Полная версия
Александр Матюхин
Контора Причинения Добра
1. Дайте монеточку
#1
‒ Дайте монеточку! На дорогу не хватает.
Ваня видел эту девушку утром, когда спускался в метро, и вот сейчас заметил вновь, на выходе. Цеплялась ко всем, хватала за руки. С виду обычная двадцатилетка: волосы вразброс, в носу колечко, как сейчас модно; светленькая, на ногах "Конверсы", на плече шоппер. Вроде бы ничего такого, но вот голос... у нее был сиплый, прокуренный голос старухи. В памяти сразу всплывали образы пропитых дам, которые лет пятнадцать назад толкались тут у «Просвета» и продавали на размокших картонках кто семечки, кто поштучные сигареты, кто разливной самогон, не стесняясь. Иные из них неизменно были пьяны. Другие, завернувшись в потрёпанные платки, смотрели на прохожих полным тоски взглядом, будто уже давно поняли всё в этой жизни. Да они и поняли, чего рассуждать. В те времена маленький Ваня старался возле них не останавливаться. Ему казалось, что такая вот старушка схватит его, запихнет в клетчатую сумку и утащит к себе в алкашное логово. Мама всегда так и говорила: алкашное логово. Ваня представлял заброшенный гараж, обвешанный коврами, для звукоизоляции, где жутко пахло блевотиной и мочой, а на полу валялись пустые бутылки вперемешку с останками таких мальчиков, как он.
Ваня бы прошёл мимо, перескакивая по привычке через две ступеньки, и забыл о девушке через минуту, но она вдруг ловко ухватила его за локоть и повторила, дыхнув ароматом дешевых сигарет:
‒ Монеточки на дорогу не хватает. Не пожалей, а? Красивую нужно!
И Ваня растерялся. Как рыба, выдернутая из воды на прибрежный песок. У девушки взгляд был тяжелый, неуютный, из прошлого. Он не шёл её образу. И возле нее не хотелось останавливаться, чтобы не угодить в логово.
‒ У меня нет налички, – пробормотал он. – Карточка только.
‒ А принесешь какую-нибудь? Не жалко? ‒ девушка смотрела снизу вверх, была она мелкой, костлявой, с вытянутым лицом, но держала так цепко, что даже сквозь куртку Ваня чувствовал её пальцы. – Одну монеточку, хорошо? Не обязательно самую лучшую.
‒ Обязательно принесу, ‒ извинительным тоном пообещал Ваня, пытаясь вырваться. ‒ Завтра же!
‒ Все вы так говорите. Потом не возвращаетесь. Ни один ещё не вернулся с монеточкой.
Она отцепилась и тут же переключила внимание на какого-то другого прохожего.
Ваня же выскочил на свежий воздух и, спрятавшись под козырьком остановки, минут пятнадцать не мог отдышаться.
Это не могло быть совпадением.
Пропустив несколько нужных автобусов, Ваня опёрся о столб, пялился на выход из метро и ждал появления странной малолетки.
Вот и она. Шоппер на худеньком плече. Кончики волос окрашены в фиолетовый. Прицепилась к прохожему, клянча деньги. Интересно, тоже просит монеточку или банальный полтинник на дорогу?
Потом поплелась от метро в сторону проспекта Непокорённых, втянув голову в плечи и словно прячась от назойливого солнца, которое, несмотря на сентябрь, прилично прожаривало Петербург.
Когда девушку едва стало видно, Ваня отклеился от столба и неторопливо направился за ней.
Растерянность сменилась привычным чувством: это было чувство охотника, который, наконец, выследил добычу. Ещё одна жертва.
Он нащупал в кармане джинсов ледяной кругляш, который неизменно носил с собой, и сжал в кулаке. Монеточка давала силу. Монеточка давала Ване цель в жизни.
И возможность расплатиться с долгом.
***
Ваня почувствовал силу сразу же, когда увидел самую первую монеточку, лежащую на морщинистой ладони Варвары Васильевны, соседки по этажу.
Полгода назад это было.
В целом, если разобраться, произошло удивительное стечение обстоятельств. В район «Площади Мужества» где проходило Ванино детство, он заезжал редко. Прежде всего тяготило общение с родителями. Отец постоянно находился в подпитии, от него несло перегаром и ядреной смесью соленых огурчиков и дешевых сигарет, он был словоохотлив, но общался с этаком иронично-ядовитом стиле, то есть постоянно шутил над Ваниной работой, внешностью, личной жизнью, не упуская случая бросить укол в сторону неудавшегося Ваниного брака и акцентируя внимание на том, что Ваня не пьёт – а от этого, стало быть, все беды и есть.
