Наследие Нечестивых

— Лейтенант! Подождите, пожалуйста! — внезапно крикнул Вермин, быстро прибежавший к уже почти скрывшейся вдали Серафиме. — Я совсем забыл! Вас звали в госпиталь, вроде как взглянуть на раненого солдата. Видать, ему стало ещё хуже. — сказал он более сдержанным голосом.

Серафима повернулась к вспотевшему Вермину и, сделав неровный, чем-то угрожающий жест принятия, развернулась и направилась обратно в длинный, безрадостный зал, несколькими пальцами автоматически придерживая раненую, ноющую голову.

Пальцы немного слиплись, ощущая твёрдую, засохшую кровяную жижу. Эта нывшая, монотонная боль заставляла Серафиму снова и снова вспоминать о своём прошлом и настоящем, а также твёрдо, с холодной решимостью обдумывать будущее — будущее своей пятилетней дочери, ради которой она и доживала свой в меру безрадостный век.

С похожими, гнетущими размышлениями женщина быстро дошла до дверей госпиталя. Маленькая, белая палата больше напоминала палату в строгой психиатрической больнице.

Белые, до боли стерильные стены, украшенные блестящими, хромированными узорами медных светильников, отсвечивались яркими, слепящими огоньками от рядом стоящих огромных зеркал. Лампа, ровно горевшая на потолке, не только освещала помещение, но и наделяла его какой-то мистической, нездоровой аурой. Казалось, в этих стенах вот-вот произойдёт что-то ужасное, то, что навсегда и бесповоротно сменит ход истории человечества.

На аккуратных металлических столах стояли разложенные в идеальном порядке хирургические приборы. Скальпели, острые резцы, шприцы с мутными лекарствами, блестящие ножи — все эти приборы навевали на всё помещение невыносимое психологическое давление. Каждый раз, когда Серафима посещала это место, ей неумолимо казалось, что вот-вот произойдёт что-нибудь ужасное, непоправимое.

Но больше всего Серафима до суеверия боялась этих огромных зеркал. При ночных дежурствах она иногда невольно ловила в них своё бледное отражение и тут же, с содроганием, отводила взгляд. Ей чудилось, что тёмная тень в стекле вот-вот выпрыгнет и вонзит в её горло один из этих блестящих, смертоносных скальпелей.

Сам доктор был не менее загадочной и пугающей личностью, чем его госпиталь. Доктор Лоренд был главным лекарем в госпитале и, в частности, представлял собой типичного ворчливого, нелюдимого старика, гения точных наук и яростного ненавистника всего гуманитарного. Близкие ассистенты, знавшие его достаточно давно, отзывались о нём не самым лестным образом. Шёпотом говорили, что его маниакальное помешательство на странных экспериментах давно свело его с ума. Что одинокое существование, в большинстве своём проводимое в полном уединении, сделало его законченным шизофреником, или, проще говоря, опасным безумцем. Молодые ассистенты Лоренда могли считаться почти юнцами, ведь от роду им всем было не больше двадцати. Они часто терпели пренебрежительное, унизительное отношение от своего профессора, но по-своему, со страхом и почтением, его уважали, даже в шутку называя его за глаза «безумным Лорендом».

Когда Серафима бесшумно вошла в палату, Лоренд и его юные ассистенты были заняты осмотром раненого. Худое, бледное, как полотно, лицо старика с впалыми щеками на миг преобразилось, увидев входящую женскую фигуру. Он тяжёлыми, хромыми шагами, словно волоча за собой невидимые кандалы, подошёл к Серафиме и картавым, простуженным голосом проговорил:

— Наконец-то вы пришли, лейтенант. Вы должны это увидеть. Ситуация… ненормальная.

Охрипший голос доктора повис в стерильном воздухе. Он коснулся костлявыми пальцами плеча Серафимы и дрожащей рукой показал на кушетку, располагавшуюся в самом дальнем, слабо освещённом углу комнаты.

На ней, неестественно выгнувшись, лежал человек без рубашки, с холодной, окоченевшей кожей землистого оттенка и неестественно длинными, почти когтеобразными ногтями. Серафима взглянула на человека и сразу подметила толстые, бугристые гнойные высыпания, покрывавшие его торс, каждое из которых сопровождалось медленным выходом чёрной, пузырящейся пены.

