Полная версия
– Ага. Возраст?
– Семьдесят шесть.
– Где родилась?
– Пемзенская область, деревня Градово.
– Пемзенская? – спросил шепотом Валя у Ильи. Тот молча мотнул головой, не отвлекайся.
– Образование?
– Какое образование, милок? На заводе с шести лет. Гармошки собирала на конвейере.
– Где проживаешь?
– Где придётся. То тут, то там.
– Как тебя люди называют?
Старушка сглотнула:
– Что, милок?
– Кличут тебя как, бабушка? Управдомиха, комендантша, домовая, ведьма, повитуха, родненькая?
– А зачем тебе это, милый? Не ввязывайся, Христом богом говорю. Не нужно тебе этого. Отпусти старуху от греха подальше. Обоим хорошо будет. Я тебе монеточку, а ты мне ручки развяжешь, а? Запястья болят, перетянул, кожа содралась.
Мусорщик хищно улыбнулся:
– Сама не скажешь, бабушка, я клещами вырву. Давай по-хорошему, а то за каждый акт насилия мне придётся дополнительно объяснительную заполнять. А я волокиты не люблю.
Кончики ножниц приблизились к старушечьему веку и хищно клацнули. Валя вздрогнула от резкого звука.
– Соседка я! – сказала старушка негромко. – Типичная соседка, ну. Прихожу, когда надо, выслушаю, сплетни собираю, делишки разные обсужу. То тут, то там.
– Какая у вас связь с Иваном Антоновичем Малинкиным?
– Да какая связь, родной... Мальчик, потерянный по жизни. Цели у него не было. Молодой, без перспектив. С родственниками не общался, одинокий, забитый, – старушка заёрзала снова. – А я что? Я соседка, подошла, помощь предложила.
– Какую помощь?
Старушка осеклась и выпучила на Мусорщика бесцветный глаз.
– Монеточку дала, родной.
– Монеточку, ага. А зачем?
– Помощи попросил. Я и не отказала.
– Расскажи, не томи. Что за помощь-то?
– Я… – старушка несколько раз шумно выдохнула, словно пыталась выдавить из себя слова. – Я договорчик подписала, милый. Не могу сказать вот так запросто. NDA, знаешь такое слово? Модное. Иначе…
– Что?
– Иначе… не могу и всё. Хоть режьте, не скажу! Помощь была, не отрицаю! Монеточку дала! Человечков Ванька запечатывал, аки боженька. Находка для Интегратора!
На слове «Интегратор» карандаш в руке Вали вдруг с хрустом надломился, выводя в блокноте неразборчивые каракули.
– Ну резать, так резать, – буркнул Мусорщик. ‒ Придётся информацию вскрывать. Только не ори, бабуля.
Отложив ножницы, он взял длинный нож с зазубринами и резко, с нажимом, воткнул его старушке под подбородок. Хлёстко брызнула струя крови, заставив Валю вскрикнуть от неожиданности.
– Уберите неженок, – буркнул Мусорщик, не оборачиваясь.
Старушка заелозила и захрипела. Мусорщик надавил на лезвие двумя руками и опустил его по шее, между ключиц, ломая кости и грудину, и ещё ниже, вплоть до живота. Как будто без видимых усилий.
В операционной резко стало жарко. Валя поняла, что вспотела на спине и в подмышках. Неподалеку в полумраке стоял Яков Кошкин, безэмоционально ковыряющийся в зубах спичкой.
Под вздрагивающими ногами старушки расплылась лужа крови. Мусорщик выдернул лезвие и сделал шаг назад.
Раздался методичный нарастающий звон, и Валя увидела, как на кафельный пол сыплются монетки. Много грязных окровавленных монеток. Вываливались они из вспоротого тела старушки, образовывая горку, как в старом мультфильме про антилопу и султана.
Сама старушка утратила человеческий облик и больше всего походила на куклу, кожа которой расплавилась от жары. Щеки вздулись волдырями, глаза затекли, рот скривился, распоротый живот распахнулся двумя дрожащими складками.
