Между светом и тьмой. Полукровка

— Ты точно в порядке? — раздался голос сидящей рядом матери.

Мы почти приехали домой. Отец вел машину. Он был зол и очень обеспокоен. Между его темно-серых бровей пролегла глубокая морщина. Несколько минут назад он почти кричал, обещая, что больше не позволит мне притронуться к форду.

— Ты и слова не проронила с момента, как мы сели в машину? — продолжила мама.

Их переживания были оправданы. Я была уверена в том, что еще несколько часов назад мои родители думали, что их единственная дочь погибла. Они оба любили меня такой сильной и безусловной любовью, что иногда мне казалось, будто у них вовсе нет времени хоть немного подумать о себе.

— Мама, я чувствую себя прекрасно, — неохотно ответила, заправляя шарф в пальто.

С переднего сиденья послышался раздраженный смешок отца.

— Ты же знаешь, что мы волнуемся! Сколько сейчас бандитов развелось!

На мгновение я закрыла глаза, и передо мной тут же возник образ Эдриана. Приятное тепло окутало мое тело.

— Пап, — я жива, со мной все хорошо, все позади. Мне повезло, что меня спасли и привезли в больницу.

Я ожидала, что он вновь вскипит, но папа сдержался.

— Какое благородство! — проворчал он в ответ.

— Дэвид, тебе следовало бы сменить тон, — с укором заметила мама.

Ну вот, не хватало, чтобы они поссорились из-за меня.

— Я был прав, когда говорил, что ей рано водить машину, — кисло промолвил папа.

— Мои навыки вождения здесь не причем, папа. Моя машина сломалась, от этого никто не застрахован.

— Что ж, в таком случае я куплю тебе второй телефон, — буркнул он.

Весь оставшийся путь мы ехали молча. Я поглядывала в зеркало заднего вида, встречаясь с хмурыми глазами отца и, почему-то, чувствуя себя виноватой.

— Ты не спросила, кто этот молодой человек, что спас тебя. Возможно, стоило позвать его на ужин и отблагодарить? — наконец, нарушила молчание мама.

— Нет, мам, я просто… Мы не успели познакомиться.

Подробности нашей встречи я скрыла, а также и тот факт, что до этого он приходил в закусочную и между нами состоялся странный разговор. Я дотронулась до ледяного оконного стекла, вспомнив, какой холодной была рука Эдриана, и мои щеки вновь покрылись румянцем.

— Как жаль, — расстроилась Маргарет.

Отец остановил машину на подъездной дорожке. Я вышла, медленно прогулялась и остановилась у входа. Соседние дома были похожи на снежные горы после ночной метели.

— Врач рекомендовал тебе постельный режим! — заявила мама, открывая дверь и входя в дом.

— Мам, — заныла я, — воздух такой свежий! Мне совсем не хочется торчать дома.

Я неохотно стянула с себя пальто и плюхнулась на мягкий теплый диван.

— Мы обязательно прогуляемся, но позже. Сейчас ты должна отдохнуть.

— Я не больна.

— Конечно, но в больнице ты оказалась не просто так, — съязвила она, наполняя водой чайник.

В гостиной появился отец, поспешно сняв куртку и искоса взглянув на меня.

— Разве она не должна быть в постели?

— Что? — я закатила глаза. — Мне не нужен постельный режим. Я обещала Джо, что помогу ему сегодня с инвентаризацией.

Оба родителя удивленно уставились на меня. Если бы взгляд мог испепелять, от меня давно ничего не осталось.

— Об этом и речи быть не может, — заявил папа, — я уже позаботился обо всем, зная, что ты обязательно захочешь бежать в свою закусочную.

Я непонимающе взглянула на отца, затем на мать.

— Я позвонил Джо, — продолжил он, — рассказал ему о случившемся. Он, конечно же, не стал возражать против того, что ты некоторое время отдохнешь от работы

— В самом деле?! Тебе не кажется, что я уже взрослая? Зачем нужно было звонить Джо и все ему рассказывать? Теперь он и близко не подпустит меня к работе!

