Между светом и тьмой. Полукровка

Алистера считали непобедимым и справедливым властелином, чьи решения были законом, не требующим одобрения. Веками он умело создавал для себя надежный тыл, состоявший из преданных ему воинов. Он выбирал их тщательно и продуманно, выслеживая людей, которые, по его мнению, обладали всеми качествами для того, чтобы пройти ритуал и получить вечную жизнь. Важным и, пожалуй, решающим моментом всего ритуала превращения было согласие человека расстаться с прежней жизнью, оставить все без исключения в прошлом, не задумываясь шагнуть в будущее. Получить согласие для Моретти не составляло труда, потому что он использовал слабости и пороки людей, предлагая взамен жизнь без боли и нужды, беспроигрышную иллюзию свободы. Желание жить в достатке и роскоши, никогда не стареть и всегда оставаться красивыми толкало избранных в вечность и лишало их души, которая отныне принадлежала Алистеру. Все это происходило лишь при условии полного завершения ритуала очищения кровью Создателя и перехода между жизнями. Не каждому было суждено пережить ритуал. Многие погибали в адских муках, но тот, кто выживал и превращался, был непобедим.

Начало моего бессмертия было для меня самым трудным временем. Столетний запрет за то, чтобы покидать окрестности замка, пока я не научусь управлять собой, играя в человека и скрывая монстра, стал моим первым испытанием. Я чувствовал себя потерянным, чужим и одиноким. Едва за окном скрывалось солнце, как мои чувства обострялись и мне становилось невыносимо находиться среди древних стеллажей с множеством таких же древних книг. Запахи, проникавшие сквозь стены замка, манили меня, сводя с ума и рассказывая мне о том, насколько прекрасен мир смертных, чья хрупкая ничтожная жизнь может стать в моих руках заманчивой игрушкой. Несмотря на то что люди находились далеко за рекой, отделяющей их от замка Моретти, я ощущал каждой частицей своего тела, как кровь, свежая и горячая, бежала по венам веселившихся после трудового дня крестьян. С каждым днем я понимал, что кровь, которую мне доставляют по распоряжению Алистера, не дает столько сил, сколько мне хотелось бы. Я знал, что кровь людей, которых я слышу и чувствую, намного слаще и привлекательней. Стены замка давили, становились невыносимыми.

Я находился в саду, когда уловил присутствие человека в замке. Алистер распорядился привести ко мне мою первую жертву — девушку из деревни за рекой. Едва я увидел ее, горло сковали острые цепи, но теперь боль была настолько сильной, что казалось, будто в него влили раскаленное железо. Она была напугана, я чувствовал, как страх разливается по ее телу в потоках горячей крови.

Я бесшумно приблизился к ней, словно зверь к добыче, и медленно вдохнул воздух, пропитавшийся солоноватым запахом ее кожи. На шее, чуть ниже уха, заметил пульсирующую вену, и десны мои заныли, готовясь выпустить на свободу острые клыки. Бледная от страха крестьянка молчала, всхлипывая от слез. Она ждала от меня помощи, в глазах застыла мольба о спасении, но все, что я смог дать ей, — быструю смерть. Все произошло в считанные секунды. С губ девушки сорвался сдавленный писк, и она обмякла в моих руках, устремив взгляд в вечернее небо.

И тут же перед моим взором пронеслась череда образов: новорожденный младенец, затем малютка-девочка, и вот уже — стройная, хрупкая девица. Я видел ее радость, смех, веселье, слезы, боль и обиды, — все это поочередно всплывало в моей голове, сводя с ума. Я испытал первую расплату за вечность — способность вампиров видеть прожитую жизнь своей жертвы. Это беспощадно терзало меня. Не понимая происходящего и не в силах остановиться, я пил, позволяя образам проникнуть в мою голову и остаться там навечно.

Когда я закончил, тело девушки болталось в моих руках, словно тряпичная кукла. Глаза ее были по-прежнему широко раскрыты, остекленевший взгляд вернул меня в ужасающую реальность. Я убил ее. Лишил жизни за пару секунд, обреченно понимая, что не мог иначе. Мое сознание распалось надвое. Хрупкая часть человечности рыдала от совершенного, а темная, опасная, необузданная часть монстра ликовала и наслаждалась моментом. Я долго сидел и смотрел в безжизненные глаза девушки, пока совсем не стемнело, затем закрыл их своей ладонью и оставил ее тело в саду среди длинных колючих ветвей шиповника.

