Между светом и тьмой. Полукровка

Если Моретти добьется своего и сломает меня, заставив привезти Дженнифер в Милан, я уже ничем не смогу помочь ей. Вода продолжала медленно литься, небрежно ударяясь о поверхность умывальника. Я смотрел на это, размышляя над тем, что предстояло пережить Дженнифер. Разве я мог допустить, чтобы она стала вампиром? Она была так чиста, так наивна, и позволить ей переступить порог дома Алистера было бы кощунством. Разве я мог собственноручно привезти ее туда, где таилось зло и самые худшие кошмары людей? Она должна была оставаться здесь, в Филадельфии, жить обычной жизнью и видеть кошмары лишь во снах, а не наяву. Я слышал, как они мучают ее, когда ночами наблюдал за ней. Девушка пробуждалась и появлялась у окна. Она усаживалась, поджав ноги и обхватив их руками словно маленький ребенок. Все это уносило меня в детство, окруженное простым счастьем, заключенным в игрушках и баловстве. Я давно не вспоминал и не хотел бы вспоминать. Прошло столько лет, и я снова начал думать о том, как же это прекрасно — чувствовать себя живым.

Именно поэтому я должен был взять на себя ответственность за Дженнифер. Нести бремя искупления с тех самых роковых минут, когда малышку пришлось отдать той старухе. Монахиня будто знала, что Дженнифер снова окажется в опасности. Словно провидица, она рассказала о ее новом доме, зная, что я стану тенью девочки и защищу ее ценой своего бессмертия. Дженнифер не должна была потерять то, что потерял я. Возможно, вся моя жизнь до этого ничего не значила, и теперь у меня появился шанс все исправить.

Выключив воду, я вернулся в комнату. Солнечный день завершался красивым багровым закатом, напоминающим мне о приближении моего любимого времени суток. Полумрак успокаивал, давал возможность привести мысли в порядок и обдумать план действий.

Оставался последний из клана чистокровных, переживший ритуал в 1811 году. Даниэль. Он был единственным вампиром, который неистово желал быть первым среди нас и обратить на себя внимание Алистера. Даниэль вошел в клан на семьдесят лет позже меня. Тогда я не думал ни о чем, кроме своих острых желаний и порывов, но появление человека в замке не ушло от моего внимания. Мариус доставил Даниэля из Франции ночью. Нам, чистокровным, запрещалось видеть избранных, пока те не станут вампирами, но мне всегда удавалось это.

Я пробрался к комнате, в которой оставили человека, и посмотрел сквозь маленькую решётку в двери. К удивлению, я не почувствовал ни его страха, ни сомнений, ни отчаяния. Человек был совершенно спокоен, словно знал, что ему предстоит испытать. Я не ошибся — он все знал. Даниэль шел на это осознанно, без обмана. Он неистово желал стать монстром. Я запомнил его взгляд: холодный, расчётливый и дикий… Взгляд чудовища.

Когда Даниэля представили как новообращенного чистокровного, в нём ничего не изменилось — то же гордое и надменное выражение лица, та же грация, те же манеры, словно он всегда был вампиром. С того момента я решил избегать его, не желая связывать себя общением с тем, кто добровольно отказался от своей души ради праздного существования. К тому же Даниэль сразу стал претендовать на внимание Алистера, который в этот момент посвящал меня во все дела, связанные с борьбой против охотников. Между нами началась вражда, которую чувствовали все. В конце концов, после столетнего пребывания в Милане я покинул Италию и отправился путешествовать по Европе, радуясь глотку свежего воздуха. Я стал появляться в замке все реже и только после того, как Алистер меня призовет. В эти моменты Даниэль становился мрачным и раздражительным, что не могло не радовать, а наше общение сводилось к обмену презрительными взглядами.

На тумбочке лежал мобильный. Я потянулся к нему, чтобы позвонить Даниэлю. Намеренно или нет, но Алистер приказал нам двоим заняться расследованием и найти Дженнифер. Пока Даниэль находился в Милане, у меня еще было время, чтобы подумать над тем, что делать дальше.

Не думал, что когда-нибудь смогу добровольно позвонить ему. С каждым раздающимся гудком мое отвращение все больше нарастало. Наконец, я услышал его мерзкое шипение.

