Наследие Нечестивых

Она впилась взглядом в складки. Платья и халаты были чистыми, сложенными с параноидальной аккуратностью. На них не было пыли. Это не было случайной находкой. Это было припрятано.

Внутренний голос зазвучал отчётливо и холодно. Рюкзаки, костёр, разбитая мебель — всё говорило о хаосе. А эта стопка белья — о порядке, предвидении, приготовлении. Она вспомнила запах антисептика, скрип чистых полов — обрывки старого мира, который, как она думала, канул в лету.

«Неужели это и есть…» — мысль оборвалась, наткнувшись на ужас назвать вещи своими именами. Логика вела к единственному выводу: план.

— …знак, — наконец прошептала она, подводя черту. Но слово не принесло облегчения. Оно распахнуло дверь в новую бездну вопросов. Знак надежды или ловушки?

Она медленно отступила, не сводя с шкафа широких, полных ужаса глаз. Белые тряпки стали свидетельством. Молчаливым намёком на то, что их укрытие — не тайна. Что их изоляция — иллюзия. И тишина наполнилась возможностью чужих шагов за дверью, которую так надёжно держал старый шкаф.

— Эта больница Смита!

Её охватила презрительная ясность. Она перевела взгляд на спящего Люцио. Его лицо, озарённое костром, выглядело здоровее. Ей вдруг показалось, что этот едва знакомый мальчик — её единственный компас. В его беззащитности заключалась вся её оставшаяся человечность.

— Если я права, эта комната — только начало, — прошептала она.

Она взяла халаты и быстро уложила в рюкзак. Все, кроме одного. Короткое платьице она оставила в руках, сжимая мозолистыми пальцами. Оно ощущалось не как ресурс. Оно ощущалось как сообщение. Белая ярость сжалась в груди горячим комом.

Одним резким движением ткань разорвалась с тихим хрустом, превратившись в бессмысленные лоскуты. Только после этого она немного выдохнула. Достала флягу, смочила водой один обрывок и провела по лицу, будто пытаясь стереть чужой, незримый взгляд.

Завязав мокрую тряпку узлом, она осторожно положила её на лоб спящего ребёнка. Наклонилась над ним — в позе проступило неуловимо материнское. Затем выпрямилась.

Она переводила взгляд с пылающего костра на запертую дверь. Внимание зацепилось за массивный деревянный стол, придвинутый к стене и перекрытый наползающей плотью. Стол таил чуждую тайну. Особое внимание привлекла осыпавшаяся штукатурка вокруг него — белая пыль располагалась на уровне столешницы и дугой уходила вглубь, будто что-то из-за стены долго и методично выталкивало её.

Саманта подошла к столу, упёрлась плечом и с усилием сдвинула его. Деревянный скрежет слился с чавкающим ритмом ковра, создавая богохульную мелодию. Эти звуки уже не вызывали отвращения. Вскоре стол обосновался на новом месте.

Тайна раскрылась: за ним обнажился узкий проход в стене, достаточный для человека. В проходе торчали ржавые штыри и зазубренные концы арматуры — гарантированное заражение для неосторожного лазутчика.

Но физические трудности больше не сковывали Саманту. Она смотрела на тёмный лаз с фанатичным желанием протиснуться. Мысли о спасении Серафимы ставили её в абсурдное положение.

Она снова посмотрела на Люцио — потрогала прохладный, влажный лоб: лихорадка отступала. Затем оценила защищённость помещения. В ней пылала иррациональная уверенность, сродни опасному тщеславию.

Саманта выложила пустую флягу, оставив в рюкзаке лишь свёрток с одеждой и несколько пустых банок. В привычную руку взяла массивный револьвер Серафимы — пальцы непривычно, но твёрдо обхватили рукоять. Закрыв сумку, она протолкнула её перед собой в мерцающий провал прохода.

Уверенная в относительной безопасности Люцио, женщина бросила на его спящую фигуру последний полный немой жалости взгляд и сделала шаг назад.

— Я обязательно вернусь, малыш, — тихо, но бесповоротно изрекла она, сунув стилет за пояс, а револьвер — в глубокий карман.

Она вздрогнула — не от страха, а от последнего толчка воли — и, залезши в узкое отверстие, начала карабкаться вперёд, в непроглядную темень. Оставляя позади единственное по-настоящему дорогое, что у неё ещё оставалось в этом мире.

Металл во тьме

Спустя несколько часов беспрерывного, неровного тления костёр окончательно потерял свою былую силу, потухая всё быстрее. Пламя, ещё недавно яростно плясавшее, съёжилось до призрачного оранжевого язычка, а затем и до горстки багровых, угасающих углей. Воздух в помещении, лишённый живого тепла, снова сгущался в пронизывающий холод, окутывая комнату морозным саваном и тяжёлым духом преждевременного погребения.

Люцио спал долгим, беспробудным сном, больше похожим на глубокое забытьё. Его распластанное тело выглядело не просто беспомощным — оно казалось настолько хрупким и жалким, что не оставляло даже призрачной надежды на самостоятельное выживание. Долгое время его состояние напоминало кому, из которой, казалось, уже не было выхода.