Я пришел к Алистеру, словно израненный зверь, желая избавиться от чувства вины и научиться быть монстром. Он был снисходителен к моим терзаниям. Жизнь человека ничего не стоила для него, ведь люди являлись всего лишь развлечением, источником восполнения сил и энергии.

С того момента я стал мечтать, чтобы когда-нибудь жгущее мою кожу солнце принесло мне настоящую смерть, но убить служителя ночи было гораздо сложнее. Крепкие узы с Создателем сделали нас почти неуязвимыми. Чеснок, осиновый кол, святая вода — напрасные попытки попрощаться с бессмертием. Лишь серебро — самый чистый жизнетворный источник энергии — могло ослабить нас. Попав в тело, оно впитывало наши силы, при этом замедляя процесс регенерации тканей. Серебряный кол, пронзивший сердце чистокровного вампира, мог обезвредить его лишь пока оставался в нем. Конец бессмертия наступал после обезглавливания, но лишить чистокровного вампира головы было практически невозможно.

Я много раз спрашивал себя, как мне удалось выдержать превращение. Будучи человеком, я не обладал недюжинной силой, которая появилась с первым днем моего бессмертия. Я был хорошо сложен, крепок и наделен весьма приятными внешними данными, но теперь проснувшаяся во мне мощь, будто разрывала меня изнутри. Та же сила таилась в каждом вампире клана. Мы были, словно боги, способные вершить свое правосудие, решать, кому жить, а кому умереть. Каждый из нас был наделен способностью создавать подобных себе существ. Их называли вампирами смешанной крови или грязнокровными, особенно, когда хотели подчеркнуть их статус в темном мире. Грязнокровные были слабее. Они жили, словно животные, чьи порывы контролировались их хозяевами. Они были ловкими, быстрыми, сильными, но не могли влиять на эмоции и настроение людей так, как члены клана.

После превращения я чувствовал себя будто животное. Особенно, когда наступал голод и приходило время охоты. Я искал своих жертв с помощью запахов. Для членов клана они были самым ценным источником информации, именно они могли рассказать о том, насколько силен грязнокровный, кому он служит, когда и при каких обстоятельствах он был превращен. Способность «читать», чувствовать запахи, управлять ими, когда нам того хотелось, сделала нас совершенным оружием для Алистера.

Спустя долгие годы я смог привыкнуть ко всему, кроме одного — убивать ради пищи. Я не хотел испытывать все, что пережила моя жертва, особенно если она была невинной. Но жажда человеческой крови осталась единственной проблемой, которую нельзя было решить не убив человека. Поэтому моими жертвами стали убийцы, маньяки, грабители. Я выбирал тех, кто не принес в этот мир ничего хорошего, этим успокаивал себя и старался оправдать, когда насыщался их кровью. Со временем таких людей становилось все больше, и убивать было все легче.

Прошло много лет с начала моего бессмертного пути, и Европу охватила паника. Все чаще стали появляться свидетели неосторожных действий грязнокровных, которые во время охоты часто раскрывали себя. Алистер запрещал обличать существование вампирского мира, считая, что его армия еще не готова к тому, чтобы подчинить мир смертных его воле. Вампирский мир должен был оставаться в тени. Существуя среди людей, питаясь их кровью, мы никогда и ни за что не должны были заявлять о себе напрямую. Таким был наш главный закон, а я наказывал тех, кто нарушал его. Я сносил им головы, наблюдая за тем, как превращаются в прах их тела. Однако, какие бы меры мы ни предпринимали, за нами все равно велась охота.