— Признаюсь, я удивлён, что ты оказал мне такую честь, mon ami2.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы успокоиться.

— Тебе не идет удивление, Даниэль, так что можешь не стараться с любезностями.

— Тогда, смею заметить, что тебе тоже не к лицу унижение, Эдриан. Однако ты позвонил. Значит, причина весьма веская.

— Как успехи в расследовании?

— Я довольно близко к цели, — ответил он.

— Ты уже обнюхал весь Милан, как собака? — насмешливо спросил я.

— Не будь я вампиром, то, скорее всего, рухнул бы от смеха.

— Если бы я не был так далеко, то с удовольствием помог бы тебе, — я огрызнулся и услышал в ответ пронзительный хохот.

Моя рука сжала прикроватный светильник, и он мгновенно хрустнул, превратившись в кучку мусора.

— Забавляешься, Эдриан?! — издевательски ахнул Даниэль.

— Тренируюсь, чтобы ловко свернуть тебе шею при встрече.

— Жду с нетерпением, а пока ищу ребенка. Или, если точнее, девушку, — прошептал он. — Восемнадцать лет назад этим младенцем оказалась девочка. Теперь осталось выяснить, в какой дыре Америки она находится, и зачем так нужна Алистеру.

— Твой мерзкий акцент воняет пустым самолюбием и бахвальством! — сквозь зубы процедил я. — Скольких людей или грязнокровок ты убил, чтобы выяснить это?

Даниэль небрежно хохотнул.

— Знаешь, несмотря на наши разногласия, ты нравишься мне. Меня весьма забавляет твоя игра в одинокого волка. Ты напоминаешь мне Норбана, вечно державшегося от всех в стороне, не имевшего собственных грязнокровок, тихого и преданного воина, который оказался пустышкой и предателем.

— У тебя не получится задеть меня, Даниэль.

— Если только я не найду твое слабое место, — заметил он. — Каждый из нас, так или иначе, уязвим. Никто не исключение, даже всесильный и непобедимый Мариус.

— Все знают, что ты был бы не прочь занять его место. Вот только твоих сил вряд ли хватит для этого.

— Поживем — увидим, дорогой друг. Время расставляет все на свои места, а у меня в распоряжении целая вечность.

— Удачи!

— Так чего же ты хотел, Эдриан? — спросил он. — Неужели позвонил лишь для того, чтобы услышать мой голос и обменяться любезностями?

— Только поэтому, — соврал я.

— Ты еще не нашел ее? — поинтересовался он.

— Даже если бы нашел, то ни за что на свете не сказал бы тебе.

Он усмехнулся.

— Мы могли бы объединиться и работать вместе. Наверняка Алистер надеялся именно на это.

— Я никогда не объединюсь с ничтожным псом, даже если сам Алистер попытается заставить меня.

— Что ж, если мне удастся преуспеть и найти девушку для ритуала нашего создателя, я сделаю все, чтобы ты гнил в тоннелях замка Моретти вместе с остальными провинившимися идиотами, — довольно заявил Даниэль.

Я задумался. Даниэль также решил, что Алистер разыскивает девушку как Избранную для ритуала превращения. Однако Избранные всегда отличались от обычных людей. Их запах был иным, и я почти всегда безошибочно мог определить выживет ли смертный после укуса Алистера. С Дженнифер все было иначе. Я ощущал ее по-иному, скорее, не чувствовал ничего, что могло бы указывать на ее уникальность. Она была юной, милой и прекрасной, как цветок. При этом — абсолютно обычной смертной.

— Откуда такая уверенность в том, что эта девушка нужна Алистеру для ритуала? — наконец, спросил я. — Все, что нам известно, укладывается лишь в одну дату.

— Я чувствую, что она не простая смертная, — ответил Даниэль, — а мое чутье редко меня подводит.

Слова Даниэля лишь подтвердили мои опасения. Я чувствовал что-то подобное. Алистер искал Дженнифер не для того, чтобы завершить свою месть. В этом не было смысла, ведь он лишил бессмертия Нобрана и смог добиться смерти его возлюбленной. Так зачем сейчас нужно было мстить обычной смертной, которая в тот момент только появилась на свет?