Лишь изредка, на самое короткое, мучительное мгновение, он приоткрывал красные, отяжелевшие веки, и в его взгляде, туманном и неосознанном, мелькало немое удивление собственной беспомощности. Он не видел комнаты, не видел угасающих углей — пустой, невидящий взгляд просто упирался в потолок, в изогнутую, покрытую копотью люстру, будто пытаясь разгадать в её расплывчатых очертаниях ответ на невысказанный детский вопрос.

В эти редкие мгновения ясности помутневшее сознание совершало отчаянные попытки собрать воедино обрывки окружающего пространства. Но каждый вздох, каждый слабый звук собственного тела заставлял его внутренне цепенеть от непонятного страха. Единственные возможные движения — слабые, скованные повороты головы — лишь усиливали головокружение и чувство полной оторванности от реальности. И тогда, не в силах вынести это смутное, давящее осознание, веки вновь тяжело смыкались, а сознание с облегчением пускалось в новые, хаотичные и бессвязные сны, где не было ни холода, ни слабости.

Но пробуждение было лишь делом времени, медленного и неотвратимого, как сочащаяся сквозь пальцы вода. И прервало этот тягучий поток не тишина, а удар. Эхо тяжёлых, размеренных выстрелов, доносившееся из глубин здания, врезалось в сознание с неимоверной, физически осязаемой силой. Эти чуждые, отчётливые хлопки нарастали, становясь всё ближе и неумолимее, пока их отзвук не начал буквально вибрировать в стенах комнаты, наполняя замкнутое пространство гулкой, металлической угрозой.

Но в затуманенном болью и страхом разуме мальчика произошла странная трансформация. Восприятие, искажённое инстинктом, переплавило угрозу во что-то иное. Это были уже не просто выстрелы — для Люцио они стали сигналом. Навязчивым, непререкаемым набатом, способным поднять даже из самой глубокой пропасти забытья. Этот звук будил одно, примитивное желание: вопреки боли, вопреки самому факту осквернённого мира, цепляться за жизнь. И в этом слепом, яростном порыве — с тенью безумной, детской надежды — пытаться удержать рядом призраков тех, кого, быть может, спасти было уже невозможно.

С такими ощущениями Люцио вскоре начал полностью приходить в чувство. Обездвиженное, стазисное состояние потихоньку сменялось естественной хладнокровностью и осознанностью. Красные глаза вновь наполнялись привычным кровавым оттенком, а мокрые виски пронизывала прохлада.

Первым делом, едва обретя контроль над телом, он начал осматривать территорию. Тёплыми, уже послушными пальцами отклеил со лба прилипшую влажную тряпку и, прислушавшись к гулкой тишине, позвал:

— Саманта?

Голос прозвучал хрипло, но в нём не было прежней паники. Всё существо вновь сжалось от страха, но на этот раз иного — острее и сложнее. Страх не только за себя. Страх за неё.

На полу, у самого края тлеющего, почти угасшего костра, взгляд выхватил знакомый предмет — синюю, уже успевшую стать роковой, шестигранную отвёртку. Это открытие, как удар, всколыхнуло волну полного непонимания. Где он?

В потухающих искрах огня вспыхнуло и погасло другое воспоминание — ослепительно яркое и болезненное: полицейский участок. Запах страха, пороха и… отца. Вместе с этим образом наружу вырвалась его главная, до сих пор кровоточащая трагедия, обнажив перед ним всю хрупкость и жестокость этого мира.

Мгновение он стоял, парализованный прошлым. Затем сознание, как щелчок, переключилось на настоящее. Взгляд медленно перешёл с плотно запертой шкафом двери на зияющий в стене проход, обрамлённый осколками штукатурки.

«Она же… не могла меня оставить», — тихо, на одном выдохе, прошептал он. И в этой фразе звучало не детское нытьё, а холодное, горькое неверие самой страшной истине.

Мысль вспыхнула внезапно и яростно, как химическая реакция, не оставив времени на сомнения. Он схватил её, как утопающий — соломинку, и мгновенно, безоговорочно принял за единственную правду. Нейроны мозга, словно залитые кислотой, начали вырабатывать не просто страх, а твёрдую, кристаллизующуюся ненависть. Она выжигала здравый смысл, окрашивая всё восприятие в ядовитые, подозрительные тона.

Сорвавшись с места, мальчик заметался по комнате быстрыми, нервными шагами. Перешагнул через тлеющую груду углей, споткнулся о свой же рюкзак, едва не упав, но не остановился. Его влекло к зияющему проходу — той густой, мерцающей в такт угасающему огню тьме, что манила, словно чёрная дыра, обещая ответы или окончательную погибель. Каждый новый приглушённый выстрел заставлял сердце взрываться бешеным стуком, сгущая кровь в жилах до состояния тяжёлого свинца.