– Она мертва? – спросила Валя.
Краем мысли отметила, что тошноты больше нет. Даже интерес какой-никакой проснулся. Непонятный.
– Она и не была никогда жива, – ответил Илья. – Штамп же. Квалификацию определили. «Соседка».
Поток монеток закончился. Валя не без любопытства разглядела, что вместо внутренностей у старушки ничего нет. Пустота, обрамленная костями в сеточке вен.
– Ну вот, теперь отчеты писать, – сказал Мусорщик, присев перед старушкой на корточки. – Как жизнь, соседка?
– Бывало и лучше, – глухо ответила старушка, елозя распухшими губами. – Чего надо, сосед?
– Ага, вспороли первый слой. Рассказывай, откуда взялась?
Старушка издала булькающий звук и сплюнула окровавленной монеткой, словно зубом. Ставший водянистым, вспученный глаз провернулся в глазнице и уставился на Мусорщика.
– Рассказываю, чего уж. Цветочный переулок, четырнадцать. В тридцать седьмом году, идентификация шва номер сто сорок. Штамп реальности в коммунальной квартире на втором этаже, с окнами во двор. Имя моё слишком известно, чтобы его произносить, пха. Зародилась у люльки, насосалась желаний, вымахала в Соседку. В гости ходила, пирожки приносила, сплетни собирала. В лютый голод кормилась слухами. Потом дом снесли, построили панельку. Я там. Шов-то остался. Сколько таких швов по городу неприметных? Ваши детекторы не справляются, пха. Панелька, новая семья, я на этажах Соседка. То тут, то там. Слухи, сплетни, доносы, дни рождения, свадьбы. Свечку держала. В девяностые панельку снесли и многоэтажку поставили. Я в подвале схоронилась. Потом просочилась Соседкою снова. Люди не удивляются. Соседка есть всегда. Бабка старая, в бигуди, судачит, обо всех всё знает, в каждую квартиру пускают, пха. Только вот семейка странная поселилась. Тоже из другой реальности, но законные. Не я. Вкусностей не давали, прогоняли, как шавку. Злые. Я уж их обхаживала, обхаживала, а всё без толку. Так бы и тянулись… но потом ко мне пришли.
Старушка шмакнула губами, выплёвывая ещё одну влажную монетку. Сказала громко «Пха!». Валя же, словно очнувшись от транса, поняла, что ничего не записывает, и полезла в сумочку за новым карандашом.
– Продолжай, – велел Мусорщик, похлопав старушку ладонью по щеке.
– Молодые люди в пиджаках, красивые пришли. Офисные сотрудники. Представились работниками Интегратора. Пресейлы какие-то. Много слов наговорили, – старушка заёрзала. – Руки затекли, родной… Они знали, кто я такая. Отвели меня ко шву, предложили договорчик подписать. Я им работку выполняю, а они мне за это жизнь продлевают. Моя-то личина износилось, видите? А они новую пообещали за работу. Новый слой. Ну я, простая душа, согласилась. Что там сложного? Монеточку даю, объясняю, как запечатывать, а потом люди сами всё делают. Монеточек у меня теперь много. Брюхо монеточек.
– И ты дала Ивану одну?
– Две, родной. Для той странной семейки. Чтоб не погоняли, как шавку. Он-то приёмыш. Брали для законности. Семейка в реальность просочилась, документы оформила, ребеночка взяла. А то ты не знаешь, как это делается, милый? У меня тоже паспорт был, ещё в шестьдесят шестом оформила. Ивану просто. У него цель в жизни появилась.
– Окей. Зачем нужно было запечатывать?
– Для Интегратора. План у них там какой-то, по зачистке. Я глупая старая женщина, мне подробности ни к чему. Сказали монетки передавать, я и передавала.
– И Иван начал других запечатывать?
