да нет. Впрочем, никаких, — Джек пожимает плечами, чешет затылок и тянется за чистым бокалом.

Он больше ничего не спрашивает. Не хмыкает. Не читает лекцию о том, что день рождения бывает раз в жизни, что двадцать один нужно отметить правильно, что один коктейль ничего не значит.

Ценю людей, которые не задают глупых вопросов, особенно тех, что их не касаются.

Джек отворачивается к бутылкам и берётся за мой напиток.

Я опускаю руки на маленький замок сумочки и прокручиваю его между пальцев.

Николь рядом оживлённо болтает с девушкой на соседнем стуле.

У меня есть пара минут.

Я достаю телефон. Уже пятый раз мне кажется, что сумка неистово вибрирует.

Хотя, скорее всего, это басы. Мы сидим слишком близко к пульту диджея, и каждый удар по ушам отдается дрожью в бедрах.

А может, и нет.

Экран вспыхивает в ладони. Резкий белый свет бьёт по глазам. Я зажмуриваюсь и вслепую скольжу пальцем по экрану, уменьшая яркость до минимума.

Когда снова открываю глаза, сначала вижу только расплывчатые пятна.

Потом цифры. Двадцать два пропущенных вызова со скрытого номера.

Воздух будто густеет. Музыка не становится тише, но на секунду уходит куда-то далеко.

Я провожу большим пальцем по экрану, и ниже открывается сообщение, отправленное пару минут назад.

«Если ты не возьмёшь этот чёртов телефон, мне придётся спалить полгорода, чтобы найти тебя».

Пальцы застывают над экраном.

Холод проходит по спине тонким лезвием и останавливается где-то внизу живота. Я больше не чувствую мягкого сиденья под собой. Не слышу смеха Николь. Не различаю лиц вокруг.

Это он.

Под сообщением появляется вложение.

Фото.

Я открываю его — и воздух застревает в горле.

Тот самый магазинчик у Кенади.

Маленький. Уютный. С деревянной вывеской над входом и геранью на окнах. Место, до которого я так и не дошла в первый день нашей встречи.

Теперь оно горит.

Пламя вырывается из окон, облизывает стены, жадно подбирается к вывеске. Чёрный дым поднимается в ночное небо плотным столбом.

Может, он блефует. Может, это старое фото или монтаж? Но если нет… Если нет, из-за меня могут пострадать невинные люди.

Я блокирую экран и сжимаю телефон так крепко, что пластик чехла впивается в ладонь.

Я наклоняюсь к Николь, почти касаясь губами её уха.

— Мне нужно в туалет.

Она поворачивается не сразу. Сначала дослушивает девушку рядом, потом переводит на меня расфокусированный весёлый взгляд. Улыбка на её губах гаснет, когда она видит моё лицо.

— Ты в порядке?

Я заставляю себя кивнуть.

— Да. Просто… мне нужно отойти.

Николь приподнимается на стуле и указывает рукой в дальний угол комнаты. Там над проходом мигает фиолетовая неоновая стрелка.

— Там, за поворотом. Не заблудишься в этом беспорядке?

— Найду. — Я убираю телефон в сумку, но пальцы не отпускают её ремешок. — Заберёшь мой коктейль, когда будет готов?

— Конечно. — Она задерживает на мне взгляд. — Лея…

— Я быстро.

Соскальзываю со стула и направляюсь в глубь всеобщей тусовки.

Толпа сразу смыкается вокруг.

Потные тела. Острые локти. Запах духов, алкоголя и разгорячённой кожи. Кто-то задевает меня плечом, кто-то наступает на ногу. Я не оборачиваюсь. Не извиняюсь. Просто иду вперёд.

Наконец толпа редеет.

Коридор за поворотом оказывается длинным и неожиданно тихим. Здесь музыка звучит глухо, будто из-под воды.

Я нахожу нужную дверь, толкаю её плечом и вхожу внутрь.

Замок закрывается с тяжёлым металлическим щелчком. Золотой засов ложится в паз.

Тишина.

Наконец-то.

Я прислоняюсь спиной к двери и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Ванная выглядит неприлично дорогой. Настолько, что в другой жизни я бы рассмеялась и обязательно спросила у Николь, кем работают её родители. Но сейчас роскошь давит не меньше, чем музыка за стеной.