Мы не смогли обмануть смертных, среди которых нашлись те, кто открыто смог бросить нам вызов. Они называли себя «братством охотников», и вся их жизнь состояла из постоянной борьбы с нами. Сплотившись вокруг католической церкви, они не принимали в свои ряды посторонних, изучая церковные догматы и идя в бой с именем Господа на устах. На их оружии были выгравированы распятия как символ величия Бога на земле и защиты души от посягательства дьявольских сил. Эти люди превосходно владели всеми видами боевых искусств и разбирались в оружии, которое постоянно ими совершенствовалось. Каждый день они оттачивали навыки быстроты, ловкости, выносливости и меткости, ведь каждая оплошность стоила им жизни. Они были терпеливы и научились ждать, подолгу выслеживая свою жертву. Охотники редко работали в одиночку, стараясь нападать группами. Самый быстрый и ловкий из них отвлекал внимание вампира, пока остальные, окружив жертву, нападали. Грязнокровные всегда попадались на эту удочку, и многие из них погибали.

Я сталкивался с охотниками много раз, вычисляя их по запаху серебра и ладана. Эта вонь в начале моего бессмертного пути казалась настоящим испытанием. Однако жаркая июньская ночь изменила мои представления о стойкости духа. 21 июня 1997 года по приказу Алистера я во главе полусотни грязнокровных напал на одно из убежищ охотников на северо-востоке Милана, которое они гордо называли «обителью». Это была месть. Норбан, правая рука Алистера, предал наш клан ради смертной женщины, которая состояла в Братстве, и покинул нас. Моретти лишил его бессмертия и приказал найти и сжечь все обители Братства в Италии, которые выдал нашему Господину некий тайный информатор. Моретти также потребовал найти возлюбленную Норбана и привести ее к нему живой. Он показал фотографию темноволосой молодой девушки, и я удивился тому, что Норбан так легко отрекся от бессмертия ради голубых глаз той незнакомки, чья улыбка навсегда запечатлелась на куске глянцевой бумаги.

К сожалению или к счастью, именно я нашел ее бездыханную. Она лежала на земле, прижимая к груди арбалет. Ее глаза были открыты, устремлены в темное звездное небо, но их живость потухла. Что-то внутри меня в тот момент оборвалось. Беспечные отношения двух противоположностей закончились, едва начавшись. Этот конец лишь убедил меня в том, что счастье навсегда под запретом для таких, как я.

Вокруг летали колья, раздавались крики умирающих и удары мечей. Обитель, находящаяся в монастыре, была охвачена огнем и тонула в крови охотников и их семей. Я должен был уничтожить всех, кто оставался в живых. Всех до единого. Однако, проверяя помещения, я наткнулся на маленький копошащийся комочек и впал в смятение. Ребенок. Девочка. Это создание смотрело на меня ясными голубыми глазами, не чувствуя опасности. Кроха была олицетворением невинности, чистоты и доброты. Я поднял ее на руки. От нее приятно пахло лавандой. На шее у ребенка сверкнула серебряная цепочка с кулоном. В обрамлении металла переливался камень — черный оникс. Я улыбнулся, вспомнив о его необычном магическом свойстве, — защищать своего хозяина от смерти. Что ж, из-за него или потому что впервые за многие мучительные годы я ощутил спокойствие, эта малышка должна была жить. Я не мог ее убить. Не это маленькое чудо, почти уснувшее на моих холодных, как лед, руках.

За спиной раздался шум. Вампирский слух уловил биение второго сердца — быстрое, рваное, отчаянное. Я обернулся, увидев появившуюся на пороге кельи пожилую женщину. Она уставилась на меня испуганными заплаканными глазами, крепко сжимая в руках серебряный крест. Она не проронила ни слова, лишь напряженно и неотрывно глядя на сверток в моих руках. Дитя уже мирно сопело, и я протянул его старухе, приказав спрятаться и сидеть тихо, не покидать это место до тех пор, пока звуки вокруг не утихнут.

Я увел вампиров из монастыря, сказав, что убивать больше некого. В ту роковую ночь мной было спасено две души, одна из которых была еще совсем невинной. Алистер был в ярости, когда узнал о том, что возлюбленная Норбана погибла. Он планировал растягивать удовольствие, измучивая охотницу до тех пор, пока она сама не попросит о смерти, но вместо этого ему пришлось довольствоваться лишь новостью о ее кончине.