Мама же, хоть и была тихоней и вечно забитой женщиной, если вдруг начинала говорить, то неизменно вываливала на Ваню все проблемы, как актуальные, так и давно похороненные под тяжестью лет, а то и вовсе выдуманные. Один раз Ваня два часа слушал историю про голод в деревне в двадцатые годы прошлого столетия. Мама щедро сыпала воспоминаниями про какого-то ободранного пса, за которым они с братом Кириллом охотились несколько ночей подряд, чтобы сожрать, да так и не поймали, но зато обнаружили у соседа через два двора тайник с мешком картошки. Брат Кирилл у мамы действительно был, и он так удачно вплелся в фантазию, что Ваня дослушал до конца, прежде чем объяснить маме, что у неё снова помутнение, и никакой голод в деревне сто лет назад она застать не могла. Папа же, ядовито посмеиваясь, замечал: «Просто она у нас с кукухой набекрень! Ты, сына, к этому своему психиатру тоже сходи, вдруг у тебя проявится? Хотя откуда. Ты ж не наш, дурень»
В общем, атмосфера в родительской квартире была та ещё, поэтому Ваня если и заглядывал, то либо по каким-то неотложным делам, либо когда проезжал мимо и вдруг испытывал некие сыновьи чувства, вроде стыда за редкое общение или долга перед родственниками за то, что когда-то давно забрали его из детского дома.
В тот день накатило что-то подобное, необъяснимое, и он, пересев в метро с привычного маршрута, вышел на «Площади Мужества» и побрел вдоль трамвайных путей к дому. Ваня всегда заходил без предупреждения: родители редко куда уходили. Отец вообще словно прирос к табурету у стола в кухне много лет назад.
Погремев ключами, Ваня зашел в квартиру, направился по узкому захламленному коридору и внезапно обнаружил в гостиной два гроба.
Крышки были сняты. Благоухало подвядшими цветами, расставленными в трехлитровых банках с мутноватой водой по периметру гостиной. Запах смешивался с ароматом зажжённых свечей и разбросанных вокруг гроба веток мимоз. Разглядывая их, Ваня вспомнил, что скоро восьмое марта, а в последний раз он дарил маме что-то на восьмое марта много лет назад. Наверное, ещё в старших классах.
Накрыло ощущение нереальности. Ваня словно нырнул в одну из этих трехлитровых банок, и мир пробрёл плавающие, густые очертания. Подойдя к гробу, Ваня увидел маму. На живую себя она не была похожа – из неё сделали почти что красавицу, убрав лиловые мешки под глазами, пропойные отёки и надев густой светлый парик. Даже пахла она не так, как при жизни, а вкусно. К такой маме хотелось прижаться под бок, и тихонько засыпать, чтоб сны снились спокойные и красивые.
Папа тоже не был похож на себя. Последние годы он существовал в вечной застиранной майке да в трениках, как бы подчёркивая излишнюю худобу и костлявость, а тут его нарядили в красивый, но потёртый костюм с белой рубашкой и галстуком, от чего папа стал выглядеть представительно, словно чиновник средней руки. Портили картинку впалые щёки и провалившиеся глаза, от чего казалось, что под веками пустота. Из приоткрытого рта почему-то торчал серый кончик языка.
Ваня разглядывал родителей некоторое время, пытаясь уложить в голове происходящее. Это был не сон, не временное помутнение, а словно бы другая реальность, в которую он случайно проник, сам того не заметив. Когда? На выходе из метро? По дороге к дому? В тесном лифте, заунывно грохочущем на каждом этаже?
Осторожно дотронувшись ладонью до маминого лица, Ваня обнаружил, что оно холодное и гладкое, словно натёртое воском. А ещё обнаружил, что на коже после прикосновения остался глубокий лиловый отпечаток.
Скрипнула входная дверь. В квартиру зашла Варвара Васильевна, соседка. Ваня видел её редко и помнил, в основном, из детских впечатлений. Уже тогда пожилая Варвара Васильевна гоняла его мокрым полотенцем по спине, чтобы не шумел с друзьями на лестничном пролёте, да как-то просила помочь донести до квартиры тяжелые пакеты. Когда же Ваня съехал, их общение сократилось до вежливых кивков друг другу, не более. Была это женщина пожилая, но ещё не старая, ходила в цветастом халате, с бигуди на всю голову и постоянно красила губы так ярко, словно ждала за углом лучшего мужчину на свете. Бигуди и сейчас были на месте, но волос, на которых они держались, поубавилось.
