Полная версия
Димон посмотрел на Валю, будто ожидал от неё ответа.
– Я затянулся сигаретой и выпустил ноздрями сизый дым, – не дождавшись, он продолжил. – Это образ речи, характерная метафора, устоявшийся образ в языке. Моему поколению не нужно было объяснять про сизый дым, потому что все вокруг курили такие вот обычные сигареты. Даже без фильтра, чтоб горло драло. Хорошо это или плохо, не нам судить. Но факт в том, что новое поколение курит другие сигареты, где вместо дыма – пар. Или ещё какая-нибудь хрень. Сизого дыма нет, и он постепенно исчезает из культурного кода, оборота речи, вымывается из литературных описаний. Знаешь, к чему это ведёт?
Валя промолчала, а Илья подмигнул ей, выпустив облако пара из рта, и сказал:
– Он не остановится, пока не изложит мысль до конца. Там, знаешь, сложная форма ОКР.
Димон докурил, потушил сигарету о бетонный выступ и щелчком пальца отправил окурок в темноту.
– Вместе с метафоричным смыслом исчезает ритуал, – продолжил он. – Конкретно в этом случае ритуал ожидания. Вот мы сейчас стоим здесь. Я достал сигарету, чиркнул спичкой, глубоко затянулся и задумчиво посмотрел на капли дождя, мельтешащие в свете одинокого фонаря. Сразу понятно, что я чего-то жду. Для моего поколения ожидание было нормой жизни. Мы крутились вокруг ритуала ожидания. Ставили метки в телепрограмме, прислушивались к звукам модема, гуляли по району, просматривали рекламу, и, вот, курили. Понимаешь, о чём я?
– Если честно, не очень, – призналась Валя. – Почему мы тут стоим? Нас же вызвали срочно, а мы не торопимся.
– Он подводит к мысли, что молодое поколение не умеет ждать. – сказал Илья. – Видишь, ты уже торопишься. А это важный навык, без которого сложно развиваться.
– Ещё важны детали, – сказал Димон. – Зачем человеку курить, если он не волнуется? Или, например, представь, ты смотришь на такого человека, а у него спички ломаются в руках одна за другой. Пальцы дрожат. Классная деталь. Значит волнуется сильно, о чем-то переживает. И вот он затягивается, пускает уголком губы сизый – подчеркиваю, сизый! – дым, и сразу понятно, что дела идут не очень хорошо. А? Твоё поколение сможет так?
– Её поколение скоро забудет, что такое спички, – доверительно сообщил Илья. – Оно и к лучшему, спички детям не игрушки. Пусть лучше дымят паром, меньше мусора вокруг. Вон твой окурок теперь сто лет валяться будет, если его не уберет дворник.
– Окурок будет терпеливо ждать в кустах, и, возможно, разовьется до существа разумного, – парировал Димон.
Валю как накрыло две недели назад ощущением странной реальности, так и не отпускало. Каким боком в этом монологе взялось существо разумное? Это точно нормально?
– Сизый дым, – сказала она. – У меня дедушка курил самокрутки. Дым по кухне стелился, как туман. Сизый. Вонища страшная от этого табака.
– С тобой не всё потеряно, – заметил Димон. – Или, вот, возьмём беляш. Вам не кажется, что он проиграл битву чебуреку?..
В этот момент запиликал домофон, отворилась металлическая дверь, и в щель протиснулась голова отца Григория.
– Ты снова жалуешься на апокалипсис? – спросил он, обращаясь к Димону. – Эх, не та мамка сделала аборт. Все трое, живо за мной. Валечка, душенька, блокнот и ручки захватила?
– Всё на месте, – она похлопала по сумочке, болтающейся на плече.
– А вы, охламоны, готовы?
– Всегда готовы, – отчеканил Илья, похлопав себя по карману куртки.
Отец Григорий распахнул дверь пошире, и все зашли внутрь подъезда. Тут не горело ни одной лампочки, свет исходил только от циферок лифта. Пространство будто сузилось и стало плотнее.