– Верно, милый. Заходит за монеточкой, исчезает, потом возвращается по ночам с пленниками и прямо в квартире запечатывает. Люди из Интегратора приезжают – в пиджачках, модненькие – и дело доделывают, пха. Один раз видела, лучше бы глаза закрыла.
– И много у тебя таких, как Иван?
– Семеро, – отчеканила Старушка. – То тут, то там. Держу всех на учете. Тетрадка есть в квартире номер дэ, под матрасом. Всё записано.
Мусорщик полуобернулся и нашёл взглядом Илью:
– Зафиксировали? Чистосердечное про убийства. Плюс улики, надо будет изъять. И про организатора.
– Всё оформим, – кивнул Илья. – Чудно как-то в этот раз. Обычно штампы сопротивляются, незнанку включают.
– Что за Интегратор такой? Люди в пиджачках… – Мусорщик пожевал губами недокуренную сигарету. – И зачем им нужно убивать потусторонних, а потом ещё расчленять?
– Так много вопросов и так мало ответов, – хмыкнул отец Григорий.
Второй карандаш с хрустом сломался в Валиных пальцах. Она опустила взгляд и поняла, что последние несколько строчек в блокноте были исписаны одним повторяющимся словом: «Приветик вам. Приветик вам. Приветик вам».
– Одно забыла сказать, – Из губ старушки выползла ещё монетка, покрытая склизкой окровавленной жидкостью, и со звоном упала на пол. – Красавчики в пиджачках приходили недавно, девчонку забирали. Велели вам приветик передать. Говорят: так, старая, и сделай. А мы тебе приветик этот внутрь и положим. Скажи, что от Интегратора. Техническая служба передаёт.
В это же мгновение старушка резко выпрямилась на стуле, болтая распоротым животом. Большие руки с обрывками веревок на запястьях, метнулись к Мусорщику, схватили за голову и резко крутанули в сторону. Операционную прострелил звук ломающихся шейных позвонков, и Мусорщик завалился на пол, словно разом лишился невидимого стержня в теле.
Старушка проворно вскочила, роняя монетки из распахнутого рта, сгребла с пола нож и метнула его в Илью. Лезвие с хрустом погрузилось в грудь. Илья охнул, падая на спину. Старушка же, вовсе утратившая человеческий облик и больше всего похожая на огромную окровавленную тушу животного, прыгнула на отца Григория.
– Етить! – только и успел вскрикнуть тот.
Складки распоротого живота распахнулись, погребая внутри себя отца Григория. Старушка заурчала, выплевывая монетки, густо покрытые окровавленной пеной, и повернулась к Вале. Водянистые глаза бешено вращались, губы хлопали друг о дружку. Из живота торчала скрюченная старческая кисть отца Григория. Припадая на левую ногу, чудовище направилось к Вале. В ноздри ударила резкая гнилая вонь, от которой Валю непроизвольно вывернуло прямо себе под ноги.
– То тут, то там, то так, то эдак, – сказала тварь, – Приветик и тебе тоже, милая. Запечатают вас. Всех. Запечатают. Планы-то выполнять надо!
Она вскинула огромные руки над головой. Запястья, перетянутые веревками, были в тёмно-фиолетовых разводах.
Валя закричала.
Откуда-то сбоку метнулась тень, рядом материализовался Яков Кошкин – по сравнению с тварью он казался невысоким и чрезвычайно худым.
Коротко взмахнув рукой, Яков Кошкин отступил на шаг. На шее старушки проступила длинная тонкая полоса, мгновенно наполнившаяся кровью. Старушка удивленно моргнула единственным глазом, попыталась повернуться, но голова её отделилась от туловища и покатилась по полу, громыхая оставшимися бигуди. Тело несколько секунд стояло, пошатываясь, а потом рухнуло сначала на колени, а потом набок, шумно распахнув складки вспоротого живота. Из дымящегося нутра вывалился мёртвый отец Григорий, похожий на новорожденного младенца, с которого только что содрали кожу.
