Наследие Нечестивых

— Прости. Я сказала слишком много, — проговорила она, сама удивляясь проступившей в голосе почти материнской мягкости, сменившей привычную хладнокровность.

— Нет. Не извиняйся. Ты сказала правду, — выпалил он и снова заметался по комнате, как загнанный зверёк. — Всё изменилось. Я понял это в тот миг, когда мой папа… — ребёнок замолк, не решаясь выговорить слово до конца, голос сорвался.

Он попытался вспомнить иной мир. Красочный, добрый, справедливый. Где зло, словно полуночный хищник, пряталось во тьме, боясь истребления светом.

Но он не помнил.

Лишь мелкие фрагменты всплывали в мыслях и снах. И он всегда думал, что это иллюзия, глюки, вызванные более светлым восприятием нынешнего мира.

— Это произошло в полицейском участке? — с нарастающей настороженностью, но очень тихо спросила женщина.

— Откуда ты знаешь? — сжимая и разжимая кулак, будто своя плоть стала чужой, выговорил он.

— Я… видела сон, — неуверенно, запинаясь, ответила Саманта, её пальцы нервно переплелись. — В нём мальчик с мужчиной пытались выбраться из участка. Мужчину убили… а мальчик сбежал через окно. — Она прокашлялась, скрывая дрожь в голосе.

Ответ поставил мальчика в оглушающий ступор. Он снова заметался, сердцебиение стало таким громким, что, казалось, слышно в тишине. Сквозь маску храбрости и грусти пробились горячие слёзы. Он смахивал их тыльной стороной ладони, вздымая пыль. Затем резко подошёл к Саманте и впился пальцами в её плечи. Красные глаза впились в душу, пронзая все чувства, страхи и тайны. В них читалась только искренняя боль — та, что отличает человека от животного, а жертву от палача.

— Поклянись, что это был всего лишь сон! — голос сорвался на истеричный шёпот, полный свирепой надежды. — Поклянись, что тебя не было в том участке, когда на нас напали! Если почую ложь — убью. Своими руками.

— Клянусь. Меня там не было, — ровно, спокойно ответила она, не отводя взгляда.

Ребёнок всматривался в её холодные, ясные глаза, щурясь, и не находил лжи. Его маленькие, цепкие пальцы понемногу разжались, отпуская плечи.

— Ладно, — багровый оттенок ярости медленно сходил с его лица.

Он вновь заходил по комнате, обильно вытирая слёзы.

— Послушай, — в голосе девушки зазвучала знакомая звонкая сталь. — У нас нет времени на пререкания. Знаешь, что ещё я видела в том сне? Что тебе спасли жизнь. Как когда-то спасли и меня. Но разница в том, что у тебя сейчас нет шанса отплатить. А у меня — есть. Я иду в больницу за лекарствами. Не чтобы вернуть долг. А чтобы выжечь совесть дотла, понял? — она отчеканила это без тени сантиментов и резко встала, опираясь на раненое колено.

«И зачем я всё это рассказываю шестилетнему ребёнку?» — горькая правда просачивалась в мысли.

— Ты не дойдёшь, — прерывисто, с надрывом проговорил Люцио. — Это плохое место. — губы дрогнули. — Когда я бежал из участка, хотел укрыться там, но у входа наткнулся на монстра. Необычного. Злого. Ноги распухшие, из тела что-то лилось. Это «что-то» осталось на моей куртке — гляди! — он указал на большую прожжённую дыру рядом с нарукавником.

— Ты знаешь дорогу?

— Пожалуйста, не ходи туда, — почти умоляюще прохрипел мальчик.

— Я должна.

— Ты никому ничего не должна, — почти выкрикнул Люцио.

— Ты ничего не понимаешь. Я…

— Я понимаю лишь, что та, кто отдала мне свою еду, не должна умирать! — глаза Люцио вспыхнули кровавым огнём, но теперь в нём горела не злоба, а непонятная ему самому жажда защитить.

— Я исполню свой долг.

— Это глупо! Чистейший эгоизм!

— Ты должен пойти со мной, — через тяжёлую паузу, уже почти не надеясь, проговорила Саманта.

Она ощутила всю глупость этого утверждения, только когда слова вылетели.

— Я не желаю рисковать своей жизнью ради того, чтобы ты кого-то спасала.

— Но… — упрямо приблизилась она. — Я понимаю.

Этот короткий диалог окончательно убедил её в непоколебимости решения мальчика. Она не могла и не хотела уводить его силой. И в глубине души боялась брать ответственность за его жизнь, если бы он согласился. Она молча взяла потрёпанную сумку и снова крепко обхватила стилет. «Нельзя терять ни секунды». Люцио, сидящий на краю кровати, не сводил с неё взгляда, пытаясь запомнить каждую черту. Она бросила последний мучительный взгляд и попятилась к двери.