– По инструкции, выкрутили, – шепнул отец Григорий, странно подёргивая головой. – Ты не боись, всё контролируемо. Твоя задача какая, в курсе?
– Как и всегда, записывать всё происходящее.
– Ага, верно. И не проблюйся попервой.
То ли Илья, то ли Димом громко хмыкнули.
В маленький лифт набились плотно. Зажатая между трех мужчин, низенькая Валя почувствовала лёгкое клаустрофобное головокружение. Пока поднимались до нужного этажа, слово «проблюйся» успело подкатиться к горлу и осесть где-то в районе гортани.
– Молодое поколение ничего не понимает в ожидании, – вдруг повторил Димон. Он стоял ближе всех к выходу из лифта. – Как вам такая мысль: зумеры сначала утратили понимание времени, потом утратили ритуал выкуривания сигарет. Что дальше? Утратят смысл жизни. Потому что без ожидания нет смысла. Будут жить мгновением, вот и всё.
Эти слова почему-то сильно резонировали у Вали в душе.
– Это про меня. Живу одним днем, – пробормотала она.
– А я тебе скажу, почему.
Лифт замер на пятом этаже. Дверцы неторопливо разъехались, и в образовавшуюся щель вдруг ворвалась мужская рука с ножом и несколько раз резко полоснула Димона по лицу и шее. Валя почувствовала, что капли крови брызнули на губы. Димон дёрнулся, захрипел и завалился назад, обхватив горло руками.
– Каналья, – сухо сказал отец Григорий, всё ещё подёргивая головой.
Тут же началась суета.
Веру оттеснили в угол лифта. Рядом мелькнул Илья, на ходу вытаскивая из кармана коробочку, похожую на старый портсигар. Оглушительно громыхнуло, и у Вали на миг заложило уши. Лифт дёрнулся и накренился, свет бешено замигал. Валя видела только Димона, лежащего на спине и раскинувшего руки. На левом запястье под оттопыренным рукавом толстовки отчетливо проглядывалась темно-синяя татуировка: цифра «9». Кроссовки мелко дрожали, размазывая сгустки крови по полу. За дверцами лифта царила темнота, изредка перекрываемая вспышками, в которых мелькали силуэты. Кто-то хрипло крикнул:
– Вали суку!
– Держите, уходит!
Громыхнул то ли выстрел, то ли взрыв. В лифт ввалился мужчина с развороченной грудью, из которой торчали куски рёбер и болтались рваные сосуды. Это был тот самый Иван Малинкин, которого Валя видела на записях. Серийный маньяк, попавшийся в медовую ловушку.
Хлестала кровь. Протянув в сторону Вали худую руку с переломанными пальцами, торчащими как гнилой частокол, он упал на колени, потом лицом вниз, как бы навалившись на Димона.
Тошнота поднялась к горлу, Валя зажала рот ладонью и застонала от ужаса. Из темноты показалось крючконосое лицо отца Григория.
– Чего сидишь, как мыша? – спросил он. – Живо сюда! Фиксировать надо!
Этот окрик привёл Валю в чувство, она подхватила блокнот с карандашом и на корточках поползла мимо тел к выходу. Коленки и ладони погрузились в кровь. Мёртвое лицо Димона в мигании лампы казалось не настоящим, а слепленным из пластилина и по-дурацки разукрашенным в красное.
Снова что-то громыхнуло. Валя выкарабкалась, метнулась влево, прижалась к ледяной стене и вытаращилась в темноту. Сначала не видела ничего. Потом темнота отступила, вернее проявилась другая темнота, ещё более темная: она состояла из силуэтов и образов. Не разобрать кто где.
Дрожащие пальцы распахнули блокнот, зачерпнули несколько страниц, сжали карандаш. Отчаянно вглядываясь в разные слои темноты, Валя начала записывать. Как тогда, в кухне у дальней родственницы, она позволила поступающей информации просачиваться сквозь неё и выливаться на кончике ручки. Главное, не забывать про почерк.