— Узнаем об этом, когда найдем девушку, — придав голосу ноту небрежности, сказал я.

— У меня такое чувство, будто тебе известно гораздо больше, — посмеиваясь, заметил он. — Где ты сейчас? С какого штата начал поиски?

— Это не твоего ума дело, Даниэль. Займись расследованием, поговорим позже.

— Жду с нетерпением, — прошипел Даниэль.

Я закончил звонок, бросив телефон на кровать. Время вдруг стало стремительно бежать, унося меня за собой к неизбежной гибели. Даниэль был все ближе к цели, и я не сомневался в том, что скоро ему все станет известно. Успокаивало лишь то, что он пока тоже не знал, какую цель преследует Алистер. Я шел к гибели, а теперь, найдя Дженнифер, вел ее за собой. Погибнуть за возможность дать смертной шанс на спасение. О выборе не могло идти и речи. Она должна была жить. Я был уверен лишь в этом, остальное не имело смысла.

За окном стемнело, и я вновь почувствовал голод. Оставаться в этой проклятой квартире больше не было сил. Четыре стены давили на меня, сводя с ума при мысли о ней. Каждый удар ее сердца, который я слышал за мили, превращался в пытку.

Накинув плащ, я вышел из дома и растворился в тени переулков. Мой вампирский слух вел меня, как компас, к зданию Дрексельского университета. Я знал расписание ее занятий — подслушал, когда она говорила по телефону с секретарем деканата. Лекция по истории архитектуры. Идеальное место, чтобы спрятаться среди студентов. Я стоял на галерее второго этажа, которая опоясывала старую аудиторию по периметру. Массивные колонны, поддерживающие высокий потолок, отбрасывали длинные тени, создавая отличное укрытие. Я прислонился спиной к холодному камню одной из них, положив руку на потертые временем деревянные перила. Воздух наверху был неподвижным, пах старой древесиной, мелом и пылью. Свет едва достигал этого уровня, оставляя галерею в приятном полумраке, в то время как нижний зал был залит ярким, живым светом. Отсюда, с высоты, аудитория казалась обычным муравейником, но мой слух безошибочно вычленил из общего гула именно тот ритм, который я искал.

Дженнифер сидела в третьем ряду у окна, склонив голову над конспектом. Темные кудри падали на лицо, и она нетерпеливо откидывала их назад, даже не поднимая глаз. Профессор что-то монотонно рассказывал о готических соборах, а Дженнифер рисовала на полях тетради — быстрые, уверенные штрихи карандашом.

Я не мог отвести взгляд. Впервые за столетия чувствовал себя юнцом, который пришел на лекцию не ради знаний, а ради девушки. Это было унизительно и прекрасно одновременно. В какой-то момент Дженнифер подняла голову и посмотрела в окно. Ее взгляд скользнул по галерее — и я замер, инстинктивно вжавшись в тень колонны. Она не могла меня видеть. Я был в десяти метрах выше, скрыт полумраком. Но ее глаза остановились именно на том месте, где я стоял. Сердце девушки пропустило удар. Он нахмурилась, слегка повернув голову, будто пыталась разглядеть что-то неуловимое. Затем медленно провела пальцами по стеклу, оставляя на нем едва заметный след. Ее губы шевелились, она что-то шептала. Я не мог разобрать слов, но вампирский слух уловил ритм ее голоса, и этого было достаточно, чтобы моя кровь закипела.

«Ты здесь?» — казалось, спрашивала она.

Я сжал перила так сильно, что металл застонал под моими пальцами. Разум кричал, чтобы я уходил, пока монстр не решил, что эта девушка — идеальный ужин. Но ноги не слушались. Я продолжал смотреть, как она снова опустила голову к тетради, как ее карандаш снова заметался по бумаге. В этот момент я понял, что уже не смогу просто наблюдать за ней издалека. Она была моим проклятием. Моим искуплением. Моим единственным шансом снова почувствовать себя живым.

Я развернулся и бесшумно скользнул в тень коридора, прежде чем она снова успела поднять глаза. Ее запах остался со мной и преследовал меня всю дорогу до Кенсингтона, где я собирался утолить голод.