Раковина и ванна выполнены в приглушённых золотых оттенках — не кричащих, а глубоких, почти тёплых. Белые мраморные стены отражают мягкий свет бра. Пол холодный, безупречно чистый, с тонкими серыми прожилками.

Пахнет лавандой и чем-то сладким, похожим на ваниль.

Положив сумочку на каменную столешницу, я включаю кран.

Вода срывается вниз тонкой ледяной струёй. Набираю воду в ладони и брызгаю в лицо.

Один раз.

Второй.

Ледяные капли стекают по щекам, подбородку, шее, но кожа всё равно горит. Внутри жарко, душно, будто пожар с фотографии перекинулся под рёбра и теперь выжигает меня изнутри.

Я хватаю полотенце, промакиваю лицо и достаю телефон.

Пальцы плохо слушаются.

«Я здесь».

Отправляю.

Даже секунды не проходит, как телефон вновь начинает дрожать.

— Да, — тихо произношу я.

— Если ты желаешь увидеть полыхающий в огне город, то можешь продолжать в том же духе, — голос становится грубее и жестче. — Почему, чтобы ты ответила, мне обязательно надо что-то или кого-то спалить?

— Ты больной, — я сжимаю край столешницы свободной рукой.

— А ты явно напрашиваешься на неприятности. — Он тихо выдыхает в трубку.

Я закрываю глаза.

Завтра всё закончится. Я сяду в самолёт, пересеку океан и больше никогда не вернусь к этому ужасу.

— Где ты?

Я открываю глаза и встречаюсь со своим отражением.

— Тебя не касается, где я нахожусь.

— Не заставляй меня спрашивать дважды.

Что-то внутри резко натягивается. Страх. Злость. Усталость. Всё смешивается в один ядовитый ком.

— А ты не заставляй меня повторять. — Я выпрямляюсь, хотя он не может этого увидеть. — Оставь меня в покое. Найди себе кого-нибудь ещё для своих игр. Какую-нибудь другую дурочку, которая будет дрожать от каждого твоего звонка. А я... Я больше не собираюсь играть в твои игры.

Отключаю телефон и швыряю его обратно в сумку.

Дыхание сбивается.

Грудь тяжело поднимается и опускается, но воздуха всё равно не хватает. Я выключаю воду. Тишина становится острее.

Я так сильно хочу домой. Но есть ли у меня ещё дом? Или остались только воспоминания: запах тюльпанов на кухне, бабушкин смех, тёплые папины ладони, которые подбрасывают меня к потолку, пока я визжу от восторга и совсем не знаю, что однажды всё это исчезнет.

Я поднимаю взгляд на зеркало.

На меня смотрит девушка, которую я узнаю не сразу.

Уставшая. Замученная. С синими кругами под глазами.

С мокрыми ресницами и лицом человека, который слишком долго притворяется живым.

Если бы мне в шесть лет сказали, что я потеряю отца, бабушку и дедушку, перееду в другую страну, на другой континент и буду изо дня в день переживать весь этот ужас, я бы не поверила.

В шесть лет я ещё думала, что монстры живут только под кроватью. Теперь знаю, что они больше не прячутся, следуя за мной по пятам, куда бы я ни пошла.

— Лея! Лея, ты в порядке?

Николь стучит в дверь с обратной стороны. Голос у нее встревоженный, громкий, даже сквозь толстую деревянную дверь слышно.

Я быстро достаю салфетку и промакиваю пару слезинок на щеках. Проверяю тушь — не потекла. Делаю глубокий вдох. Еще один.

Отпираю дверь и выхожу.

— Да, все хорошо. Просто у тебя там так красиво, я засмотрелась.

Она смотрит на меня с сомнением, но быстро расплывается в улыбке.

— Ну ты даешь, подруга! — смеется она. — Кстати, твой коктейль.

Она протягивает мне бокал — что-то розовое, с кусочками льда и долькой лайма на ободке. Я подношу к губам трубочку и делаю несколько больших глотков. Ужасно хочется пить. Жидкость холодная, сладкая, с легкой кислинкой.

Как только я отрываюсь от бокала, Николь тут же выхватывает его из моих рук и передает какому-то парню.