Нападавших двое. Мужчина и женщина. Подозреваемый… Оказал сопротивление при… Женщине – невозможно сколько – лет. Слой реальности не успел высохн… Шов, идентификационный номер 5678… Мелкий, незаштопан…
Неразборчивая возня закончилась коротким женский воплем. Где-то хлопнула дверь.
– Пойдём, – отец Григорий снова материализовался перед Валей и, схватив за запястье, протащил через слои темноты. – Записывай всё, что увидишь, поняла? Постарайся башку не включать, это сейчас не нужно. Не умничай, короче. Про меня чушь не пиши. Я, это, сам не свой становлюсь, когда вынюхиваю. Все и так знают.
Из темноты показалась обычная входная дверь с кривой дырой вместо замка и пятнами сажи вокруг ручки. Отец Григорий распахнул её, вошел в коридор и, отпустив Валю, заговорил:
– Что тут у нас? Обувница, пластиковая. Ботинки мужские кожаные. Ботинки мужские дерматиновые. Кроссовки мужские, реплика, желтого цвета. Без шнурков. Так. Дрянные обои в жирных пятнах. Записываешь?
Валя записывала.
Коридор был тускло освещен и завален бытовым мусором.
– Мешок мусорный, чёрный. Пованивает, – чеканил отец Григорий, плавно двигаясь вперёд. В старческом теле проступила кошачья грация. – Мешок мусорный, синий. Четыре штуки. Один вспорот. Земля чёрная, корни. Черви.
Комья земли вывалились из мусорного мешка, укрыв линолеум коридора. Продолжая перечислять увиденное, отец Григорий присел на корточки, макнул кончики пальцев в грязь, обнюхал её и попробовал на вкус. Хмыкнув, он переместился в кухню.
На кухне в луже крови лежала девушка-хоннипот с развороченным в мясо лицом и вывернутыми руками. Вале снова сделалось дурно, хотя она и пыталась убедить себя, что это не человек, а какое-то другое существо, не чувствующее боли. Но как тут убедишь, когда в мельчайших подробностях разглядываешь – и записываешь! – слипшиеся от крови волосы, рассыпавшиеся по полу зубы, выломанные пальцы, глубокие царапины на бёдрах и шее…
– Идём, мыша, тут записывать нечего, не возбуждает, – безучастно произнёс отец Григорий и направился в комнату.
– Деревянный книжный шкаф. Ковёр с узором. Стены окрашены в зеленый. Капли крови. Телевизор настенный, «лыжы-смарт», тумбочка. В розетке блок питания со шнуром. Кошачий лоток, пустой. Два стула. Табуретка. На подоконнике пустая банка. Записываешь? Не боись, я ненадолго. – Отец Григорий вдруг упал на колени, упёрся руками в пол, выгнул спину и задрал голову к потолку. Его челюсти с силой раздвинулись, глаза закрылись. При этом отец Григорий каким-то образом продолжал говорить. Звуки лились из распахнутого рта. – Свежая реальность. Седьмая по счёту. Заделана плохо, отслаивается. Уровень тления ноль, ноль девять. Стена юго-запад в тлении. Стена юг в тлении. Сквозь тление проглядываются силуэты жертв. Так, записываешь? Запечатано семь изнаночных образований. Сожраны. А, погоди, канцелярским языком: нанесены травмы, несовместимые с существованием…
Он говорил много чего ещё и Валя торопливо записывала, стараясь, по совету, не включать голову.
Комната в её представлении была обычная, никаких образований, слоев реальности и уровней тления. Но отцу Григорию виднее. Тем более, что зажатый в пальцах карандаш метался от края до края блокнота с невероятной скоростью.
Через пару минут отец Григорий захлопнул рот и сел. Кошачья грация исчезла.