Когда все улеглось, я вернулся к сожженному монастырю. Прошел месяц, и это место выглядело тоскливо и ужасающе. Сквозь разбитые окна монастыря гулял ветер, подбрасывая в воздухе черный пепел, который покрывал практически всю территорию бывшей обители. Среди обугленных дубовых балок и разрухи я увидел ту самую старуху. Она была одна, я точно знал это. Не веря собственным глазам, я тут же приблизился к ней. Женщина вздрогнула, однако не удивилась моему появлению, словно ждала меня.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросил я старую монахиню.

Скромное черное облачение говорило о ее принадлежности.

— Я знала, что ты вернешься в это место.

Она взглянула на меня твердо, решительно, без тени страха на морщинистом лице. Могла ли она вообще чего-то бояться после того, что ей довелось пережить.

— Что с ребенком? — спросил я, желая знать лишь это и больше ничего.

Тонкие губы сложились в горестной улыбке:

— Малышка в безопасности. Ее увезли.

— Куда? — сорвался нетерпеливый вопрос.

Я не понимал, для чего мне нужна эта информация. Да, и стоило ли спрашивать то, о чем мне не следовало знать. Однако что-то необъяснимое заставляло меня во что бы то ни стало узнать о дальнейшей судьбе ребенка.

— На той стороне океана она найдет своих новых родителей, — скрипучий голос женщины вывел меня из задумчивости.

— Почему ты так легко рассказываешь мне об этом? — удивился я. — Разве ты не знаешь, кто я и на что способен?

— Знаю, — ответила она, — потому и рассказываю. Никогда не поздно искупить свои грехи перед Господом, и ты встал на этот путь.

— Откуда тебе знать, каким путем я пойду? — спросил я с насмешкой.

Монахиня подняла голову, взглянув на бледно-голубое небо, подернутое красно-оранжевой каймой заходящего солнца.

— Он все знает и потому направил тебя в ту ночь на этот путь. Тебе нужно лишь постараться не свернуть с него.

— Никто не может знать о своей судьбе. Тебе просто повезло, старуха. Я был не в настроении убивать, но все может легко измениться.

Я почувствовал опаливший горло огонь. Грудь странным образом сжимало мерзкое тоскливое чувство, от которого хотелось поскорее избавиться, вкусив свежей крови. Неужели это чувство появилось во мне из-за чужого ребенка?

— Уходи! — сквозь зубы зарычал я. — Не испытывай моего терпения. Здесь тебе не стоит больше появляться.

Она опустила блеклые глаза, прошлась взглядом по земле, будто что-то искала в сырой, пропитанной кровью почве.

— Господь не забудет того, что ты сделал, — вдруг, сказала она. — Искупление — твоя судьба. То дитя — твое искупление.

Слова женщины прозвучали словно бред сумасшедшей. Возможно, она действительно сошла с ума, а я пытался отыскать в этом какой-то смысл. Однако почему же мысли о спасенном ребенке не давали мне покоя? Я ничего не ответил. Хотелось избавиться от ее присутствия и больше не продолжать этот нелепый, бессмысленный разговор. Монахиня прошла мимо, медленно устремившись в лес по тонкой тропинке. Похоже, ей была известна более короткая дорога к этому месту, ведь в нескольких милях от обители находилась небольшая деревушка. Нужно было лишь спуститься со склона и пройти вдоль реки. Для пожилой женщины такой путь был достаточно сложным.

— Девочка будет жить в Филадельфии, — зачем-то сказала она, уже отдалившись. — Ты найдешь ее, потому что не сможешь иначе.

Я безмолвно провожал ее взглядом, пока черное облачение женщины не перестало мелькать между толстыми стволами деревьев, а тяжелый запах плавленого воска не растворился в воздухе.

Я нашел ее дом спустя год после событий в Милане. В первый день рождения маленькой Дженнифер Адамс я наблюдал и слушал, как счастливы люди, которые воспитывали ее как родную. Тогда я дал себе обещание больше никогда не появляться в ее жизни, не следить за ее судьбой, потому что это было слишком опасно. Я мог лишь надеяться, что жизнь малышки сложилась гораздо лучше, чем у меня.

Прошло восемнадцать лет, и мои надежды оказались похоронены под тяжелым настойчивым взглядом Алистера.

«Найдите ее!» — приказ Господина звучал в моей голове каждый день, напоминая о том, что я лишь раб, который должен беспрекословно выполнять его поручения.