– Так и знала, что ты здесь, – Варвара Васильевна тяжело облокотилась о дверной косяк, загородив проход. – Чуешь, да? На подсознанке.
– Чую что? – спросил Ваня.
–Умерли, видишь же! – ответила Варвара Васильевна, не выразив никакого удивления, и почему-то облизнула блестящие от помады губы. – Надо, чтобы в последний раз. Запечатать.
Ваня ни черта не понял. Варвара Васильевна ухмыльнулась и пояснила:
– Они воскресают. Как в фильмах. Последний раз было в две тысячи третьем. Я заглянула за солью и обнаружила обоих. Лежали в блевотине, желтолицые, обоссанные. Траванулись самогоном. Ох, хлопот тогда было. Представь, официально похоронить нельзя, а традиции соблюсти надо! Куда бежать, кому звонить? Хрен упомнишь. Я тогда все блокноты с телефонами перерыла, прежде чем нужных людей нашла. Тебе хорошо, ты за городом у бабушки тусовался… Я думала, что они больше не вернутся, а они, представь, постучались в полночь, ключи от своей квартиры попросили. У бати твоего один глаз вывалился от давления, еле на место вставили потом. А мать волком выла. Устали, говорит, раз за разом эту дурацкую жизнь проживать. Вымотались. Батя твой даже проговорился, что тот палёный самогон специально купил, в надежде, что их никто не спохватится. Он же не знал, что возвращается при любом раскладе, хоть с вывернутыми наружу органами, хоть с дырой в животе или сожжённый до угольков. Регенерируются стремительно, обрастают реальностью. А мать твоя, короче, ко мне пришла через несколько дней и монеточки выпрашивала. Я её еле уговорила ради тебя пожить лет двадцать хотя бы. Чего парня без родителей оставлять, да? Вот они и жили, как могли. Потихоньку с ума сошли…
– Что вы такое говорите? – перебил Ваня. Соседка словно переняла мамину манеру монотонно бубнить что-то несвязное, неудержимо льющееся из недр помутневшего старческого сознания.
Варвара Васильевна заткнулась и внимательно посмотрела на Ваню. Взгляд у неё был не помутневший. Чистый взгляд.
– Мне не сообщили, что они умерли, – продолжил Ваня, обхватив руками голову. – Кто похороны организовывает?
– Ты давно родителям звонил-то? – спросила Варвара Васильевна хмуро.
– Пару недель назад. Наверное.
– Ну вот и ответ. Прикинь, если бы я не в курсе была. Лежали бы тут и воняли до твоего прихода. Все этажи бы протухли, хрен выветришь потом.
– Как это вообще возможно? – всё ещё не верил Ваня.
– В этот раз не самогон, – ответила Варвара Васильевна. – Таблетки. Мамка твоя сама сожрала две горсти, и бате твоему в рот запихала. Я их обнаружила вчера вечером, когда пришла «Поле Чудес» смотреть. Если тебе так легче, меня в этот раз они тоже не предупредили. Видать, депрессия окончательно накатила. Ну а что? Уговор был тебя вырастить, а после жить незачем. Возвращаться как бы тоже. Повозиться пришлось, конечно. Оттирала тут всё до рассвета. Гробы привезли, мимозы, свечи. Молилась, чтобы никто раньше времени не заметил, а то бы полицию вызвали. Вечером ритуал.
– Какой ритуал?
– Какой-какой, обычный. Сейчас с этим проще, по подписке. Приедут, заберут, положат в хорошем месте. Главное запечатать как следует.
Она достала из кармана что-то, протянула на раскрытой ладони.
Две монеточки. Одинаково тусклые, желтые и зеленоватые по краям. В центре каждой выпуклое изображение какого-то то ли императора, то ли царя. Крючковатый нос. Держава и скипетр. Буковки непонятные.
– А вот это уже тебе. Держи, милый. В гроб положи обязательно. Чтобы не вернулись.
– Не вернулись кто?
– Родители твои, дурень. Я же говорю, не хотят больше жить никогда. Попросили запечатать их там, куда отправились. Задолбались возвращаться.