Дженнифер Адамс, — повторял я про себя. — Что ты со мной сделала?

Кенсингтон — район на севере города, о котором местные жители не особо любили рассказывать. Гибельная территория отчаяния, место, где жизнь ничего не стоила, а смерть становилась обыденностью, привлекала тех, кто привык питаться чужим страданием — вампиров. Сюда не планировали маршрут для приезжающих туристов, потому что люди здесь не отличались доброжелательностью, а вся красота архитектурных сооружений прошлого превратилась в обычные трущобы, где нашли свой приют бродяги и преступники. Некогда этот район был одним из самых промышленно развитых районов города. Здесь функционировали многочисленные индустриальные комплексы, открывавшие двери для приезжающих сюда рабочих. Здесь кипела жизнь и крутились огромные суммы денег, пока не наступило время Великой депрессии, когда в 1929 году на Нью-Йоркской фондовой бирже произошел обвал ценных бумаг. Держатели акций мгновенно разорились, компанию им составили банки, выдававшие ранее хорошие кредиты, а вслед за банками повсеместно стали закрываться предприятия, оставившие на улице тысячи и тысячи рабочих.

Сегодня в Кенсингтоне об этом времени напоминали заброшенные здания фабрик, заводов и банков, которые остались стоять здесь, никому не нужные. Возле одного из таких зданий меня настигла моя жертва, когда я, оставив автомобиль в квартале отсюда, решил просто пройтись пешком. Теперь он лежал у моих ног, а я утолил голод и набрался сил.

Я перешагнул через безжизненное тело, оставленное у стены заброшенного склада, и не оглянулся. В Кенсингтоне никто не стал бы искать пропавшего бродягу или наркомана, чья жизнь давно потеряла ценность для общества. Здесь она была привычным спутником ночи, а я — лишь ее незримым исполнителем. Завтра, возможно, его обнаружат, но главной причиной смерти станет передозировка. Здесь человеческая жизнь ничего не стоила: прохожие равнодушно шагали мимо сгорбленных теней, укутанных в тряпки. Кто из них — женщина, ребенок или юноша — еще хранил искру жизни, а кто остыл, знал лишь холодный асфальт.

Воздух вокруг все еще дрожал от эта недавнего насилия, но теперь он был чист от запаха страха моей добычи. Я же наслаждался тишиной, которая наступила после утоления голода. Силы вернулись ко мне, наполнив каждую клетку тела приятной, тягучей энергией. Монстр временно уснул, удовлетворенный принесенной жертвой.

Я сел в машину, думая о том, что Дженнифер уже наверняка дома, в своей постели, в безопасности. Эта мысль грела меня сильнее, чем любая человеческая кровь. Однако едва я выехал на дорогу, мою голову пронзила резкая, невыносимая боль. Я мог бы выдержать все что угодно, только не это. Меня будто зажали в тиски, и самое страшное заключалось в том, что я не мог этому сопротивляться. Я потерял принадлежность самому себе и контроль над своими действиями и мыслями, отдав все это во власть Алистера Моретти, чей голос болезненным эхом прозвучал в моей голове:

— Ты нашел девчонку?

Я резко нажал на тормоз. Задыхаясь от боли, переполняющей мою голову, я схватился за нее, крепко зажмурился и с трудом подавил рвотные позывы. Казалось, что вот-вот мой мозг расплавится.

— Господин, прошу меня простить, — хрипло вымолвил я. — Мне нужно больше времени.

— И ты осмеливаешься говорить мне это?!

— Молю о пощаде! — повторил я, готовясь к самому худшему.

Накатила новая волна боли. Она лишила возможности мыслить, двигаться, говорить.

— Меня не волнуют твои проблемы и жалкие оправдания! Бессмертный член клана никогда не должен терпеть голод во благо жалких смертных, а ты до сих пор отличаешься своим глупым милосердием, которое может погубить тебя!

Я смиренно выслушал его пробивающий гудящий голос, дрожа от одолевшего меня гнева за собственное бессилие.

— Я позволю тебе продолжить поиски при одном условии.

— Слушаю Вас! — с трудом выдавил я.