В операционной наступила тишина. Под потолком мигала лампа.
Ноги перестали слушаться, и Валя тихо осела на пол, уронив блокнот. Голова закружилась. Еще секунда – и сознание тоже выйдет вон. Перед глазами потемнело. Только отвратительные запахи настойчиво проникали в ноздри.
Сквозь застившие глаза слёзы она разглядела Якова Кошкина, склонившегося над ней.
– С боевым крещением, – негромко сказал он, перекинул Валю через плечо, точно мешок, и вышел из операционной прочь.
#6
На улице уже расцвело.
Обводный канал блестел от луж, солнце дугой выглядывало из-за башенок «Красного Треугольника», по тротуару тянулись первые редкие прохожие.
Яков Кошкин отнёс Валю в лабиринты старого заводского комплекса, усадил за столик в неприметной кофейне и, обернувшись к молоденькой официантке, бросил:
– Лате самый большой и булочку с корицей.
Валя не могла унять дрожь, которая лилась изнутри тела и словно проступала сквозь каждую пору. Зубы клацали друг о дружку, пальцы выстукивали дробь на столешнице.
Яков Кошкин сказал:
– Умойся, выпей кофе и приходи в себя. Скоро буду. Ты сидишь здесь. Понятно?
От его негромкого спокойного голоса Вале и самой стало чуть спокойнее. Она кивнула. Яков Кошкин тоже кивнул и вышел.
В голове крутились тысячи мыслей одновременно. А ещё образы. Страшные, чудовищные, жуткие.
Все умерли. Остались лежать в операционной, среди крови, грязи и монеточек. Люди, к которым она едва успела привыкнуть.
Ничему не удивляющаяся официантка принесла лате и булочку. Валя не представляла, как запихнёт в рот хоть что-нибудь. Даже взяться за кружку было невероятно сложно.
Выдохнув, она отправилась в уборную. В зеркале, ярком от лучей солнца, скользивших через форточку, поймала взглядом собственное изображение: капли крови, желтоватая полоска то ли гноя, то ли жира под нижней губой, кровавый отпечаток пальца на левой щеке.
Умылась быстро, задержав дыхание до тошноты. Вытерлась бумажным полотенцем, раздирая кожу. На улице смеялись. Звонко. Живые люди.
«Бросить всё к черту, – подумала она. – Сейчас же отправлюсь в офис и напишу заявление по собственному. Ну или как там делается. Алиса не будет против. Пусть только попробует!»
В ноздрях прочно засел кисловатый запах крови.
Валя умылась снова и вышла из туалета.
За её столиком кто-то сидел. Она не поверила сначала. Подошла ближе и уставилась, нелепо моргая.
Димон. Обнимал ладонями стакан с кофе. Толстовка заляпана подсохшей кровью.
Увидев Валю, кивнул на соседний стул.
– Американо с горячим молоком. Божественно, – сказал он, когда Валя села.
Димон совершенно точно не выглядел мёртвым. Раны не было видно, подтеков и царапин тоже. Вполне себе живой. Будто не валялся в лифте с перерезанным горлом прошедшей ночью.
– Я чего хотел сказать-то, – произнёс Димон как ни в чем не бывало. – В моём детстве мы ничего не знали об окружающем мире. Без интернета он был безгранично огромен и никем не исследован. И мы бросались в его исследование с головой, прощупывали каждый незнакомый участок, набивали шишки, оступались, отступали и возвращались. Благодаря этому мы получали ценный опыт, который и позволил нам стать сильными. У вас такой привилегии нет. Вы с рождения думаете, что весь мир находится в телефоне. Вы можете погуглить любую информацию, заглянуть в каждый уголок земного шара, спросить ответы на любые вопросы. Вам кажется, что вы знаете всё, а, значит, у вас больше нет целей. Поэтому ты, Валентина, и живешь одним днём.