— Ну же, пошли потанцуем!

Николь впивается пальцами в моё запястье и дергает вперёд. Я не сопротивляюсь — позволяю ей тащить себя в самую гущу. Сейчас мне это необходимо. Она слишком долго планировала этот вечер и подбирала это чёртово платье, которое вряд ли влезет в чемодан. Тем более последняя ночь перед моим побегом.

Басы бьют наотмашь. Вибрация пола прошивает подошвы туфель, поднимается выше по венам, отдаваясь в грудной клетке глухим, животным ритмом. Вокруг — хаос из разгорячённых тел и сорванных голосов. Николь мгновенно ловит бит. Её бёдра выписывают резкие, тягучие восьмёрки, руки взлетают вверх, рассыпая по воздуху блеск браслетов. Она закидывает голову, зажмуриваясь, и просто исчезает в звуке.

Я медленно поднимаю руки, поддаваясь инерции толпы. Мышцы, скованные страхом последние недели, начинают предательски расслабляться. Бедра качаются в такт, ткань шёлка скользит по коже, обжигая холодом и гладкостью. Странное тепло разливается в животе, туманя мысли. На секунду реальность тонет в этом ритме.

Задираю голову. Прямо надо мной, как застывший взрыв, сияет огромная люстра. Тысячи хрустальных граней дрожат от децибел, разбрызгивая по залу острые, как иглы, блики. Красный, синий, золотой — цвета смешиваются, ослепляют. Я кружусь, не отрывая взгляда от этого искусственного солнца, пока стены комнаты не начинают плыть, превращаясь в грязный мазок масляной краски.

Стоп. Слишком быстро.

Я замираю, но мир продолжает вращаться. Закрываю глаза — веки наливаются свинцом, весят тонну. В ушах больше не музыка. В них нарастает гул, высокий, неприятный, сверлящий звук, от которого не спрятаться.

Распахиваю глаза. Мир двоится.

Рядом пусто. Там, где только что была Николь, теперь лишь пустота и сигаретный дым.

— Николь? — мой голос тонет в грохоте, я сама его не слышу.

Резко разворачиваюсь, и желудок совершает неприятный кульбит. Чужие лица. Искажённые гримасы удовольствия, растрёпанные волосы, блестящие от пота плечи. Чьи-то руки хватают незнакомые талии, чьи-то глаза, мутные и красные, впиваются в меня. Музыка ввинчивается в череп, превращаясь в сплошной шум.

Делаю шаг назад. Ноги словно из ваты, колени предательски подгибаются, не желая держать вес. Вытягиваю руку, пытаюсь ухватиться за чьё-то плечо, чтобы не рухнуть прямо под ноги этой толпе, но меня грубо отталкивают. Я для них — лишь помеха в ритме. Спотыкаюсь, едва не впечатываясь в пол.

Надо найти что-то, на что можно опереться. Бар. Точно, там есть стулья.

Продираюсь сквозь стену людей. Каждый шаг — как через густую смолу. Локоть прилетает в бок, кто-то наступает на открытый мысок туфли, обжигая болью, но я не чувствую злости. Только липкий, холодный ужас.

Всё, что сейчас имеет значение, — дойти до стойки и не упасть.

Край барной столешницы внезапно оказывается под пальцами. Я цепляюсь в него так, будто это единственная вещь, которая ещё держит меня на поверхности. Ладони скользят по лакированному дереву, ногти болезненно цепляют край.

Я нахожу высокий стул, упираюсь в него бедром и заставляю себя вдохнуть. Еще раз. Но воздух совершенно не помогает.

Перед глазами все еещ плывут цветные пятна.

Они расползаются по лицам людей, превращая всех вокруг в размазанные маски.

— Тебе просили передать поздравление с днём рождения.

Голос касается моего уха так близко, что я вздрагиваю.

Я медленно поворачиваю голову, и движение тут же отзывается тошнотой. Приходится крепче ухватиться за стойку, чтобы не осесть на пол.

Передо мной стоят двое.

Крупные. Высокие. В тёмных рубашках, которые натягиваются на плечах при каждом движении. Один — с коротко выбритыми висками, и второй, с ужасным шрамом на пол-лица.

— С… спасибо, — сглатываю я.