Папа спокойно выслушал мое недовольство, присаживаясь на стул. Странно, но раньше я не замечала проступившей на его висках седины. У него были коротко стриженые ершистые темно-русые волосы, он всегда начисто брил бороду и выглядел выхоленным, работая простым грузчиком мебели. Папа был высоким, статным и красивым мужчиной. Я часто замечала, каким невероятным блеском светились глаза мамы, когда она незаметно любовалась им, подавая завтрак на стол. Этот взгляд завораживал, удивлял меня, и я мечтала, что когда-нибудь встречу того, на кого буду смотреть с такой же гордостью и трепетом.

— Милая, — вступилась за него мама, — у тебя давно не было выходных, ты сама недавно говорила, что работаешь на износ, потому что Джо никак не может найти замену этой Морган, которая сломала руку. Вот он и решил, что выходные станут для тебя сюрпризом, и ты сможешь немного отдохнуть.

Я поджала губы, видя, как она пытается сгладить острые углы. Характер отца был непростым, иногда слишком упрямым. Все решения он принимал взвешенно и прагматично, поэтому спорить с ним было бесполезно.

— Вот уж действительно сюрприз, — я пробормотала себе под нос и встала с дивана, направившись наверх в свою комнату.

— Я не желал ничего плохого, я лишь хотел помочь! — сказал мне вслед отец.

— Спасибо, пап! — крикнула я и закрылась в комнате.

Чтобы унять злость, я набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула. Первым делом нужно было избавиться от больничного запаха, который, казалось, глубоко впитался за ночь в мою кожу. Сбрасывая на ходу одежду, я побрела в ванную и встала под теплые струи воды, приятно щекочущие мое тело. Гипнотический шум успокоил меня, вернув в мои мысли загадочного Эдриана Браша. Я была знакома с ним всего несколько часов, а его темные печальные глаза уже не давали мне покоя. Что крылось за этим задумчивым взглядом? Мучительная тайна или иллюзия, которую я создала сама. Иллюзию, в которой уже начинала тонуть.

Я выключила воду и, завернувшись в полотенце, вышла из ванной. В комнате было свежо. В шкафу я нашла свою любимую синюю фланелевую пижаму. Она как раз подходила для того, чтобы весь день проваляться в постели и ничего не делать. Взобравшись под теплое одеяло, я подумала, чем бы могла заняться. Для начала нужно было просмотреть задание профессора Лэмтона по истории архитектуры, но что-то не давало мне сосредоточиться, что-то тревожило меня.

В дверь тихо постучались.

— Дженни, я могу войти? — тихо спросила мама.

— Конечно, можешь.

Маргарет робко вошла в комнату и присела на край кровати, заправив за ухо прядь безупречно ровных пшеничных волос. Я всегда удивлялась, как маме это удается и почему природа «наградила» меня такими непослушными кудрями. Маргарет всегда была такой сдержанной, внимательной, спокойной. Они с отцом были совершенно разными, но, несмотря на это, любили друг друга.

— Как ты?

— Чувствую себя так, словно меня посадили под домашний арест.

Мама улыбнулась и погладила меня по голове.

— Ты не должна злиться, отец очень волнуется за тебя, мы оба очень волнуемся.

— Я знаю, но моя машина сломалась, а телефон остался на работе.

Она достала из кармана мой мобильный и протянула его мне, улыбаясь.

— Я знала, что в этом ты будешь нуждаться больше всего.

— Мама, спасибо тебе огромное.

Я благодарно бросилась ей на шею, понимая, что снисхождение отца — это всецело заслуга мамы. Ее объятья были такими теплыми и нежными. Мне вдруг захотелось рассказать ей об Эдриане и о тех необъяснимых чувствах, что я испытывала с тех пор, как мы познакомились, но в последний момент я промолчала, решив, что лишнее волнение ей ни к чему.

— Боже, я так перепугалась, дорогая! — прошептала мама.

Ее жемчужно-серые глаза наполнились слезами, и она смахнула их рукой.

— Знаю, мама. Прости.

— Не обижайся на отца, он всего лишь пытается защитить тебя.

— От чего? Я уже не та маленькая девочка, которая разбивала коленки и приходила в ссадинах.