Димон широко улыбнулся и одним глотком опустошил половину стакана:
– Но у тебя теперь есть цель, получается.
– Ты как выжил? – спросила Валя.
– Это было не сложно. Но, значит, слушай по порядку. Первое, мы не бюрократы, не офисные крысы, не штабные работники. Наша Контора – это пехота. Отлавливаем потустороннюю нечисть, которая не то, чтобы хочет отлавливаться. Часто сопротивляется, как ты понимаешь. Наша головная организация, которую все называют Клубом Любителей Хоррора, пай-мальчики с иголками в карманах, которые всего лишь следят за тем, чтобы не расходились швы реальности. Обложили себя разными технически штуками, штопают разрывы, изучают архивы, общаются с богами. У них даже оружия нет. Поэтому, когда какая-нибудь тварина вдруг начинает убивать обычных людей, зовут нас. Если в кабинете номер сорок четыре появился майор Ранний, значит мы должны взяться за что-то кровавое, поганое, дурно пахнущее и, как правило, не очень законное. Снова и снова. Усекла?
Валя кивнула, разглядывая Димона.
– Не прожги во мне дырку, – буркнул он. – Теперь второе. Если захочешь свалить, никто тебя держать не будет. Подпишешь пару бумажек о неразглашении, и иди на все четыре стороны. Найдёшь себе применение в этом городе без проблем. Вон, кофе варить тоже кто-то должен. Или в офисе сидеть каким-нибудь ассистентом, директору расписание составлять. Но я бы советовал не спешить. У тебя дар, ты передаёшь на бумагу то, что нельзя услышать или увидеть. Транслятор. Я таких толковых ни разу не встречал. Спроси, «А зачем мне это?», и я дам ответ. Потому что только что в операционной Мусорщика ты однозначно поняла, насколько огромны и разнообразны реальности. Ты ни черта не знаешь об этом мире, и интернет тут не поможет. И теперь у тебя появилась цель – выяснить, что происходит.
– Как ты выжил? – повторила Валя.
– Третье, – Димон закатал рукав и показал татуировку на запястье. Валя готова была покляться, что в лифте видела цифру «9», сейчас же там была набита тёмно-синяя «восьмерка», стилизованная под иероглиф. – Некий бонус за сложную и опасную работу. Мы, в некотором роде, бессмертные. Вернее, у каждого есть по одиннадцать жизней. Умерли – ожили. Не стареем, не дряхлеем, не умираем. Иногда получаем прибавку, за выслугу лет или подвиги. Если беречь себя, можно прожить лет триста, как Яков Кошкин, например. Нормально?
– Нормально, – ответила Валя неуверенно. – Но я всё равно не…
– Ловить аномальных тварей или варить кофе, выбор за тобой, – Димон откинулся на спинке стула и снова широко улыбнулся. – Все профессии важны.
Валя посмотрела через витрину на улицу. Старый квартал бывшего завода заливали лучи осеннего солнца. Ноздрей коснулся запах кофе, вытесняя другой запах – смерти.
Пальцы больше не дрожали. Пришла лёгкая усталось, какая бывает после сильного стресса. А ведь ещё и не выспалась…
– Мне тоже придётся отчеты заполнять? – спросила Валя.
– Обязательно, – ответил Димон. ‒ Бюрократия неискоренима.
‒ А татуировка… я могу сама выбрать, где и в каком стиле её сделать?
Димон широко улыбнулся. Под подбородком, заметила Валя, медленно затягивался длинный тонкий шрам.
Она ещё не решила наверняка, что будет делать, как только допьет латте и доест булочку с корицей, но совершенно точно хотела задать ещё миллион вопросов. Кажется, это и есть её цель.
2. Отмена подписки не предусмотрена
#1.
Игорь вышел в холод налегке, накинув на обнаженное тело старую куртку с выдранной молнией. Даже носки стянул и затолкал в кроссовки, хотя и самому себе не смог бы объяснить этот странный порыв.