Парень со шрамом наклоняет голову, рассматривая меня.

— Коктейль зашёл? — Он опирается локтем о стойку рядом со мной, сокращая расстояние. — Нам сказали, тебе должно понравиться.

— Что?

— Новый рецепт от Абрама. В честь твоего дня рождения.

Мир обрывается.

Абрам.

Он все же нашел меня.

После всех этих переездов, смены имени и документов.

Пальцы сводит судорогой. Я понимаю это только потому, что костяшки белеют на тёмной поверхности стойки.

И тут до меня наконец-то доходит.

— Что было в бокале? — Я пытаюсь привстать, но что-то мешает.

— Тише, куколка. Не устраивай сцену.

— Что. Было. В бокале?

— Да расслабься. Полстопочки крепкого рома. Ничего смертельного.

Ром.

Я моргаю, пытаясь собрать картинку обратно. Пока я отходила. с моим бокалом могло произойти все что угодно. Но как я могла не почувствовать алкоголь?

Полстопки говоришь? Вот почему помутнение наступает постепенно.

Дура.

Надо действовать быстрее. Пока я еще могу соображать. Пока я еще в сознании.

Я заставляю себя вдохнуть глубже, но воздух не доходит до лёгких. Тело слушается всё хуже. Ноги становятся мягкими, будто из них вынули кости. В голове путаются обрывки мыслей, а лица передо мной то расплываются, то снова становятся резкими.

Думай, Лея.

Не паникуй.

Только не сейчас.

Парень с татуировкой делает шаг ближе. Его тень падает на меня, отрезая свет.

— Лучше пойдём с нами по-хорошему, — его ладонь ложится мне на плечо. Я едва удерживаюсь, чтобы не сбросить её с себя. Он наклоняется ниже, почти к самому уху. — Тогда, возможно, все присутствующие останутся живы.

Второй усмехается. Пальцы со шрамами скользят по моей щеке, медленно, мерзко, будто он проверяет товар перед покупкой.

— И твоё красивое личико тоже.

Меня передёргивает. Воздуха почти не осталось. Может это и правда мой конец. Все же лучше умереть, чем снова вернуться к этому психопату.

Ну же.

Думай, Лея. Думай.

Я сглатываю, опускаю взгляд и даю плечам обмякнуть, будто сдаюсь.

— Хорошо.

— Что — хорошо? — парень со шрамом слегка прищуривается.

— Я пойду с вами.

— Умница, — его рот растягивается в довольной улыбке. — Видишь, мы даже можем стать друзьями.

— А секс по дружбе прилагается? — подхватывает второй, и они оба смеются.

Конечно, прилагается, только если я буду как самка богомола и откушу после этого ваши никчемные головы. А может, что и поценней.

Я отрываюсь от стойки.

Мир тут же опасно наклоняется. Пол уходит в сторону, музыка проваливается куда-то вглубь, а цветные круги вспыхивают перед глазами, стирая лица и контуры. Я хватаюсь за спинку стула, будто просто поправляю равновесие, и заставляю себя сделать первый шаг.

Потом второй.

Я иду медленно, осторожно, будто действительно позволяю им вести себя наружу. Внутри всё кричит: «Беги, зови, бей, падай, хватайся за кого-нибудь». Но тело слишком слабое. Оно уже начинает отключаться, а ведь я еще даже не попробовала предать их дружбу.

Я аккуратно обхожу танцующих студентов, стараясь ни с кем не столкнуться. Чужие плечи задевают меня, смех режет слух, чей-то бокал проливается на пол и сладко пахнет ликёром. Одно неловкое движение — и я рухну.

А если я упаду, они просто подхватят меня под руки и вынесут отсюда.

Пьяная девочка. Перебрала на вечеринке. Друзья помогают.

Никто даже не моргнёт.

Парни следуют за мной. Я чувствую их присутствие спиной — жаркое, давящее. Они не торопятся. Знают, что мне некуда деваться. Между нами почти нет расстояния; стоит мне замедлиться ещё на полшага, и они наступят мне на пятки.

Я держу взгляд перед собой.

Впереди качается танцующая пара. Парень притягивает к себе девушку, но сам едва держится на ногах. Его глаза полузакрыты, подбородок почти падает на грудь, движения резкие и запоздалые. Он пьян настолько, что уже не танцует — просто валится в разные стороны, цепляясь за неё руками.