— Ты всегда будешь нашей маленькой Дженни, — она коснулась ладонью моей щеки. — Ты поймешь это, когда у тебя появятся свои дети.

— Я постараюсь давать им немного больше свободы.

Мама засмеялась.

— Кстати, тебе несколько раз звонил Томас. Он был очень взволнован. Я сказала ему, что с тобой все хорошо.

Я удивленно вскинула брови.

— Ты уверена, что это был Томас? На него это не похоже. Он никогда не упустит момент подшутить надо мной.

Томас Хилл был моим другом и однокурсником. Мы познакомились в начале обучения и дружили уже четыре месяца.

— Он такой воспитанный и симпатичный, — заметила мама, сделав акцент на последнем слове.

— Я обязательно передам ему это.

Она лукаво сощурила глаза.

— Я и сама могу сказать ему об этом, вот только моя дочь почему-то не хочет этого замечать.

— Мам, — смутилась я, — мы просто друзья. Томас мне как брат.

— Твой отец долго ухаживал за мной, прежде чем я обратила на него внимание.

— Я думаю, такие чувства сложно с чем-то спутать.

— Ты права, — согласила она, — но очень часто тот, кто может их вызвать, находится совсем рядом.

Я опустила взгляд, вспомнив о своем новом знакомстве. В груди вспыхнуло пламя, мгновенно растекшись по телу приятным теплом.

— Хочешь чего-нибудь? Может, испечь твой любимый вишневый пирог?

— Спасибо, но я, пожалуй, позанимаюсь немного, а потом посплю.

— Хорошо, отдыхай, — она мягко поцеловала меня в щеку и вышла из комнаты.

Учебник по истории одиноко лежал на кровати. Заниматься мне не хотелось. Я была уверена, что вместо букв и цифр увижу лишь глаза Эдриана Браша. Мне оставалось только злиться на себя, ведь никогда прежде ни один парень не мог заставить меня думать о нем постоянно. Тревога, будто назойливая муха, не давала мне отвлечься. Что-то должно было произойти или уже произошло. Что-то, что навсегда изменит мою жизнь. Эдриан появился в ней не случайно. Впервые, при одной лишь мысли о нем внутри меня растекалась огненная лава. Чувства, которые невозможно было объяснить, пугали и завораживали одновременно.

Я посмотрела в окно. Солнце затянули тучи, ветер усилился. Вот-вот показались первые легкие снежинки, которые вновь готовились перерасти в снегопад.

«Эдриан Браш», — вновь и вновь повторялось в моей голове. Это странное, необычное чувство, что человек, которого я видела впервые, уже знаком мне, не покидало ни на секунду. Похоже, мне действительно был необходим отдых.

Глава 4

Опасные домыслы

Квартира, которую я снял, приехав в Филадельфию, теперь уже не казалась мне тюрьмой. Она стала хрупким спасением от любопытных глаз человека. Моя железная выдержка внезапно дала сбой. Я долго жил среди людей, общался с ними, однако ни разу, ни при каких обстоятельствах, ни один мускул не дрогнул на моем лице при встрече с человеком — и уж тем более при виде крови. Два века мне пришлось тренировать силу воли, контролировать свои эмоции, сдерживать свои животные желания, и, наконец, я смог подчинить жажду разуму. И в один миг все изменилось. Все пошло прахом, как только я встретил ее.

Терпеть больше не было сил. Убить или украсть — желание получить кровь сковало меня сильнее, чем я думал. Я поддался соблазну и украл немного донорской крови в больнице. Пить ее было невозможно, но другого выхода я не нашел. У меня не было времени выслеживать маньяков ради свежей крови. Я должен был погасить пламя, которое жгло меня изнутри. Иначе я мог бы с легкостью убить Дженнифер или кого-то, кто попадется мне случайно. Разговаривая с девушкой и находясь так близко, я с трудом сдерживал себя, чтобы не вонзить клыки в ее мягкую и теплую шею. От нее исходил все тот же запах лаванды, и он просто сводил с ума. Монстр внутри меня завывал и просился на свободу, чтобы поскорее овладеть ее слабостью и покончить с ней навсегда. Чем слабее жертва, тем слаще ее вкус. Желание убить тесно граничило с желанием защитить. Во мне словно спрятались две сущности, одна из которых была зловещей, а другая — доброй и отзывчивой. Конечно, не это ли должно было напомнить мне, что я вовсе не мать Тереза.