— Это не обычное заражение, — кашлянув, проговорил доктор, протирая о халат запотевшие очки. — Обычными признаками гнойного воспаления является банальное заражение, но этот солдат не был заражён в полевых условиях, он был поражён пулевым ранением в живот. Даже пуля была чистая, я извлёк её сам, — он закрыл один глаз, и серебряная, с нескольких сторон деформированная пуля вышла из его глубокого кармана. — Я не понимаю, откуда могло произойти такое… такое стремительное разложение. — докончил он, с жадностью хлебнув газированной воды из потёртой кружки.

— Он жив? — хладнокровным, ровным тоном, сквозь который не пробивалось ни капли эмоций, выпалила Серафима.

— Я… думаю, да. Его кожа окоченела, как у покойника, живот загноился, ткани распадаются на глазах. Да в принципе и сама рана изначально была смертельной. Но пульс есть, слабый, нитевидный, но есть. — ещё раз кашлянул доктор, его взгляд беспомощно скользнул по телу пациента.

— Он в коме?

— Нет, я не думаю. У него была сильнейшая лихорадка. Ночью он всё бредил, метался и бормотал какие-то неразборчивые слова, словно спорил с кем-то невидимым.

— Вы должны попытаться помочь ему, — скорее не приказ, а констатацию, тихо прошептала Серафима, глядя на страшную, разъевшую плоть рану.

— Я делаю всё, что в моих силах, лейтенант! Я потратил на него целую банку антибиотиков, а тело всё гноится и гноится, будто изнутри его пожирает кислота, но при этом он не умирает, он просто… разлагается заживо.

— А есть другие методы? — спросила Серафима, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

«Можно было бы хотя бы избавить его от несоизмеримых с жизнью страданий». — промелькнуло у неё в голове.

— Вечером я попробую прижечь рану калёным железом. Весьма неэтичный и болезненный метод, но что поделаешь, иного выхода я не вижу. — выговорил доктор, неосторожно щупая рану, пока один из гнойных пузырей не взорвался с мягким хлюпающим звуком и брызги тёмной жидкости рикошетом не попали на рукав и грудь формы Серафимы.

Серафима инстинктивно отошла на несколько шагов и резко отвернула голову, сжав губы. В её нос ударил тошнотворный, сладковато-приторный запах гноя, чем-то схожий с запахом тухлых яиц и испорченного мяса. Всепроникающий смрад гнилой плоти, веявший над всем госпиталем, создавал стойкое ощущение присутствия в подпольной человеческой мясорубке или на складе у обезумевших каннибалов. Этот отвратительный запах гнилой плоти смешивался с резким ароматом стерильности и хлорки, приобретая ещё более тошнотворный и противоестественный характер. Серафима бросила последний, быстрый взгляд на умирающего больного и, повернув голову к доктору, ледяным, равнодушным голосом проговорила:

— Делайте что должны. Если у вас на данный момент есть только огонь и сталь, используйте их. Я вам не советчик в медицинских вопросах. — докончила она и твёрдыми, отчётливыми строевыми шагами вышла из помещения, по пути скрытным, отработанным движением руки прихватив с одного из столов небольшой пузырёк со спиртом.

Серафима вышла в длинный, пустынный коридор и сделала глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие. «Слишком часто в последнее время я оказывалась рядом с умирающими людьми. Но этот запах… он чем-то фундаментально отличается», — тихо, одними губами, прошептала она и медленно пошла в сторону своей комнаты.

Всю дорогу она дышала прерывисто и поверхностно, въевшийся запах мертвечины, казалось, навсегда осел в её внутренностях, разъедая их и пытаясь перестроить на свой лад. Серафима думала, что вот-вот её вырвет, что лёгкие откажутся работать, но вместо этого были заметны лишь незначительные, сдерживаемые рвотные рефлексы, которые, тем не менее, так и не сумели прорваться наружу. Безумный Лоренд хоть и считался сумасшедшим, но вместе с этим безоговорочно считался экспертом своего дела, заядлым, бесстрашным экспериментатором, но всё-таки — экспертом. Серафима до конца не понимала, как такой человек не сумел распознать причины этого странного заражения. «Возможно, он был заражён уже до вызова на задание», — думала Серафима, на ходу открывая маленькую колбу со спиртом. Она медленными, точными движениями сняла перчатку и зажала её в своих белоснежных, ровных зубах. После этого она аккуратно, обмакнув край ткани, намочила руку едкой жидкостью и протёрла голову в месте раны. Боль была мгновенной, жуткой и острой, как удар током. Её тело с молниеносной скоростью ощутило морозный, пронизывающий холод, а мурашки на коже начали подтанцовывать в бешеном, судорожном ритме под приглушённые, сдерживаемые нарастающие болевые стоны Серафимы. Но боль эта, к её облегчению, не была бесконечной, через полминуты она начала благополучно рассасываться, оставляя за собой лишь редкие, отдалённые холодные уколы, впивающиеся в чувствительную женскую кожу.