Ваня разглядывал монеточки. Что-то в них привлекало. Завораживало. Он осторожно взял одну и повертел в пальцах. Блик света отразился от поверхности. Монеточка была тёплой и почти невесомой. А ещё, глядя на неё, Ваня вдруг понял, что Варвара Васильевна говорит правду. Странную правду.
– А куда они отправились и откуда возвращались?
Варвара Васильевна тяжело вздохнула:
– Объяснять тебе что-то я точно не рассчитывала, милый. Из другого мира. Миров знаешь сколько? Бесчисленное множество, и все они скреплены невидимыми швами. То тут, то там. Как покрывало из множества лоскутов. Иногда швы рвутся, и через эти разрывы можно проникнуть из одного места в другое. Если повезет, тебя не заметят. А можно вообще легализоваться. Так вот родители твои выбрались, зажили здесь среди людей, а после смерти, как выяснилось, могли воскрешаться. Только им это через пару сотен лет надоело, вот они и заключили договор, чтобы после очередной смерти их запечатали. Не позволили больше воскреснуть, понял?
– Что за договор?
Варвара Васильевна снова тяжело вздохнула:
– Всё тебе покажи, да расскажи. Не знаю я. У меня контакты есть, телефоны, расписки. Фирмочка тут одна есть, которая организовывает ритуал. И там же мелким шрифтом было указано, что есть такая услуга по запечатыванию. Запрет на воскрешение, то есть.
– При помощи монеточки?
– Ну хоть тут соображаешь. Главное, в гробы положить не забудь, когда люди за ними придут, понял? А то родители вернутся, штраф придётся платить. А штраф там такой, что тебе жизни не хватит расплатиться.
– Расплатиться? Как? Деньгами?
– Неа. Отрабатывать придётся. То тут, то там, – туманно ответила старушка.
Взгляд у неё сделался косой и безумный, как у попрошаек в переходах, но Ваня поверил всем её словам. Вот так сразу и безоговорочно.
– Хорошо, положу, – пообещал Ваня. – А вы об этом как узнали-то?
– Давно здесь живу, насквозь людей вижу, – хмыкнула Варвара Васильевна. – Не ссы, короче. Если что, обращайся. Квартирка-то на тебя остаётся, прибраться надо, оформить и всё такое. Помогу.
Она ушла, а Ваня остаток дня носил монеточки в руке, разглядывая. Пытался понять, что же его в них притягивает. Это как с Кольцом Всевластия что ли? Додумался сфотографировать, загрузил в разные нейронки, но ни одна не выдала ничего внятного. Обычные поисковики тоже не справлялись. Монеточки определялись то, как николаевские империалы, то как римские ауреусы, то как фанатские поделки из какой-то детской игры-страшилки. Ваня провозился с ними несколько часов, забыв о времени.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. На пороге стояло четверо мужчин, одинаковых на лица из-за аккуратных чёрных бородок и лысых голов. Одеты в костюмы, как какие-то агенты из кино. Не хватало только чёрных очков.
– Здесь по договору? – спросил один, сверяясь с телефоном.
– А вы агенты Смиты? – сострил Ваня.
– Шутка состарилась в девяносто девятом. Это сто сорок седьмая квартира или как?
Ваня молча посторонился. Четверо прошли в гостиную, выдернули из банок цветы, собрали свечи и кусты мимоз, запихнули всё это добро в мусорные мешки. Двое подняли крышки гробов и в короткой многозначительной паузе прожгли Ваню взглядами.
А Ваня решил вдруг, что класть монеточки не хочет, потому что он ещё не насмотрелся, не понял их тайны. Вместо монеточек вложил маме в мёртвую ладонь иконку и перекрестил лоб. Четверо мужчин ничего лишнего не сказали и без суеты накрыли крышки. Ване предоставили документы на подпись в двух экземплярах. Степлером прикрепили визитку.
С тем гробы и унесли.
Оставшись в пустой квартире, из которой уехал много лет назад, Ваня обнаружил, как же здесь на самом деле тихо.
***
Следующие два дня он искал информацию. Сфотографировал монеточку с разных ракурсов, залил фото в интернет, перерыл кучу форумов и сайтов. Статьей было немного. Что-то про редкую чеканку начала семнадцатого века, времен правления Бориса Годунова. Монеточек отчеканили немного, за ними охотились коллекционеры, а на нескольких сайтах за такие же, какие оказались у Вани, предлагали несколько миллионов.
На эти деньги Ваня мог спокойно купить себе квартиру где-нибудь на Петроградке, в богатом районе Петербурга, но почему-то эта информация его не взволновала.