Перемещаясь по скользкому, живому ковру, его взгляд, острый как скальпель, выхватывал детали. Вот она — синяя отвёртка, валяющаяся в стороне, на ней алели свежие пятна крови. Но сознание, уже работавшее в режиме холодной, почти параноидальной логики, зафиксировало отсутствие. Не было её рюкзака. И не было блеска стилета. Пустота на том месте, где они должны были лежать, кричала громче любого выстрела.

Тьма в глубине прохода словно обещала увлечь его за собой — проволочить сквозь все немыслимые тайны, что таились в недрах этого нечестивого здания. Монотонными, почти ослабленными движениями он попятился к тёмному отверстию и сунул туда голову. Его тянула не просто тьма — мысль о том, что она могла уйти именно сюда, что где-то там, в этой чёрной глотке, он найдёт если не её, то хотя бы след.

Замер на мгновение, пригнувшись над провалом, ощущая на лице зловонное дыхание подземелья. Но уже в следующее мгновение отступил, вернувшись на свой пост — к стене, что служила укрытием последние часы. Он вернулся не от страха. Его действия были лишены паники. Одним резким движением подобрал с пола отвёртку, сжал в кулаке до побеления костяшек и, зажмурившись, двинулся вперёд. Он начал ползти по узкой, скользкой норе, каждым движением ощущая под собой дрожь живой плоти, стараясь не напороться на торчащие из темноты ржавые клыки арматуры.

Люцио полз по узкому, осыпающемуся бетонной крошкой тоннелю, подавляя рвущиеся наружу звуки — короткие, прерывистые всхлипы, больше похожие на животный страх, чем на плач. Когда он, цепляясь локтями и коленями, переполз через последний прут, взгляд зацепился за него. На тусклом металле алела свежая, ещё не успевшая почернеть кровь. И одна капля, тяжёлая и тёплая, сорвалась и упала прямо на руку.

В этот момент глубинный страх мальчика начал мутировать, приобретая новый, доселе неизведанный и оттого ещё более жуткий оттенок. Давящая клаустрофобия, туманившая сознание, заиграла новыми красками и начала физически приковываться к внутренностям, сжимая лёгкие и на миг полностью сковывая дыхание.

Собрав волю в тугой комок, превозмогая ужас, ребёнок сделал последний отчаянный рывок. Потерял равновесие и рухнул вперёд, вывалившись из тоннеля на тёплый, странно упругий пол. Проход, извивавшийся, как змеиная нора, остался позади. Но то, что открылось взору теперь, заставило забыть и о тесноте, и о страхе, и о свежей крови на арматуре.

В этой полутёмной красе исподволь, настойчиво проглядывали иные аморальные прелести. Пол, покрытый вымощенными полурастерзанными телами, от края до края шевелился и бился в едином, отчаянном ритме конвульсий. Люцио уже знал этот образ до мельчайших деталей — стекающую по разодранной плоти жидкость, отчаянно искрящиеся в момент повторной смерти глаза, призрачное движение губ, пытающихся сложиться в последний крик. Но сам этот обезображенный вид уже не вызывал животного страха. Гораздо сильнее пугала теперь тишина и та пульсирующая тьма, что таилась за этим мёртвым движением.

До хруста сжав рукоятку отвёртки, он сделал первый осторожный шаг, потом второй, начиная продвижение по сумеречной территории. Грань между сложным страхом и метафизическим ужасом была теперь не линией, а целой трясиной, и он погружался в неё глубже с каждым мгновением. Каждый новый шаг по скользкому, живому полу усиливал неконтролируемый гнев и яростное отчаяние в груди ослабленного ребёнка, лишь полчаса назад пришедшего в чувства и уже тонущего в новом, бесконечно более чудовищном кошмаре.

Люцио ступал по пульсирующему полу с какой-то смутной, почти необъяснимой надеждой. Она была двойственной. Остриё её указывало на Саманту — он должен был найти её. Но тупая изнанка, отлитая из его же понятий о чести, нашёптывала, что она могла бессовестно покинуть его, испугавшись его слабости. Эта мысль горела внутри тусклым, ядовитым углём.

Пока мальчик пробирался вперёд, взгляд начал различать в полумраке огромные паучьи коконы, свисающие с тёмного потолка. Их внутренности не были запечатаны — они зияли полностью открытой, влажной щелью, из которой медленно стекала зелёная жидкость. Рядом с одной из деформированных дверей заметил ещё один труп — но не обычный. Его выколотые глазницы струились неясным, чудовищно живым огнём. Руки, тело, голова были обездвижены в последней судороге, сама туша плотно прикована к стене. Смерть здесь поработала с особым старанием. Тело было в нескольких ключевых точках пригвождено к каменной плоти длинными ритуальными ножами. Застывшее положение туши, распростёртой в виде креста, представляло собой жуткое подобие антихриста — пародию на распятие, лишённую всякой святости и наполненную одной лишь немой пыткой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сон незнакомки — это флешбэк прошлого Серафимы до конца света, а также предшествующие события, положившие начало её трагедии в базе «Железного Братства». В настоящем, она лежит без сознания от полученных ран.