После некоторого времени, необходимого чтобы прийти в себя, Серафима открыла свои синие, слегка затуманенные болью глаза и вытащила из зубов влажную перчатку, сразу же намочив её оставшимся спиртом и попутно тщательно протерев отскочившую на одежду бурую гнойную жижу. После этого Серафима, выпрямив спину, продолжила свой путь, услышав на обратной дороге доносящиеся из госпиталя лишь непонятные, тревожные звуки соударяющегося металла об кафельный пол. «Опять Лоренд чудит со своими инструментами», — с лёгкой досадой подумала разгневанная Серафима, не обращая больше внимания на доносящиеся звуки.

Такими неспешными, уставшими темпами Серафима наконец дошла до своей комнаты. Из обычной, скромной коморки, похожей на армейскую казарму, но с крошечными штрихами уюта, веяло какой-то необъяснимо приятной и спокойной атмосферой. Настольная лампа мягким, тёплым светом обнажала лежавшую на столе детскую розовую книжку-раскладушку. Некоторые углы в стенке, у самой кровати, были разрисованы яркими, жизнерадостными фломастерами. А на самой аккуратно застеленной кровати виднелась небольшая россыпь детских игрушек, большинство из которых представляли собой яркие кукольные фигурки с розоватой отделкой и белой, фарфоровой кожей. Вся комната, казалось, дышала яркой, солнечной энергией, переливаясь радужной, защищённой атмосферой, резко контрастирующей с внешним миром.

На кровати, свернувшись калачиком, лежала девочка. На ней было короткое розовое платьице с клетчатой отделкой по подолу. Её белокурые, тонкие локоны растрёпанной волной закрывали лицо и плотно налегали на маленькие, хрупкие плечи. Она была прикрыта лёгким, синим одеяльцем, плотно прилегавшим к её маленькому, беззащитному тельцу. Само положение девочки безошибочно выдавало, что она погружена в глубокий сон. Казалось, этот сон был самым сладким, самым безмятежным и безопасным на всём белом свете.

Серафима неслышно вошла в комнату, захватив с собой на одежде шлейф неприятного запаха жёлтой жижи и разлагающегося тела. Её испачканная форма хоть и была наскоро протёрта, но всё же оставляла на себе тёмные, чёрные прогоревшие следы. Эти следы были похожи на тщательно прогоревшую ткань, выжженную на раскалённых углях и дополнительно приложенную к раскалённому металлу. Серафима лёгким, почти невесомым движением руки снова пощупала свою затягивающуюся рану и подошла к рядом стоящему на комоде небольшому зеркалу.

Хоть она временами и боялась зеркал, но только не здесь, в этой комнате. По ощущениям, в этой маленькой крепости её охраняли какие-то мистические, добрые силы, а также прямое, незримое влияние светлой, чистой девочки, которая, казалось, защищала мать от всех злых духов и ужасов внешнего мира.

Серафима вгляделась в зеркало и в своё уставшее отражение. Хоть Серафима и была всё ещё очень красивой женщиной в свои тридцать два года, но сложная, изломанная судьба, прошлая и нынешняя, заставила её в некоторой степени потерять свою былую, почти неземную красоту. Её былая, почти нечеловеческая, идеальная красота постепенно уступила место другой — более земной, одухотворённой, прошедшей через боль и потери, но обладающей своим уникальным, стойким шармом и внутренней силой.

Серафима бросила довольно медлительный, задумчивый взгляд на своё отражение и с обычным, привычно хладнокровным лицом отошла от зеркала к кровати. Она тихо, чтобы не разбудить, поцеловала девочку в прикрытый волосами лоб, ощущая исходящее от неё тепло, и, сняв тяжёлые сапоги, отстегнув кобуру со стилетом, осторожно легла рядом с ней, положив свою защищающую руку на её маленький, прикрытый одеялом живот. Так они и проспали около часа. Последнего мирного часа в их жизни, того самого короткого затишья, что всегда предшествует буре.