– Вот такие пироги, – буркнул он, глядя на Валю. – Записала? Хорошо держишься. Прошлая девочка, которая до тебя устраивалась, с ума сошла.
– То есть как?
– Обыкновенно. Я перед ней на коленки брякнулся, начал «принюхиваться», а она вместо того, чтобы всё записать, как заорёт. А потом ручку себе в руку воткнула. Думала, что проснётся. Не вышло. Пришлось в больничку сдавать, на неопределенный срок. Вот такие пироги.
Сквозь слои темноты возле Вали вырос Илья. В руке он держал ту самую коробочку, похожую на портсигар.
– Всё вынюхал? – спросил он.
– Достаточно, чтобы передать в производство, – ответил отец Григорий. – Комар носа не подточит.
– Ага. Яков Кошкин говорит, что бабку надо на допрос отвезти. Хорошо хоть живой взяли. Наследили нормально.
– Ну, повезли тогда. Чего болтать? Опечатай тут, чтоб никто не совался, и помчали, – отец Григорий кивнул на Валю. – И это, мышу подзаряди, а то она на нервах вся. Пусть в себя приходит, бедолага.
Илья распахнул коробочку-портсигар, и Валя увидела, что внутри вместо сигарет лежат иглы разного размера. Выудив одну короткую, Илья взял Валину ладонь и ткнул острым концом в указательный палец. Боль выстрелила в затылок, потом переметнулась за зубы и затихла в уголке правого глаза
Валя мотнула головой, боясь расплескать всё, что могло из неё расплескаться. Ручка оторвалась от бумаги. Темнота сделалась однородной, рыхлой, с проблесками мигающего света. Короче, вернулась реальность. Та самая, родненькая, живая.
– По лестнице бегом, без вопросов, – Илья захлопнул странный коробок и убрал в задний карман. – А я всё запечатаю, пока швеи из Клуба не подъехали.
#5
Преодолев расстояние от лифта к лестнице, Валя умудрилась два раза поскользнуться. Ноздри щипало от едкого запаха. Мысли лезли разные, страшные, как и образы: кровь, кишки… а дальше, как в известной поговорке.
Хлопнула дверь, отделяющая пролет от лестницы. Воздух сразу стал чище. На ступеньках сидел, прислонившись к стене затылком, мужик с огромным волосатым пузом и в разноцветных трусах, обтягивающих бёдра. С лицом у него творилось что-то жуткое, под кожей словно переплетались и ползали змеи, а из распахнутого рта вывалился длинный язык с жёлтым налетом.
– Не смотри, мыша. Это остаточное, – буркнул отец Григорий. – Само рассосётся к утру.
– Остаточное?
– Ага, шов между мирами ослаб и в разрыв просочились штампы, которыми наполнялись стены многоэтажки много лет. Если бы разрыв сохранился, этот мужик обрёл бы плоть, заселился в какую-нибудь квартиру и стал бы переделывать всё вокруг под себя. Это он с виду человек, а внутри биомасса из людских стереотипных мыслей. Поступает стереотипно, говорит стереотипно, живет, в общем, стереотипно. Не забивай голову, короче, а то вообще с ума сойдёшь.
И то верно.
Они выскочили на улицу, под мелкий прохладный дождь, от которого Вале стало легче, а чувство тошноты, наконец, отступило. У подъезда стояла припаркованная «Газель» с фирменным логотипом АО «Росшвей» на боку. В салоне за рулём сидел Лёха из Конторы. Увидев Валю, он помахал ей рукой и заулыбался. Лёхе было лет тридцать пять, и, хотя он был, в общем-то, симпатичным, образованным и не пошлым, но совершенно Вале не нравился. Она сама не знала почему, но от его нелепых ухаживаний испытывала острое чувство неловкости.
– Все на месте? – из подъезда показался Илья.
За ним вышел Яков Кошкин, одетый в чёрный костюм с галстуком, будто он играл в фильме Тарантино про гангстеров. Костюм ему шёл. На плече Яков Кошкин нёс женщину в старом цветастом халате. Валя разглядела только фиолетовые бигуди и голые потрескавшиеся пятки жёлтого цвета.