Как-то он наткнулся на крохотную заметку, почти затерявшуюся среди статей об инопланетянах, Атлантиде, третьем глазе и астрологии. Неизвестный автор выложил фото похожей монеточки (только была она без зеленых разводов и почти затёртая) и сообщил, что это чеканка Нижегородского колдуна Власия, который был подвержен видениям и предсказывал скорую гибель всего поддельного Света. Что бы это ни значило. Якобы Тьма падёт на сотканные миры, и только владельцы монеточек будут видеть Путь, которым может пройти человек до правильного Света, именуемого в летописи Подлинником.
Заметка, в общем, мало чем отличалась от сотен подобных на разных конспирологических сайтах, но она откликнулась в душе Вани – прежде всего тем, что он чувствовал силу монеточек, таскал с собой везде и постоянно желал разглядывать и ощупывать. Холодная под подушечками пальцев, монеточка быстро теплела и как будто передавал невидимую энергию, резонирующую с внутренней энергией Вани.
Все эти дни Ваня оставался ночевать в пустой квартире родителей, убирая сокровища под подушку и то и дело касаясь их во сне пальцами. С Варварой Васильевной, встретившись как-то на лестничном пролете, бестолково поздоровался и старался взглядом не пересекаться.
На «Авито» Ваня наткнулся на объявление. Кто-то продавал монеточку за смешные семьсот рублей. Ваня тут же связался с продавцом и договорился о встрече.
Нервный лысоватый старик встретил его у метро «Кировский завод».
– Отойдёмте в дома, – предложил он, дёргая шеей. – Тут людей много.
– А что за таинственность?
Старик внимательно посмотрел на Ваню:
– Вы же в курсе. По взгляду вижу.
– Не понимаю. – Ване стало любопытно.
Старик направился к старым домам неподалёку. Там, в узкой улочке, людей почти не было, только нависали большие окна старых коммуналок и тусклые фонари. Где-то играло радио, причём довоенный вальс. Мелодия пульсировала от окна к окну.
– Всё вы понимаете, – говорил старик на ходу. – Я продаю вам не редкую монетку, а Цель. Пока вы не достигните с её помощью Цели, вы не упокоитесь.
Они остановились в глухом тупике, где стояли мусорные баки. Старик протянул монеточку в запотевшем целлофане. Ладонь его дрожала. Тут только Ваня понял, что старик, судя по всему, был сильно пьян.
– А что за Цель?
Монеточка была настоящая. Ваня сразу почувствовал. Только выглядела сильно новее, чем его.
– Человечка запечатать по договору, – старик неторопливо взмахнул ладонью. – Вы что, ещё ни разу не запечатывали? Повезло. Тогда забирайте, и разойдёмся, пока никто не увидел. Я свой договор разорву и смотаюсь нафиг на юг, на Кавказ. В горы, где сеть не ловит.
Ваня торопливо сгрёб монеточку, затолкал её в задний карман и протянул старику деньги.
– Осторожнее, – посоветовал старик, прежде чем уйти. – Затягивает. Я восьмерых запечатал в восьмидесятых, и чуть с ума не сошел. Еле остановился. А договор до сих пор действует.
Вернувшись в квартиру к родителям, Ваня первым делом осторожно обмыл монеточку под холодной проточной водой. Она заблестела, как новая. На ребре монетки – именуемым гуртом – были высечены крохотные символы, понять которые Ваня не мог. Он тщательно сфотографировал каждый символ, поискал в интернете и обнаружил несуразицу. Символы либо не находились, либо представляли разрозненные понятия, типа «Толпа», «Виноград», «Игла» или «Узел» - причём сами символы относились то к египетским рисункам ещё дохристианской эпохи, то к относительно современным шифровальным наборам времён Второй Мировой.
Сомнений, что монеточка настоящая, в том смысле, что внутри содержится таинственная древняя сила, как и двух монеточках от Варвары Васильевны, у Вани не было. Но если она была отчеканена недавно (да хотя бы сто лет назад!), то какой смысл несла в себе? Кто её создал? А главное – значило ли это, что чеканкой монет занимались до сих пор?
Выложив все три в ряд, Ваня вспомнил словечко «запечатать», но дальше образа бутылки вина с залитым сургучом горлышком, ничего представить толком не смог.
Он долго не мог уснуть, ворочался, нащупывал под подушкой монетки, а среди ночи вдруг услышал, как сухо щелкнул замок и открылась дверь. В квартиру кто-то вошёл.