Первый тревожный знак появился уже в следующий час. Гулкий, нарастающий шум солдат, вызванный необъяснимым, животным страхом, наполнял всё помещение кипящим жаром паники и предвещал в себе нечто поистине ужасное. Звуки беспорядочного топота десятков ног складывались в один огромный, хаотичный строевой марш, от которого обычные бетонные стены начали мелко трещать, а металлические балки — резонировать, усиливая звук и отражая его обратно. Из-за отдалённости и изоляции комнаты Серафимы эти звуки доносились словно из-под толщи воды — отдалённые и приглушённые, такие, которые не могли как следует расслышать даже её чуткие, натренированные уши. Потому что они превращались в какие-то неразборчивые, сливающиеся воедино бормотания людей или каких-то уже непонятных, искажённых ужасом существ.

Спустя где-то полчаса в коридорах прозвучала пронзительная сигнализация, которая мгновенно и полностью привела в чувство как Серафиму, так и испуганную девочку. За мгновение проснувшаяся Серафима впала в убийственный, на долю секунды, ступор, сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она инстинктивно, первым делом посмотрела на дочь и потянулась к ней, чтобы проверить, всё ли с ней в порядке, цела ли она.

В это время общее волнение, кипевшее за дверью, достигло своего максимального апогея. Сирена, сработавшая одновременно во всех комнатах, на мгновение приглушилась, уступив место громкому, властному диктаторскому голосу, не сулившему для оставшихся в живых ничего хорошего.

— ВНИМАНИЕ! ГОВОРИТ ГЕНЕРАЛ ЖЕЛЕЗНЫЙ БРАТ! ВСЕМ, КТО УСЛЫШИТ ЭТО СООБЩЕНИЕ, ПРИКАЗЫВАЮ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ И СПАСАТЬ ВСЕХ ВЫЖИ…

Это сообщение, произнесённое железным, непроницаемым голосом, побудило в Серафиме самые худшие, самые мрачные мысли. Связь оборвалась внезапно, на полуслове, сменившись ещё более громкой, воющей сиреной, действующей на барабанные перепонки самым наихудшим, болезненным образом. Напуганная до полусмерти девочка крепко обняла за шею Серафиму и всё шептала дрожащим, прерывающимся от слёз голосом:

— Мамочка, что происходит? Что это?

Серафима, в первый раз за долгие годы ощутившая настоящий, животный, всепоглощающий страх, могла лишь шептать в ответ, целуя её в макушку: «Всё будет хорошо, дочка. Всё будет хорошо, я с тобой!» Она бережно, но быстро усадила девочку на край кровати, а сама начала натягивать сапоги, на ходу поднимая со стола свой стилет и обнажая его холодное, блестящее лезвие. Прерывистое, сбивчивое дыхание Серафимы лишь усугубляло её нервное состояние, сжимая горло. Она подхватила девочку на руки, прижав к себе, и быстрыми, решительными шагами направилась к выходу из помещения. Нарастающая с каждой секундой общая тревога смешивалась в воздухе с диким, безутешным плачем маленькой девочки. Та успела на ходу схватить одну из своих любимых кукол, с глянцевыми волосами и фарфоровым личиком, и прижала её к груди так сильно, что тонкий фарфор начал трескаться, издавая тонкие, неприятные звуки.

Серафима резко открыла дверь, одной рукой крепко придерживая плачущего ребёнка. Пред её взором открылась картина настоящего ада: повсюду виднелись лежащие тела людей, обмазанные чёрной, маслянистой, мазутообразной жижей. Те немногие, кто были ещё живы, отчаянно, с последними силами бились с неясными в дыму тенями монстров. Среди всех этих трупов она узнавала лица почти всех своих сослуживцев. Всех тех, кто относился к ней с уважением, кто помогал ей, с кем она делила скудный паёк. Из их сломанных, неестественно вывернутых горл сочились густые кровавые выделения, а их внутренности были разбросаны по всему полу, как окровавленный мусор.