А вот Димона никто не вынес. Он остался лежать в лифте с перерезанным горлом и какой-то очень важной мыслью про зумеров, так и оставшейся в его голове.
Лёгкая суета продолжилась. Лёха выскочил из машины и отодвинул боковую дверцу. Яков Кошкин легко заскочил внутрь вместе с женщиной на плече. Потом в темноте салона исчез Илья.
– Дамы вперёд, – склонил голову Лёха.
Он подал Вале руку, продолжая глупо лыбиться.
В салоне было темно, тесно и пахло жжёной резиной. Последним забрался отец Григорий. Дверца захлопнулась, автомобиль шумно затарахтел, задрожал и поехал неизвестно куда.
Привыкнув к полумраку, Валя осмотрелась. Яков Кошкин усадил женщину рядом с собой на пассажирское и положил руку ей на колено. Женщина оказалась бабушкой, на вид ей было лет восемьдесят. Она таращила глаза и беззвучно шевелила губами, словно силилась что-то сказать, но не могла. Лицом она напомнила Вале черепаху. Только глаза блестели, как две монетки.
«Газельку» тряхнуло.
– Это потому, что не передали за проезд, – осклабился отец Григорий.
Все остальные помалкивали.
Окна были затонированы так, что сквозь них просачивались только мутные бляшки фонарей. Валя бросила взгляд на часы на телефоне. Прошло всего двадцать пять минут с момента, как они с близнецами зашли в лифт, а как будто больше часа. Внезапно накатила такая сильная усталость, будто из тела вынули косточки и заменили их лебяжьим пухом. Мысли, до этого чёткие и быстрые, замедлились, как в полудрёме. Захотелось расплыться на дерматиновом сиденье и закрыть глаза. Похожее состояние было на протяжении пятого курса универа, когда приходилось не спать ночами и беспрерывно пить кофе. Валя поняла, что её сейчас может запросто вырубить, поэтому сосредоточилась на бабушке, детально разглядывая.
– Если на клетке слона прочтешь слово «буйвол», не верь глазам своим, – сказал отец Григорий.
– Что это означает?
– Что совы не те, кем кажутся. Ты не в контексте, что ли?
Валя пожала плечами.
– Всё записала, мыша? – отец Григорий ухмыльнулся. – Хорошо держишься. Алиса будет довольна.
Ещё какое-то время ехали в тишине. Илья достал коробочку, вынул несколько иголок, долго разглядывал их, опасно приблизив к глазам. Валя почувствовала, как пульсирует укол на пальце.
В салоне сделалось душно, потом вдруг свежо. Видимо, заработал кондиционер. Окна запотели изнутри. Валю разморило окончательно и, возможно, она задремала. Или ей только показалось, что задремала, а на самом деле просто несколько раз медленно моргнула. В одно из таких морганий автомобиль остановился. Отец Григорий, кряхтя размялся и потянулся к двери. Мелкий дождь ворвался в салон.
На улице раскинулся широкий проспект, обрамленный жёлтыми фонарями, оградками и тёмной рекой слева. Справа тянулся бетонный забор, а за ним поднимался в ночное небо остов массивного здания. Это была не церковь, которые в Петербурге встречались на каждом ходу, но что-то не менее грандиозное и точно очень старое.
– «Красный Треугольник» – пояснил отец Григорий, перехватив её взгляд. – Бывший комплекс заводов, давно заброшенный. Атмосферное место, в нём ещё с девяностых годов хотели открыть обновленный Архив динамичных данных, но не договорились. А сейчас внутри снимают фильмы и работают круглосуточные кафешки для хипстеров. Докатились.
– Что мы здесь делаем? – Валя выбралась под дождь, подставив разгоряченное лицо холодным каплям.