И вот Дженнифер Адамс неподвижно лежала в моей машине без сознания, пока я вез ее в больницу вместо того, чтобы везти в Милан. Метель прекратилась, но ветер все еще не ослабевал. Я знал, что ее здоровью ничего не угрожает, но решил, что лучше всего о ней позаботятся в больнице. Отчасти я был виноват в ее состоянии, ведь она лишилась чувств, потому что я слишком упорно пытался подавить ее страх. Я волновался не меньше, ведь впервые мой внутренний монстр уже рвался на свободу. Ради безопасности девушки мне пришлось контролировать себя как никогда прежде.

Несколько дней до нашей встречи я следил за ней, изучал, готовился появиться перед Дженнифер. Однако мои старания пошли прахом, едва наши глаза встретились. Впервые увидев их небесный цвет так близко, я растерялся, будто юнец. Она кого-то напомнила мне. В длинных сплетениях воспоминаний ее темные вьющиеся волосы уже были знакомы моему взору. Девушка испугалась меня. Другого я и не ждал. Когда люди боятся, их сердца бьются быстрее. Поток крови по телу ускоряется, на лбу выступает испарина, дыхание становится нечетким и прерывистым. Я не знал, как будет правильнее всего показаться ей, потому что не хотел чувствовать ее страх, но именно его она испытала, как только увидела меня. Трепещущее сердце Дженнифер до сих пор звучало в моей голове, словно мелодия. Мне казалось, что я могу выдержать все, но она была такой беззащитной и хрупкой, что притаившийся во мне зверь больше не мог спать.

Я повидал столько красавиц, которые затмевали собой Афродиту, я любил их, обладал ими, ласкал в своих объятиях их манящие изгибы, уходя безвозвратно на рассвете. Каков парадокс — теперь я впервые не знал, как себя вести. Дерзость этой смертной повергла меня в шок, а тихая красота затмила кричащую чувственность абсолютно всех девушек в этом мире. Я оробел перед тем, как она взмахнула длинными темными волнистыми волосами и как взглянула на меня, смущенно покраснев. Сидя за барной стойкой, я уже ненавидел себя за то, что нагло изучал изгибы ее фигуры. В ней все еще осталось нечто детское, запечатленное в худых островатых плечах, тонких кистях и пальцах, и взгляд больших глаз выдавал наивную девичью прелесть. Она была бледна как аристократка и прекрасна как рассвет. И она до сих пор пахла, как в тот далекий роковой вечер. Это было так давно и в то же время словно вчера.

Эта внезапная мягкость внутри меня вызывала не умиление, а глухую ярость. Я ненавидел этот момент слабости. Я ненавидел то, как мои пальцы сжимались в кулаки, чтобы не протянуть руку и не коснуться ее кожи, чтобы проверить, насколько легко ее сломать. Биение ее сердца звучало слишком громко, слишком ритмично, словно дразня мой вечный голод. Кровь пульсировала в ее венах горячей жизнью, которую я был обречен только отнимать, но никогда не иметь. Зверь внутри требовал действий, требовал разорвать эту дистанцию. Но та часть меня, которая все еще помнила себя сэром Эдрианом Брашем, человеком чести, умоляла уйти. Вместо этого я остался, парализованный собственной двуличностью: спаситель и палач в одном лице, не способный выбрать ни одну из ролей.

У меня было всего несколько дней на выполнение приказа Алистера, пока второй член клана, которому поручили работать вместе со мной, задержался в Италии. Я прибыл в Америку раньше, уже зная, где находится ее дом. Спустя восемнадцать лет я снова стоял перед ее окном, как в первый день рождения девочки. Именно тогда я осознал, что впервые не смогу исполнить волю создателя.

Глава 3

Необъяснимые чувства

Я очнулась от резкого запаха. Тело затекло и ныло, будто после долгого сна. Во рту пересохло и страшно хотелось пить. Рядом с кроватью стояла медсестра, проверяя подключенную капельницу.

— Мисс, как вы себя чувствуете? — она коснулась моего лба.

Я попыталась привстать, и медсестра помогла мне, подложив под голову подушку так, чтобы мне было удобнее. В голове зашумело, и все поплыло перед глазами.