Рядом с самой дверью Серафимы, почти на пороге, располагался искалеченный труп сержанта Вибера. Его статное и всегда гордое лицо, сопровождавшееся неизменной высокомерной тщеславностью, теперь превратилось в сплошную кровавую кашу, с растерзанными чертами и жестоко выколотыми глазами. При мерцающем свете аварийной лампы это лицо превращалось в какой-то метафизический, потусторонний ужас. Это тело не просто было растерзано, оно было осквернено вмешательством тех тёмных сил, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Растерзанные, поломанные зубы сержанта хоть и были раздроблены, но каким-то чудовищным образом продолжали свисать в искривлённой челюсти, всё ещё связанные какими-то окровавленными мясными нитями и сухожильными узлами. Серафима смотрела на это тело и не видела в нём уже ничего человеческого, лишь уродливую пародию на жизнь.

Она ладонью закрыла глаза маленькой девочке, прижав её голову к своему плечу, и начала осторожно, но быстро ступать через груды трупов. Её ноги вязли и склеивались вязкой чёрной жижей. Малейшее трение подошв о пол способствовало мучительному и склизкому, замедленному движению. Оглушительные звуки сирены временами перекрывались короткими, отрывистыми звуками одиноких выстрелов. Эти выстрелы казались такими мимолётными и беспомощными, жалкими перед той неумолимой угрозой, что оскалила свои клыки в самом сердце базы. Пот крупными каплями стекал со лба Серафимы на окровавленный пол и сразу вступал в некое подобие химической диффузии с той странной жидкостью, что жадно бурлила и пузырилась под ногами.

С каждой секундой сирена стихала, захлёбываясь, уступая своё место нарастающему, дикому, нечеловеческому рёву, доносящемуся из глубины комплекса. Звук этого рёва резонировал с металлических стен и потолка, становясь чем-то похожим на звук религиозного, пророческого горна. Того самого горна, который по древним преданиям сопровождал души грешников в последнее погребение, тем самым являя свой истинный, апокалиптический лик.

«Закрой глаза, дочка, крепче», — едва слышно шептала Серафима, слова которой можно было расслышать только вплотную, прямо у уха. Она бежала с ребёнком на руках по длинному, залитому кровью коридору, подсвечиваемому лишь яркими красными аварийными огоньками, создававшими в зале жуткую, предсмертную атмосферу. Казалось, эта могильная, давящая атмосфера была последним утешением для тех, чьи жизни безвозвратно унёс этот роковой день. Тем самым давая тленным душам ещё один, неосязаемый день жизни в тех мирах, где не ступит нога нечисти. В тех священных местах, где кровавая воля тьмы не сможет осквернить последний приют.

Ноги бегущей из последних сил Серафимы проваливались в липкий гной всё глубже и глубже, пока её ступни не начали тяжелеть и неметь, превращаясь в некое подобие цементных колодок. Физические силы стремительно уходили с каждой секундой. Серафима, задыхаясь от собственного волнения и ядовитого воздуха, из последних сил тащила на себе маленького, испуганного ребёнка. Чёрный, аварийный выход маячил в самом конце длинного, казавшегося бесконечным зала. Серафима мимолётным, скользящим взглядом мельком увидела распахнутую настежь дверь палаты госпиталя. За ней виднелись изуродованные, обезображенные трупы юных ассистентов Лоренда. Их мягкая, уже окоченевшая кожа глиняного, безжизненного цвета служила единственным, пронзительным доказательством чрезмерной, несправедливой молодости этих людей. Мимолётного взгляда Серафимы также хватило, чтобы с ужасом рассмотреть и незавидный, искажённый труп самого безумного Лоренда. Его тело удавалось с трудом распознать среди других лишь потому, что на срезе лица и подбородка остались некоторые редкие седые клочки его знаменитой бороды, которые с отчаянием цеплялись за опороченное, изувеченное лицо, держась из последних сил, как и их хозяин при жизни.

Сапоги Серафимы с противным, отвратительным хлюпаньем отрывались от липкого пола, и этот звук, словно набатный маяк, привлекал внимание тварей, рыскающих неподалёку. Её измождённое тело начало судорожно колыхаться в такт бегу, предаваясь какому-то глубокому, первобытному страху. Это всепоглощающее чувство начало терзать её изнутри, выжимая последние соки, тем самым подталкивая её бежать ещё усерднее, ещё быстрее, через боль и отчаяние. Солдат, отчаянно противостоящих надвигающейся из темноты угрозе, с каждой секундой становилось всё меньше и меньше, а бешеный, победный рёв чудовищной толпы лишь нарастал, заполняя собой всё пространство. Но в один момент этот бешеный, хаотичный рёв начал сменяться одной мощной, оглушительной звуковой симфонией, единым гулом, который проникал прямо в мозг и превращал душу человека в адское пламя, застрявшее в вечной, беззвучной агонии.