Я лежал, рассматривая стены из красного кирпича, глазея на сплетенные мельчайшие частицы песка и извести. Скучная непривлекательная картина, которая усугублялась раздающимся в соседней квартире собачьим лаем. Все это время я боролся с желанием пойти и свернуть шею псу, а затем убить его хозяина, и меня не волновало, кто он: женщина, мужчина, старик, который не мог встать и пойти гулять с животным, или ребенок, слишком занятый своими игрушками.

Успокоиться! Я должен был контролировать себя, чтобы ситуация не стала еще более разрушительной. Я должен был взять себя в руки и изо всех сил удерживать в них свою человечность, но присутствие Дженнифер не позволяло мне забыть о том, что я вампир. Она приносила мне боль и радость одновременно, превращая мое жалкое существование в кавардак желаний и запретов.

Все пошло не так, как я запланировал. Какими бы идеальными не казались мои планы, они теряли смысл, как только я видел ее. Моретти — мой Создатель, мой Наставник, мой Хозяин нуждался в ней, а я все еще не мог понять, для чего. Вопросы гудели в моей голове, словно рой диких пчел, и все больше заводили в тупик. Кто мог разнюхать историю со спасенным ребенком спустя восемнадцать лет? Та монахиня, наверняка, уже умерла. Почему Алистер был так зациклен на Дженнифер? Что могли знать об этом остальные члены клана?

Селена. Единственная женщина, которой удалось пережить ритуал очищения. Я знал о ней лишь то, что она была превращена в тринадцатом веке. Она могла найти нужные связи и докопаться до истины, но не в этом случае. Алистер любил Селену больше остальных, считал ее своим бриллиантом, поэтому призывал ее не так часто, как всех нас. Она проводила свое бессмертие в Венгрии, возвращаясь в Милан лишь в крайних случаях. В ночь, когда я спас Дженнифер, она была в Европе, и мое чутье подсказывало, что она здесь ни при чем.

Хабир. Самый самовлюбленный и эгоистичный из нас. В далеком прошлом он был обычным арабским торговцем, путешествующим по миру. Мы общались нечасто, но в эти редкие моменты общения он уделял внимание лишь своей персоне или тривиальным шуткам, адресованным почти тайным отношениям Мариуса и Селены. Хабир любил нашего Господина, но предпочитал держаться от него подальше, четко и своевременно выполняя перед ним все обязательства в Марокко. Кровавая ночь стала для него отличным поводом показать навыки своих грязнокровных, но в ту ночь он сжигал охотников на юге Италии.

Габриэль и Эрнест. Они были единым целым в полностью разобщенной модели отношений клана чистокровных. Их глубокая дружба и исключительное доверие вызвали подозрение у церкви в эпоху Средневековья. Служители Господа, забыв о своих обетах, предали догматы церкви, оказавшись бессильными перед плотским грехом. Отверженные церковью, они были приговорены к смертной казни, но Алистер нашел их и предложил бессмертие, от которого Эрнест не смог отказаться, уговорив последовать за собой и Габриэля. Последний всегда ставил все под сомнение. Габриэль был осторожным, предусмотрительным, рассудительным и тихим. В отличие от него, Эрнесту была присуща вычурность — и не только во внешнем виде, но и в характере, и во всех его поступках. Он вел за собой Габриэля, поэтому последнее слово всегда оставалось за ним. Они оба всегда находились в замке Алистера, и, если бы он велел им докопаться до истины, Эрнест и Габриэль сделали бы это.

Азариас. Никогда не любил разговоры, считая излишнюю болтливость дурной привычкой. Зато он прекрасно умел слушать и хранить чужие секреты. Возможно, у него были секреты даже от Алистера, ведь его человеческое прошлое было не таким уж скучным. Азариас был родом из знатного персидского рода времен правления династии Сасанидов. У него было все, о чем только мог пожелать смертный. Именно эта оговорка вовлекла Азариаса в соглашение с Моретти. Он был богат, но смертен. Перспектива вечной молодости была в приоритете его многочисленных желаний, а бессмертие стало приятным бонусом за совершенный риск.