Двор был тих и пуст. В жёлтых пятнах фонарей сыпал снег. Умиротворяюще. В окнах панельных хрущёвок, которых в районе всё ещё было подавляющее большинство, кое-где горел свет, несложно было представить, что за этими окнами сидят игроманы, одинокие разведёнки, алкоголики или честные труженики заводов, только что вернувшиеся со смен. Петербург, конечно, как и Москва, тоже «невер слип», но чем дальше от центра, тем больше замедлялась жизнь с наступлением ночи, а уж на окраине, куда даже метро не дотянули, после полуночи людей можно было встретить разве что возле круглосуточных магазинов.
Игорю тоже захотелось замедлиться, закрыть на время глаза, вздохнуть ледяной воздух полными лёгкими и стоять вот так, прислушиваясь к тишине, пока от холода не очистится распаленное сознание.
Но это было мимолётное желание. Игорь заторопился. Если он успеет свалить из города, то, может быть, спасётся. Шансов мало, но они не равны нулю.
А вообще, хотелось бы, чтобы всё случившееся оказалось сном, но Игорю было сорок семь, он уже давно не верил в чудесные повороты судьбы. Это не сон, а кошмар наяву. Что-то из разряда интернет-страшилок, которые поначалу кажутся забавными и нереалистичными, а потом вдруг обрастают зашкаливающими подробностями, заставляющими сомневаться в выдумке.
Бегло расчистив лобовое от налипшего октябрьского снега, Игорь нырнул в салон старого «Кашкая» и провернул ключ. Руки начали мелко трястись. Подступало осознание случившегося. На лице подёргивалось левое веко, а уголки губ то и дело сползали вниз, образовывая нелепую гримасу. Пока мотор прогревался, Игорь достал из бардачка сигареты, закурил, роняя сломанные спички под ноги. Сладковатый дым и горечь на нёбе успокоили, веко больше не дёргалось.
– Это надо же, – сказал он негромко вслух. – Как я вообще умудрился?
Игорь вырулил от тротуара, едва не зацепил припаркованный автомобиль, резко сдал назад – и кого-то сбил. Удар вышел мягким, почти невесомым. В зеркальце заднего вида мелькнул силуэт.
– Ну откуда ты… зараза! – Игорь выскочил босыми ногами в снег, сплёвывая сигарету.
Из полумрака шагнул высокий силуэт и в свете фонаря оказался молодым человеком лет около двадцати пяти. Одет он был в пиджак и брюки, на ногах – кеды. На боку налип снег, а на скуле медленно разливался синяк. Видимо, от удара. Вокруг разлился резкий запах парфюма.
– Нарик что ли? – сощурился Игорь.
– Кто бы говорил. Вы вообще голый стоите тут. – Молодой человек принялся растирать лицо раскрытой пятерней.
– Лицо, лицо покажи! Ничего не сломал? – снова подступила тревога. Игорь подошёл ближе, широкими движениями отряхнул с тщедушного тела снег, оглядел. Худой. Взгляд странный, блуждающий. Ну точно наркоман, обдолбался. Их тут крутом как грязи развелось. Но лицо живое, не гримасничает. Ухе хорошо. – Помнишь, куда шёл? Давай, вали отсюда потихоньку, пока жив.
Для верности подтолкнув его в спину, Игорь хотел было вернуться в салон, но молодой человек неожиданно резво развернулся.
– Куда я шёл, спрашиваете? – его рука нырнула во внутренний карман пиджака. – К вам шёл. Как знал, что именно тут застану. Вы же Игорь Алексеевич Бородюк, да? Я не ошибаюсь?
Первым желанием было: ударить резко, хлестко, чтобы выбить дух. А потом бежать. Подальше, в темноту, путая следы. Но следующим движением молодой человек выудил из кармана пистолет. Игорь в оружии разбирался и сразу определил, что это серийный ПЛК, девятимиллиметровый, которым пользуются в полиции. В затылке тут же похолодело.