– Шагаем в допросную к господину Мусорщику. Прозвище у него такое. Тесно, зато атмосферно, и компания отличная. Когда я устроился в Контору, меня сюда распределили, к Мусорщику под бок на стажировку. Захожу, значит, в процедурный кабинет и вижу на каталке труп. Ботинки кверху торчат, а голова как будто вся волосами покрытая. Я испугался, стою и разглядываю. Тут появляется Мусорщик собственной персоной. Спрашивает, мол, чего я застыл. А я возьми и ляпни: «Понять не могу, труп у вас на спине или на животе лежит?». Мусорщик подошел к каталке, взялся за волосы и поднял голову, которая, оказывается, просто отделенная от тела лежала. Говорит: «Этот? Этот на спине». А там кровь капает, какие-то ошметки из шеи торчат. Я-то знаю, что мозги Мусорщик давно вытащил, но всё рано, зрелище, как в кино!
Отец Григорий сипло засмеялся, как смеются над тёплой ностальгической шуткой.
Между тем, из «Газельки» все выбрались, Лёха заглушил мотор и развалился в кабине, тупя в телефон. Яков Кошкин больше не нёс старушку на плече, но крепко держал её за руку. Вся эта странная компания направилась вдоль канала. На улице постепенно светало, ночь сменилась серостью, над церковью неподалеку поднимались первые лучи солнца, окрасившие небо в лиловый.
Холодно будет, почему-то подумалось Вале.
Когда рассвет лиловый, к холоду.
Свернули в красную кирпичную арку, и там, пройдя метра три, остановились у стены. К стене, что примечательно, на высоте Валиного лба была приколочена на гвоздь маленькая металлическая табличка с полу затёртой надписью: «стучите». Так запросто её и не рассмотреть.
Отец Григорий постучал костяшками пальцев прямо по кирпичам.
Прошло минуты две, и в стене вдруг проступили прямоугольные очертания двери, словно кто-то выдавил её изнутри, как деталь конструктора, Дверь эта отворилась, выпуская наружу мягкий «больничный» свет и запахи лекарств, а также хмурое небритое лицо с сигаретой в уголке губы. Лицо сверкнуло странными глазами с вертикальными зрачками и сказало:
– Вы опоздали.
– Слегка нештатная ситуация, – сказал отец Григорий. – Зато нас меньше. На одного.
– Ага. Вижу. Чаю предлагать не буду, погода не располагает, но ноги, будьте любезны, вытирайте.
Лицо исчезло за дверью. Отец Григорий повернулся к Вале и прошептал:
– Держи наготове инструменты. Записывать придётся много. И, это, не тушуйся, мыша.
Они пошли по узкому коридору. На стенах мигали редкие люминесцентные лампы. Откуда-то капало. Валя старалась не отставать от отца Григория.
Из коридора вышли в место, очень похожее на операционную в больнице. Только помещение было поменьше, потусклее и явно не такое стерильное: кафельная плитка места отвалилась, вдоль плинтусов виднелись подтеки и чёрные разводы плесени. Половину помещения занимала медицинская койка, окруженная разными непонятными штуковинами, скорее всего тоже медицинскими. На подносах лежали инструменты, по которым сразу стало понятно – они предназначены чтобы резать, пилить, дробить, крошить и, может быть, зашивать. Но это не точно.
Здесь Валя смогла нормально рассмотреть Мусорщика. Это был невысокий коренастый мужчина неопределенного возраста с короткой шеей, седыми усами и седыми же волосами. Одет он был в медицинский халат, который доходил ему до колен, открывая толстые волосатые ноги.
Затушив сигарету в литровой банке, внутри которой в желтой жиже плавало ещё с десяток бычков, Мусорщик небрежно выкатил в центр операционной стул и кивнул:
– Усаживайте. Привязывайте.
Пока возились со старушкой, Валя осторожно достала блокнот и сделала несколько заметок. Карандаш сам собой вывел несколько строк: «Любит копаться в мозгах... Самый разыскиваемый… Двадцать шесть жертв с…»
Валя отвернулась, не дочитав, хотя рука вывела ещё несколько предложений.