Полоска жёлтого света растеклась под дверью. Несколько раз что-то тяжело стукнулось, будто падала обувь. Босые ноги прошлепали вглубь квартиры. В ванной заработал кран.
Варвара Васильевна? У неё был ключ, и она запросто могла прийти сюда, думая, что квартира пуста. Вот только зачем?
Ваня лежал в кровати, вцепившись в одеяло. Он почувствовал тонкий сладковатый запах, проникший из коридора в комнату. Такой запах был у прогнившего мяса или давно испортившейся картошки.
Вспомнились слова про воскрешающихся мертвецов.
А ведь монетки в гроб Ваня так и не положил.
Неизвестные, между тем, щелкнули выключателем на кухне и загремели посудой.
Зазвенели стаканы. Хлопнула дверца холодильника.
– Шорти што! – сказал кто-то глухо, словно рот был чем-то набит.
По полу снова зашлепали босые ноги. Кто-то шел в сторону комнаты, которая раньше была спальной родителей. Воздух всколыхнулся, добавив густоты и гнилостных ароматов, от которых свело желудок. Дверь открылась, и Ваня увидел на пороге невысокий силуэт матери, контрастно освещенный лампой из коридора.
Мать была обнажена и мертва. Причем, Ваня отметил для себя именно такую последовательность: сначала увидел обвисшие высохшие груди с чёрными сосками, потом впалый живот, дыру в пупке и кривой раздувшийся шрам. Опускать взгляд Ваня не решился.
А потом понял, что у матери нет глаз и век, только чёрные глазницы, набитые землёй. Щеки порвались, сквозь них проступали зубы. Волос не осталось, череп был неровен и покрыт клочьями кожи. В левой руке мать держала иконку.
Мать напрягла надорванные мышцы шеи, выталкивая из себя сиплые слова:
– Куш-шть пш-шли.
Между зубов вывалился разбухший серый язык. Мать развернулась и исчезла в коридоре, шаркая.
Страх неожиданно прошел. Ваня рефлекторно подскочил, накинул одежду, выбежал в кухню. За столом сидели мёртвые родители. Всего за два дня отец разложился очень сильно, в нём не осталось почти ничего узнаваемого, кроме клочьев некогда рыжих волос, части лица и массивной печатки на безымянном пальце левой руки. Истлевшая одежда висела лоскутами на иссохших плечах. В глазницах и между рёбер копошились черви, падающие на белую скатерть.
Как они успели так быстро-то?
От едкого запаха Ване стало дурно. Он застыл на пороге, разглядывая удивительную картину: мама наливала в кружку кипяток из чайника. Отец же давил костяшками пальцев червей и размазывал их по скатерти.
На включенной плите стояла кастрюля, набитая замороженными пельменями без воды.
Сразу же вспомнились слова Варвары Васильевны и старика. Сразу же дыхнуло потусторонним, мистическим. Ваня даже для верности ущипнул себя за щеку.
Человечков надо было запечатать. Иначе – вот такое!
Это был не сон. Мать вылила кипяток себе же на руку, но как будто не почувствовала боли. Отец повернул к Ване глазницы, открыл рот, обнажая копошащуюся серую массу. Голосовых связок и лёгких у него уже не было. Он ничего не мог сказать, но коротко кивнул на пустой табурет у стола – как делал и в нормальной жизни, демонстрируя перед маленьким Ваней свой непререкаемый авторитет. Не нужно было слов, чтобы Ваня подчинялся отцу.
– Нет, – сказал сейчас Ваня.
Он заторопился. Почему-то подумалось, что отец вскочит – как раньше – схватит за волосы, потащит в комнату, где преподаст короткий, но очень болезненный урок общения при помощи старого армейского ремня. Звездочка на ремне была такой же тусклой, как монеточки. Поэтому Ваня рванул в спальню родителей.
Из кухни донёсся скрип отодвигаемого стула. Ваня сжал кругляши в ладони, соображая, как поступить и что вообще делать.
Запечатать, вот что.
Ритуал не был завершен.
В дверном проёме появился сутулый отец. От него разило гнилью и перегноем.
Вспыхнули воспоминания, словно кто-то запустил перед глазами старый фильм на киноплёнке – дёрганый, не синхронизированный, впитавший в себя самые яркие кадры жизни с отцом. Ваня вспомнил, почему ушел. Почему редко общался и не заглядывал. Почему ни капли не удивился, увидев в гостиной гробы с телами.