Вот он. Мой единственный шанс.

Я подхожу ближе и заставляю себя замедлиться. Сердце бьётся где-то в горле, мешает дышать, мешает считать шаги. Один. Второй. Ещё чуть-чуть.

Пьяный парень резко отклоняется в сторону. Я едва заметно выставляю ногу. Он запинается.

Всё происходит слишком быстро и одновременно слишком медленно.

Его тело дёргается вперёд, руки хватают воздух, потом — девушку. Она вскрикивает, пытается удержаться, но он тянет её за собой. Они врезаются в соседнюю пару. Те, не ожидая толчка, падают на следующих. Кто-то ругается. Бокал летит на пол и разбивается с тонким звоном. Музыка всё ещё грохочет, но вокруг уже поднимается шум

Я отшатываюсь в сторону, протискиваюсь между чужими телами и бросаюсь к двери.

Ноги почти не слушаются. Колени мягкие, ступни путаются, перед глазами вспыхивают мутные круги, но адреналин подхватывает меня за грудь и тащит вперёд.

Дверная ручка ударяет по ладони. Я дёргаю её на себя, вываливаюсь в коридор и мчусь к лестнице.

Я почти достигаю первого этажа, когда сверху раздаются крики.

— Твою мать! За ней!

Голос срывается на хрип. Второй бьёт кулаком по перилам, металл гудит.

— Живо, придурок! Она уходит!

Топот обрушивается вслед за мной. Тяжёлый. Быстрый. Всё ближе.

Страх впивается в позвоночник, и я лечу вниз, уже не чувствуя ступеней. Толкаю входную дверь плечом, вырываюсь наружу — и холодный осенний воздух ударяет в лицо.

Я задыхаюсь.

Ветер проникает под платье, обжигает кожу, забирается под рёбра. Воздух резкий, колючий, почти болезненный. Но именно боль немного возвращает меня в себя.

Бежать.

Только бежать.

Каблук подворачивается на первом же шаге. Боль стреляет в лодыжку, и я едва не падаю. Не думая, хватаюсь за ремешок туфли, срываю одну, потом вторую и бросаю их прямо на асфальт.

Босые ступни касаются холодного бетона.

Меня передёргивает.

Сзади хлопает дверь.

— Вон она!

Я срываюсь с места.

Асфальт режет кожу. Мелкие камни впиваются в подошвы, но боль держит меня на поверхности лучше любого воздуха.

Я сворачиваю за угол громадного здания, почти врезаясь плечом в кирпичную стену.

Музыка остаётся позади глухим пульсом, а впереди — узкий проход, мусорные баки, мокрые коробки, ржавая решётка на подвальном окне и одинокий фонарь вдалеке. Он мигает, выхватывая из темноты куски асфальта, грязные стены, собственные дрожащие руки.

Ничего не видно. Господи, если ты есть, помоги мне избавиться от этих придурков раньше, чем я пропаду в пустоте своего разума.

Я делаю ещё несколько шагов — и врезаюсь во что-то большое. Твёрдое. Тёплое.

Удар выбивает воздух из груди. Мир окончательно плывёт. Ноги подкашиваются, и я проваливаюсь вниз, уже готовая удариться о землю.

Но меня удерживают. Чьи-то руки обхватывают мои плечи. Крепко. Жёстко. Так, что я не могу вырваться, даже если бы хотела.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я больше не могу.

Это конец.

Я утыкаюсь лицом в чужую грудь, потому что сил поднять голову уже нет. Пальцы судорожно цепляются за ткань — грубую, холодную снаружи и нагретую телом изнутри.

Я зажмуриваюсь.

Жду рывка. Удара. Голоса Аброма.

Но вместо этого в нос бьет до боли знакомый запах. Бергамот.Терпкий и в то же время такой спокойный.

— Лея.

Сердце пропускает удар.

Голос. Этот голос я узнаю из тысячи. Низкий. Глубокий. Он проникает под кожу, растекаясь по венам горячей волной.

Я заставляю себя поднять голову.

Сквозь туман, дрожь и мигающий свет проступают знакомые очертания черных бездушных глаз.