– Я ведь не ошибаюсь? – повторил он негромко. – Бородюк ваша фамилия?
Где-то каркнула и тут же затихла ворона. Игорь посмотрел на ствол, потом на молодого человека. Мельком подумал, что не докурил последнюю сигарету, а так хотелось.
– Откуда вы.. как вы узнали? – спросил он тоже негромко, будто боялся нарушить застывшую морозную тишину. От холода начало покалывать в ногах.
Молодой человек стёр кровь со скулы и сказал:
– Нам нужно пройти в вашу квартиру. Нечего на морозе стоять, да?
В животе у Игоря что-то болезненно провернулось.
– Нет, – он мотнул головой.
– Мы пойдём в вашу квартиру, – повторил молодой человек и вдруг улыбнулся. – Не бойтесь, Игорь Алексеевич. Посмотрите на меня. Я пришёл оказать поддержку. Иначе говоря, спасти. Дел вы натворили, конечно. Едва успел. Ещё бы пара минут, и пришлось бы догонять. А тут, видите, как удачно вышло. Сбили меня, х-ха!
Это звонкое короткое «х-ха» в пустынном дворе окончательно убедило Игоря, что он рехнулся.
Нет никакой машины, морозной ночи, нет молодого человека и пистолета. Это всё яркая форма галлюцинации, вызванная стрессом и пережитым эмоциональным потрясением (что, в сущности, одно и тоже). Скорее всего Игорь сейчас в дурке, а конкретнее – в кровати, привязанный двумя поясами и обколотый до беспамятства седативными. Потому что… потому…
– Так вы пройдём, Игорь Алексеевич?
Снежинки скопились на его подбородке и ресницах.
– Как тебя звать? – поинтересовался Игорь.
– Август.
Рехнулся. Ну точно.
Однако, решив доиграть в эту игру до конца, он коротко мотнул головой, приглашая Августа идти за собой, и направился к подъезду.
В лифте отвратительно резко мигала лампа. Август пистолет не убирал, но продолжал улыбаться. И ещё взгляд этот, блуждающий… После холода у Игоря закружилась голова и загорелись щёки. Теплый воздух был неприятен и несвеж.
Вообще, Игорь всегда любил зиму, особенно загородом. При любой возможности уматывал на дачу под Псковом – была у него старая бабушкина дача, которая чудом пережила советские времена и засилье новостроек, и ютилась среди огромных коттеджей на берегу озера. Много лет назад Игорь достроил баню, проложил удобные подмостки и в лютые морозы растапливал печь, парился до обморока, чтобы потом с разбегу нырнуть в прорубь. В тот момент, когда кожу ошпаривало холодом, будто тысячью игл одновременно, чувствовал удивительное единение с природой. Сознанием и телом.
Нырнуть бы ещё хотя бы раз, как представится возможность, и не выныривать никогда.
На шестом этаже они вышли и Игорь, остановившись в тесном тамбуре под мутной лампочкой, спросил:
– И как же ты хочешь меня спасти?
– Я всё расскажу, Игорь Алексеевич, – ответил Август. – Вы, главное, не переживайте и не делайте глупостей. Знаете, часто возникает такая проблемка. Говоришь людям не делать глупости, а они делают. Неосознанно и, что хуже всего, непредсказуемо. Хотя, казалось бы, предупреждаю не просто так. Но такова человеческая природа. Совершив одну серьезную ошибку, человек начинает тут же совершать другие, противоречиво надеясь, что каждый его следующий шаг вернёт всё, как было. С этого момента человек не замечает, что ошибается. Он находится в ужаснейшем заблуждении относительно своих поступков. Перестает, так сказать, трезво мыслить. И когда череда ошибок приводит его к быстрому финалу, когда человек вдруг прозревает и обнаруживает, что делал глупости в невероятном количестве, становится поздно. И тут ни я, ни кто-либо другой помочь уже не в состоянии.