Старушка не сопротивлялась, а только моргала и чавкала губами. Мусорщик, закурив по новой, сказал:
– Я у Алисы зафиксировал, но вам тоже обозначу. Значит, с меня допрос, а с вашей конторы добро. Списываем один труп. Документы передам, проследите, чтобы дошли до кого надо.
– Снова за старое? – ухмыльнулся отец Григорий.
– Я и не прекращал, дорогой. Получение удовольствия, это процесс непрерывный и, главное, постоянно развивающийся. Творческое дело.
– Мозги у живых людей извлекать, ага, творческое.
– Мой инструментарий разнообразен, а процессы извлечения совершенствуются, – парировал Мусорщик спокойным голосом. – Тебе ли не знать. К сожалению, неизменным остаётся только одно: люди без мозгов быстро становятся трупами. И это я не фигурально выражаюсь. Держи документы, дорогой.
Протянув отцу Григорию несколько сложенных бумажек, Мусорщик присел перед старушкой на корточки и задумчиво протянул:
– Та-ак, давайте посмотрим. Прикольный экземпляр. Где отловили?
– Там уже нету, – хихикнул отец Григорий. – Штучный товар. Когда наткнулись, знатно офигели.
– Ага, штучный, ей лет двести пятьдесят, судя по кольцам морщин вокруг глаз. Нехило. Наверное, где-то в коммуналках скрывалась? Надо снова рапорт в Клуб подавать, чтоб дезинфекцию провели.
– О чём речь? – шепотом спросила Валя у стоящего рядом Ильи.
– Эта бабка ещё один штамп реальности, – ответил он. – Когда множество людей, оказавшихся в одном месте, во что-то очень сильно верят, то это «что-то» обретает реальность. Правда, есть нюанс. Рядом нужен прохудившийся шов, скрепляющий наш мир и его изнаночную сторону. Или хотя бы разрыв, который никто не замечал несколько лет. Людские грёзы просачиваются через разрыв и материализуются. Поняла? Во что верят люди? Люди верят в штампы. То есть все знают, что если где-то стоит обычная панельная многоэтажка, то в ней обязательно должна жить такая вот бабка в цветастом халате, с бигудями и фиолетовыми волосами. Даже если бабки на самом деле не существует, жители коллективным мышлением вылепливают её, интегрируют в нашу реальность и наделяют теми шаблонными чертами, которые считают достоверными для её образа. Чаще всего водятся в коммуналках, там ещё легче нафантазировать.
Валя мотнула головой. В голове не укладывалось.
– Вернемся с задания, попроси у Алисы доступ к обучающим материалам, – шепнул Илья. – Иначе с ума сойдешь запоминать.
– Держите монетку! – неожиданно сказала старушка и заёрзала на стуле. – Она вам пригодится!
Мусорщик удивленно крякнул и оглянулся на остальных.
– Квалификацию знаете?
– Если бы знали, к тебе бы не пришли, – ответил отец Григорий.
– Монетку возьмёшь, красавец? – спросила старушка странным квакающим голосом. – Запечатать надо человечка. Ежемесячный платёж. Биллинг. Иначе штраф!
– Начнём, – буркнул Мусорщик, взял со стола что-то похожее на ножницы, но с длинными тупыми концами, и склонился над старушкой, заглядывая в окосевшие глаза. Большим пальцем оттянул ей веко и с силой надавил на глаз. Глаз неожиданно закатился так, что остался только белок с сеточкой красных капилляров, веко со шлепком захлопнулось. Старушка тут же обмякла и откинулась на стуле, словно впала в транс.
– Как тебя зовут? – спросил Мусорщик.
Валя раскрыла блокнот и начала записывать.
– Варвара Васильевна, – ответила старушка, подумав. Было видно, что глаз под закрытым веком закрутился. – Яблокова я.