— Голова кружится, — прохрипела я, болезненно сглотнув. — Можно мне воды?

Она наполнила стакан из кувшина, стоявшего на столике у окна, и подала мне воду.

— У вас понизилось давление, — сообщила медсестра, — из-за этого случился обморок. Врач уже провел осмотр, и мы взяли необходимые анализы.

— Как я сюда попала?

— Вас привез молодой человек. Сейчас он в коридоре, сказал, что дождется, пока вы придете в себя, чтобы убедиться, что вы в порядке.

В голове мгновенно всплыли последние события. На дороге был незнакомец из закусочной. Значит, это он помог мне и привез в больницу.

— Давно я без сознания?

— Около часа, — ответила она. — У вас уже случались обмороки?

— Нет. Это впервые. Думаю, из-за переутомления. В последнее время я плохо сплю.

— Утром вы сможете поговорить с врачом, а пока отдыхайте.

— Простите, он может войти? — с надеждой спросила я медсестру, которая вот-вот собиралась выйти.

— Только на пару минут, — разрешила она.

Я нервно схватилась за голову, пытаясь пригладить свои волосы. Медсестра заметила это и, понимающе улыбнувшись, достала маленькое карманное зеркальце. Вид у меня был тот еще. Если он видел меня в таком состоянии, то меня уже ничего не могло спасти: кудри торчали в разные стороны, под глазами неплохо устроились синяки, а бледные губы напомнили мне фильм ужасов. Я ущипнула себя за щеки, чтобы хоть как-то выглядеть прилично, вроде получилось. С волосами была другая и более серьезная проблема, мои кудри запутались. Я заправила все лишнее за уши, и отдала зеркальце своей спасительнице, которая открыла дверь, впустив в палату незнакомца.

Сердце снова отчаянно забилось в груди, и я почувствовала, как становлюсь пунцовой, мысленно выругавшись, что не могу контролировать это.

— Привет. Как ты?

Он поздоровался со мной и спросил о моем самочувствии, словно мы уже были знакомы. Мужчина взял стул, стоявший у двери, и присел рядом со мной, оказавшись так близко, что меня окатило жаркой волной. Знакомая мягкость и мелодичность его голоса заставила меня забыть о том, что я попала в передрягу.

— Намного лучше, — я попыталась сосредоточиться на его вопросе. — Спасибо вам большое, мистер…

— Браш… Эдриан Браш, — замялся он.

Боже, какое имя!

Этот человек словно сошел со страниц романов о старых временах, где господствовали балы, и джентльмены восхищались дамами. Я вдруг осознала, что должна сказать что-то в ответ.

— Дженнифер… Адамс.

Он улыбнулся, и его улыбка, наполнила эту унылую комнату теплом. Мы смотрели друг на друга в секундном молчании, которое казалось бесконечным.

— Прости, что тебе пришлось возиться со мной. Моя машина сломалась, а я совсем не разбираюсь в устройстве автомобилей, и еще этот обморок.

— Не стоит беспокоиться, — ответил он. — Главное, что ты в порядке.

Я опустила глаза, уставившись на затейливые узоры, вышитые на покрывале. Сейчас я могла бы долго изучать их, лишь бы не смотреть в глаза этого человека, которые с момента нашей встречи на дороге стали светлее и гораздо загадочнее. Лицо его по-прежнему казалось бледным и истощенным, но его мужественные черты заставили меня смущенно краснеть.

— Это так… нелепо, — пробормотала я, не решаясь взглянуть на него, — я забыла свой мобильный на работе, и мои родители наверняка уже обзвонили все морги и больницы города.

Я оглянулась по сторонам в поисках местного телефона.

Он ничего не ответил, улыбнувшись. Я снова смутилась, чувствуя, что ляпнула лишнее. Сейчас он подумает, что я не способна самостоятельно решать свои проблемы и во всем полагаюсь на родителей. Я буквально ощутила наэлектризованность воздуха. И снова это сердце, которое вот-вот должно было пробить мою грудную клетку.

— Что ж, по крайней мере твоей машине не придется ночевать у обочины, — сказал Эдриан. — Я распорядился о том, чтобы ее доставили обратно на парковку у закусочной, а насчет мобильного не волнуйся, с ним ничего не случится.