— Вернувшись в Милан, ты обратишь смертного, который станет твоим учеником в вечном пути. Каждому члену клана необходимы вампиры смешанной крови, иначе твоя польза для нашего мира ничтожна. Твой путь в одиночестве слишком долог.

Беспомощно глядя на свои дрожащие руки, я медленно сжал кулаки до хруста костяшек и вымолвил:

— Как Вам будет угодно!

Как только он покинул мою голову, боль отступила. Я открыл окно автомобиля, чтобы сильнее ощутить поток свежего ледяного воздуха, и обессиленно опустил голову на руль. Тело заныло от медленно уходящего напряжения, и мне снова захотелось утолить жажду.

Этого я боялся больше всего. Алистер не собирался затягивать с ожиданием, а, значит, Дженнифер была в огромной опасности. Если я или Даниэль не справимся с его заданием, девушку станут искать остальные члены клана, и тогда ей ни за что не спастись.

Я должен был рассказать ей правду. Время для игр закончилось.

Глава 5

Пламя внутри

Кошмарный сон вновь посетил меня этой ночью. Так и не сумев уснуть, я просидела у окна, пока первые лучи зимнего солнца не появились на моем лице. Мне не хотелось выбираться из-под теплого уютного пледа, но нужно было идти на занятия и хоть немного разнообразить свою жизнь. Неделя прошла более чем уныло. Я надеялась на то, что мое серое существование скрасит приезд Томаса, но у него были какие-то дела, и мне пришлось проваляться в постели в одиночестве. Мама поднимала мое настроение после проверки школьных тетрадей. Она приносила попкорн, и мы смотрели фильмы, пока одна из нас не засыпала. Отец работал с утра до ночи и заходил ко мне только, чтобы пожелать самого главного — хороших снов. Эта традиция зародилась еще в детстве, когда начались мои кошмары. Он желал мне хороших сновидений каждый вечер. Жаль, что не всегда его пожелания сбывались.

На часах было 7.30, когда я спустилась на кухню, уловив аромат свежезаваренного кофе. Мама уже хлопотала над завтраком.

— Доброе утро.

Я наполнила чашку горячим ароматным напитком.

— Доброе утро, милая. Съешь что-нибудь?

— Нет, спасибо, я уже опаздываю. У меня практическое занятие по английскому.

— Вчера ты вернулась поздно, — заметила мама. — И я знаю, что ты не ужинала, а теперь почти никогда не завтракаешь.

— Обещаю, что поем, но сейчас мне нужно бежать. Кстати, папа уже уехал?

— Очень рано, — вздохнула мама. — Сегодня у него много заказов.

— Как его спина?

— Все так же, — она нахмурилась.

— Ты не пробовала снова поговорить с ним? Может быть, пора подыскать другую работу, где не нужно будет днями таскать шкафы и рояли.

— Разве ты не знаешь отца? — она вздохнула. — Он не послушает меня, потому что в таком случае это будет означать, что он признал свою слабость.

— От его упрямства никому не легче, мама.

— Ты права. Это просто сводит меня с ума.

Она бросила полотенце на столешницу и села рядом.

— Возможно, мне стоит снова попытаться поговорить с ним, и я надеюсь, что наш диалог не перерастет в ссору.

— Ты знаешь, что я с удовольствием поддержу тебя!

Она погладила меня по волосам, поцеловав в лоб.

— Ну, а ты? Почему ты не сказала мне о том, что кошмары снова вернулись?

Ее пристальный озабоченный взгляд заставил меня покраснеть. Скрывать это от нее было неправильно, но я не могла иначе. Не могла больше чувствовать себя не такой, как все.

— Прости, мам, — я виновато опустила глаза, — мне не хотелось беспокоить тебя.

Она сдвинула брови. Этот педагогический строгий взгляд почему-то всегда веселил меня, и я не сдержала улыбки.

— Мама, мы не на уроке.

— Когда ты говоришь мне, что не хочешь меня беспокоить, я переживаю гораздо сильнее.

— Знаю, но я даю тебе слово, что у меня все под контролем.

— Это меня и беспокоит, — она покачала головой. — Из-за кошмаров ты плохо спишь, быстро утомляешься. Твой обморок случился именно поэтому.

Я сделала еще один глоток кофе и встала из-за стола.