Донаг. Скандинавский воин, променявший Вальгаллу на вечное вкушение крови людей. Хитроумен, терпелив, расчетлив и падок на всевозможные аферы. Он преуспел в бизнесе во многом благодаря тому, что предугадывал мысли и поступки людей. Донаг мог докопаться до истины, но первым делом предложил бы мне заключить соглашение, конечно, на очень выгодных условиях для себя. Я знал, что его преданность Алистеру ограничивалась лишь временным пребыванием в Милане. Как только Моретти разрешал ему уехать, Донаг забывал о том, что всецело кому-то принадлежит, продолжая жить так, будто Алистера не существует.

Мариус. После убийства Норбана остался последним самым древним чистокровным вампиром и правой рукой Алистера. Римский легионер, ставший центурионом, не остановился на достигнутом. Власть над центурией была ничем в сравнении с властью над войском вампиров и всем кланом, которую он получил взамен своей жизни. Он всегда был рядом с Моретти. Преданный до мозга костей воин, чью силу не осмелился оспорить ни один из нас. Мое чутье подсказывало, что он не стал бы заниматься подобными вещами, потому что был слишком консервативен и предан Создателю. Он не разнюхивал дела такой давности. Конечно, он вел себя осторожно и с охотниками, и с людьми, но я уверен: Мариус не стал бы рыться в прошлом, если бы сам Моретти этого не пожелал.

Неужели Алистер снова решил провести ритуал превращения? Иного объяснения у меня не было. Мы получали приказ найти смертного лишь тогда, когда его необходимо было убить или превратить. Ритуал не проводился уже более двухсот лет. Последняя попытка Моретти оказалась неудачной, и Избранный умер. Людей, которые могли пережить превращение, становилось все меньше.

Дженнифер была избрана для этого страшного испытания.

Я встал и, сам того не понимая, начал ходить по комнате, словно мои бесцельные шаги могли что-то решить. Дженнифер не сможет пережить ритуал превращения. Она слишком слаба и очень связана с человеческим миром. Она любит свою жизнь и не даст согласия на проведение ритуала. Тогда Алистер прибегнет к пыткам и сломает ее волю. Я наблюдал за ней достаточно долго, чтобы полностью быть уверенным в этом.

Вчера вечером я снова появился у ее дома и пробыл там всю ночь, пока рассвет не коснулся моего лица. Я слышал, как она обижена на отца. Он обещал больше не подпускать ее к машине. Возможно, на его месте я и сам поступил бы так же. По поводу бандитов я тоже был с ним солидарен, ведь сам являлся главным претендентом на это звание. Нет, скорее — победителем.

Я направился в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало, висящее над умывальником. И почему вампиры могли видеть свое отражение? В фильмах все было гораздо проще. Я выглядел как человек на грани полного физического и нервного истощения, корчащийся от нестерпимой муки. Мое лицо стало серым, глаза — тусклыми и пустыми. Под ними проступили синяки, а мои бледные губы уже начали сохнуть — признаки того, что я нуждался в свежей крови. Повернув кран и подставив руки под струю холодной воды, я омыл лицо, затем поднял голову и снова уставился в зеркало. Удивлен, что Дженнифер так легко стала разговаривать со мной, ведь я был похож на труп. И самое парадоксальное заключалось в том, что я и был им.

Если Моретти добьется своего и сломает меня, заставив привезти Дженнифер в Милан, я уже ничем не смогу помочь ей. Вода продолжала медленно литься, небрежно ударяясь о поверхность умывальника. Я смотрел на это, размышляя над тем, что предстояло пережить Дженнифер. Разве я мог допустить, чтобы она стала вампиром? Она была так чиста, так наивна, и позволить ей переступить порог дома Алистера было бы кощунством. Разве я мог собственноручно привезти ее туда, где таилось зло и самые худшие кошмары людей? Она должна была оставаться здесь, в Филадельфии, жить обычной жизнью и видеть кошмары лишь во снах, а не наяву. Я слышал, как они мучают ее, когда ночами наблюдал за ней. Девушка пробуждалась и появлялась у окна. Она усаживалась, поджав ноги и обхватив их руками словно маленький ребенок. Все это уносило меня в детство, окруженное простым счастьем, заключенным в игрушках и баловстве. Я давно не вспоминал и не хотел бы вспоминать. Прошло столько лет, и я снова начал думать о том, как же это прекрасно — чувствовать себя живым.