Пол, усеянный нечестивыми тварями и останками былого гарнизона, был больше чем просто отвратительная декорация — это была дикая, саморегулирующаяся экосистема, живущая по своим чудовищным, непостижимым законам. Густая, тягучая слизь, сочившаяся из разлагающихся трупов, смердела затухлостью мусорных ям и раздробленным прахом, смешанным с чем-то ещё неопознаваемо кислым. Серафима бежала, не чувствуя ног, её тело работало на чистом адреналине. Воздух в её лёгких выжигал огнём каждую клеточку, но она бежала, из последних сил прижимая к груди самое дорогое — маленькое, хрупкое тельце, которое с каждой секундой становилось всё тяжелее, словно наливаясь свинцом.

— Мама… — едва пробирался слабый голосок маленькой девочки сквозь нарастающий рёв толпы и оглушительный грохот рушащихся перегородок.

— Я здесь, дочка, я с тобой, — задыхаясь, выдавила Серафима, и её собственный голос окончательно сорвался в хриплый шёпот. — Держись, выход близко. — проговорила она, сдерживая новый приступ кашля.

Но правды в этих словах не было ни капли. Последняя надежда на спасение угасала с каждой потерянной секундой. Этот бесконечный, проклятый коридор, залитый кровью и озарённый мерцающими аварийными лампами, казалось, намеренно вёл прямо в самое сердце преисподней. И среди этого месива из протухшего мяса и разорванных тел начали проявляться и другие фигуры. Это были не просто твари, а тени тех, кто своим самым порочным существованием осквернял саму природу, саму жизнь в её основе. Звуки стрельбы, ещё недавно символизирующие хоть какое-то сопротивление, прекратились полностью, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину, хуже любого шума. Тьма победила. Каждый рубеж обороны потерпел сокрушительное поражение. Но надежда Серафимы спасти свою дочь продолжала гореть в её груди ярче любой тьмы, охраняя её сознание как стальной, несокрушимый щит, отгоняющий саму мысль о сдаче.

В скором времени, с нечеловеческим усилием пробираясь сквозь липкую, вязкую жижу, Серафима заприметила знакомый холл. Эта большая, некогда просторная комната соединялась с длинным залом, превратившимся теперь в своеобразную дорогу прямиком в заражённый ад. Серафима, сжимая в окоченевших пальцах дочь, с трудом ступая по хлюпающему, предательскому полу, ввалилась в эту комнату без разбора, почти падая от изнеможения.

Первым, что бросилось в её воспалённые глаза, стали массивные полки, до потолка набитые пожелтевшими документами и папками. Кровь в этой комнате, хоть и являлась такой же излишней декорацией, к счастью, не представляла собой ту абсолютную, всепоглощающую структуру зла, что методично убивала последние проблески надежды в душе.

Серафима, переводя дух, бережно положила ребёнка на холодный, но относительно чистый участок пола и, повернувшись, с силой захлопнула тяжёлую металлическую дверь, щёлкнув самодельным засовом. «Всё хорошо, солнышко, всё хорошо», — торопливо, дрожащим голосом утешала она маленькую девочку, сама не веря своим словам. Спустя несколько драгоценных мгновений уставшая до полусмерти мать подняла взгляд на противоположную, такую же массивную дверь, ведущую к желанному выходу из штаба. Она, со стекающим по лицу едким потом, медленно попятилась к ней, затылком ощущая холодный металл, и замерла, прислушиваясь к доносящемуся снаружи рёву монстров. В какой-то момент эти звуки начали настойчиво просачиваться через дверной проём, становясь всё отчётливее, заставляя тонкие ручки ребёнка мелко и беспомощно дрожать. Девочка, с трудом умевшая связывать слова, прижалась спиной к холодной стенке, её плечики содрогались от рыданий. Она усиленно, безутешно плакала, не понимая и не осознавая всего ужаса, что творился вокруг неё.