— Не волнуйся, мама, у меня все в порядке.

Она кивнула, недовольно сузив глаза.

— Ты такая же упрямая, как твой отец.

Я состроила на лице милую невинную улыбку, чмокнула маму в мягкую, как бархат, щеку и, быстро накинув пальто, выбежала на улицу.

Парковка возле университета была, как всегда, переполнена. Я едва вклинилась между двумя автомобилями и вышла. До начала занятий оставалось десять минут — как раз для того, чтобы найти аудиторию и повторить прочитанное. Мы проходили «Король Лир» Уильяма Шекспира. Я не любила трагедии, и Шекспир не особо меня вдохновлял, но после прочтения мы всегда писали сочинения, поэтому выбора у меня не было.

— Джен! — раздался знакомый веселый голос. Я улыбнулась, увидев его обладателя.

Мне навстречу шел Томас Хилл. Выглядел он, как всегда, шикарно. На нем было твидовое пальто до колен. Шею прикрывал небрежно накинутый шерстяной шарф, волосы взъерошил холодный ветер, от которого кончики ушей друга уже успели порозоветь. Я поймала себя на мысли, что за время, пока мы не виделись, я соскучилась по его шуткам и веселому настроению. Я привыкла к тому, что он постоянно был рядом, придумывая для нас кучу развлечений. Неделя без него показалась мне вечностью. Томас был очень открытым, забавным и остроумным. К тому же он был красив. Природа наградила его глубоким взглядом светло-карих глаз с задорным огоньком. Это в сочетании с его жесткими, коротко стриженными, каштановыми волосами придавало образу некий небрежный, брутальный вид. Его волевое, немного горделивое лицо всегда было гладко выбрито, и в те редкие моменты, когда он становился серьезным, высокие скулы добавляли ему долю плотоядности и абсолютной уверенности в себе. Томас был высок, хорошо сложен и широкоплеч. Он всегда выглядел так, будто вот-вот сошел с обложки модного журнала. Самое интересное заключалось в том, что в университете у него была целая армия поклонниц, но он вел себя абсолютно беспристрастно. Всем вначале казалось, что мы состоим в романтических отношениях, но, как только сомнения развеялись, особо хваткие девицы начали атаковать меня расспросами о моем друге-сердцееде.

— Наконец-то! Как ты? Я думал, что твой домашний арест никогда не закончится.

Он сжал меня в крепких объятиях. Похоже, Томас в самом деле соскучился, ведь раньше почти все наши встречи начинались с того, что он подшучивал надо мной.

— Кажется, кто-то забыл, что у него было много дел, из-за которых мне пришлось переносить домашний арест в одиночку? — я легонько пнула его в твердую как камень грудь.

Томас притворно охнул.

— Похоже, ты набралась сил. Выглядишь вроде ничего.

— Это комплимент, или ты собираешься придумать для меня очередную шутку?

— Эй, ты несправедлива! — он потер покрасневшие от холода руки. — Разве я не делал тебе комплиментов?

— Что-то не припомню. Может, стоит реже видеться? Тогда ты начнешь скучать, а я буду наслаждаться похвалами при встречах.

— Даже не думай! Это отрицательно скажется на твоих оценках.

— Вот как? — удивилась я. — А что насчет тебя? Вчера ты пропустил лекцию профессора Лэмтона.

— Были кое-какие дела, — отмахнулся друг. — Но не думай, что я сдам позиции. К примеру, я уже осилил Шекспира.

— Неужели?

— Мне пришлось, — развел руками Томас. — Ты ведь сказала, что ненавидишь Шекспира, и я решил изучить трагедию за двоих.

— Я этого не говорила.

— О, в следующий раз я обязательно запишу на диктофон твои слова, — заявил Томас.

— Так ты прочел трагедию?

— Бегло ознакомился, — ответил он, улыбнувшись краями губ. — Король Лир совершенно не разбирался в людях.

— Мы все совершаем ошибки независимо от нашего статуса и возраста. Не всегда можно увидеть и распознать ложь, а любовь доказывается поступками, а не словами. Корделия была единственной дочерью, которая любила его по-настоящему. Именно поэтому она не стала льстить.