Именно поэтому я должен был взять на себя ответственность за Дженнифер. Нести бремя искупления с тех самых роковых минут, когда малышку пришлось отдать той старухе. Монахиня будто знала, что Дженнифер снова окажется в опасности. Словно провидица, она рассказала о ее новом доме, зная, что я стану тенью девочки и защищу ее ценой своего бессмертия. Дженнифер не должна была потерять то, что потерял я. Возможно, вся моя жизнь до этого ничего не значила, и теперь у меня появился шанс все исправить.

Выключив воду, я вернулся в комнату. Солнечный день завершался красивым багровым закатом, напоминающим мне о приближении моего любимого времени суток. Полумрак успокаивал, давал возможность привести мысли в порядок и обдумать план действий.

Оставался последний из клана чистокровных, переживший ритуал в 1811 году. Даниэль. Он был единственным вампиром, который неистово желал быть первым среди нас и обратить на себя внимание Алистера. Даниэль вошел в клан на семьдесят лет позже меня. Тогда я не думал ни о чем, кроме своих острых желаний и порывов, но появление человека в замке не ушло от моего внимания. Мариус доставил Даниэля из Франции ночью. Нам, чистокровным, запрещалось видеть избранных, пока те не станут вампирами, но мне всегда удавалось это.

Я пробрался к комнате, в которой оставили человека, и посмотрел сквозь маленькую решётку в двери. К удивлению, я не почувствовал ни его страха, ни сомнений, ни отчаяния. Человек был совершенно спокоен, словно знал, что ему предстоит испытать. Я не ошибся — он все знал. Даниэль шел на это осознанно, без обмана. Он неистово желал стать монстром. Я запомнил его взгляд: холодный, расчётливый и дикий… Взгляд чудовища.

Когда Даниэля представили как новообращенного чистокровного, в нём ничего не изменилось — то же гордое и надменное выражение лица, та же грация, те же манеры, словно он всегда был вампиром. С того момента я решил избегать его, не желая связывать себя общением с тем, кто добровольно отказался от своей души ради праздного существования. К тому же Даниэль сразу стал претендовать на внимание Алистера, который в этот момент посвящал меня во все дела, связанные с борьбой против охотников. Между нами началась вражда, которую чувствовали все. В конце концов, после столетнего пребывания в Милане я покинул Италию и отправился путешествовать по Европе, радуясь глотку свежего воздуха. Я стал появляться в замке все реже и только после того, как Алистер меня призовет. В эти моменты Даниэль становился мрачным и раздражительным, что не могло не радовать, а наше общение сводилось к обмену презрительными взглядами.

На тумбочке лежал мобильный. Я потянулся к нему, чтобы позвонить Даниэлю. Намеренно или нет, но Алистер приказал нам двоим заняться расследованием и найти Дженнифер. Пока Даниэль находился в Милане, у меня еще было время, чтобы подумать над тем, что делать дальше.

Не думал, что когда-нибудь смогу добровольно позвонить ему. С каждым раздающимся гудком мое отвращение все больше нарастало. Наконец, я услышал его мерзкое шипение.

— Признаюсь, я удивлён, что ты оказал мне такую честь, mon ami2.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы успокоиться.

— Тебе не идет удивление, Даниэль, так что можешь не стараться с любезностями.

— Тогда, смею заметить, что тебе тоже не к лицу унижение, Эдриан. Однако ты позвонил. Значит, причина весьма веская.

— Как успехи в расследовании?

— Я довольно близко к цели, — ответил он.

— Ты уже обнюхал весь Милан, как собака? — насмешливо спросил я.