— Ты уходишь прямо сейчас? — грустным, детским тоном, который он тут же попытался скрыть, прошептал мальчик.

Он страшился очередного одиночества.

— Люцио. Если я вернусь… я найду тебя. Обещаю.

— Ты слишком много обещаешь, — с горькой, неумелой иронией выдавил мальчик, надувая губы от беззащитности.

— Ты слишком умён для своих лет.

— А ты слишком глупа для своих.

— Какая есть.

Тягучее время застыло под ногами, превратив пол в липкую смолу. Саманта не могла сделать последний шаг. Тупая боль пульсировала в ожоге, перетекая на старую рану. Люцио уставился на рюкзак, взгляд стал отсутствующим. В глазах играло скрытое желание и отчаянная тоска, тут же притупляемые холодным прагматизмом выжившего. Нить времени в разрушенном мире двигалась хаотично. Для Саманты и Люцио минуты прощания тянулись мучительно медленно, растягиваясь в вечность и создавая невыносимую тревогу. А для тех, кому повезло меньше — как для Серафимы, запертой в темноте, — время было безжалостно тающим ресурсом, тонкой нитью, отделяющей от смерти. И Саманта знала: её запас этого ресурса на исходе.

Она собрала волю в кулак, подошла к скрипящей дверной ручке. Рука повисла на холодном металле. Открыть дверь оказалось тяжелее, чем выдержать бой. И когда внутренняя битва уже подходила к концу, дверь вдруг открылась сама — изнутри. И в комнату вместо враждебного мира ворвалась робкая, неловкая тишина.

— Ладно! чёрт с тобой. Пошли! — резкий, сдавленный голос мальчика прорезал пустоту. — Ты права. Я не могу отплатить за свою спасённую жизнь. Но могу попытаться спасти чью-то ещё. Или просто… не сдохнуть тут в одиночку.

Он спрыгнул с кровати, голос дрожал от ярости на себя, на её упрямство, на весь проклятый мир. Он посмотрел на Саманту не взглядом ребёнка, а взглядом загнанного, но не сломленного зверя и дрожащими руками начал сгребать в сумку немногие пожитки. Засунул несколько пустых жестяных банок, оставшихся от вчерашней трапезы, и тяжело подошёл к ней.

— И да. Запомни! Это не ради твоей совести. Это ради… — он запнулся, лицо исказилось от невозможности подобрать слова.

Саманта смотрела на него и видела уже не испуганного ребёнка, а искалеченную личность, разрывающуюся между инстинктом самосохранения и чем-то более глубоким. Никто не улыбался. Никто не говорил «спасибо». Их общая боль и тоска находили неожиданное утешение друг в друге, перетекая из душевного недуга в тихую, но глубокую моральную силу — единственное, что могло помочь противостоять нависшей над миром тьме.

Они выскользнули из убежища и замерли. Орда монстров всё так же лежала на дороге, безмолвная и страшная, порождая вокруг себя дикую экосистему. Трупы гнили, исторгая желчную жидкость, но их положение изменилось — за ночь они подползли ближе к дому. Тела некоторых уже зарастали болотным мхом и бурной растительностью, жадно питавшейся этим удобрением.

— Держись позади, — прошептала женщина, делая первый шаг.

— Я умею выживать сам! И не беспокойся! — огрызнулся Люцио, гордо выпрямляя спину.

— Я и не сомневаюсь.

Они вышли на солнечную, но смердящую дорогу, залитую почерневшей кровью и уставленную растерзанными машинами — как игрушками брошенного великана. Саманта уже не обращала внимания на гнойный запах и желтоватый туман. Но Люцио он бил в нос с новой силой. Он заткнул нос грязным рукавом и стал дышать ртом, попутно выругавшись.

— Я не привык к этой вони!

— А разве к ней можно привыкнуть? Хнычь или не хнычь, дышать всё равно придётся.

— Дышать придётся, только если выживем!

— Я сегодня умирать не планирую.

Они прошли несколько закоулков, и Люцио отступился.

— Мой папа всегда говорил: не в нашей власти повелевать жизнью или смертью.

— Очевидно, он ошибался.

— Почему?

— Потому что в этом мире единственное, чем мы повелеваем, — это отсрочкой. Отсрочкой своей жизни перед лицом смерти.

Короткий философский диалог исчерпался. Они шагали сквозь поле разлагающихся трупов. Вонь заставляла лицо Люцио морщиться, он прижимал тряпку к носу всё плотнее. Рука Саманты намертво приросла к рукояти стилета — пальцы словно срослись с оружием, превратившись в смертоносное целое.

Она передвигалась по скользким останкам осторожно, стараясь не наступать на жёлтые и чёрные лужи жижи. Вина, сплетённая с новой ответственностью, строго влияла на каждое действие. Целью теперь было не только «выжечь совесть», но и сохранить последний огонёк человеческого наследия — выжившего ребёнка.

Они молча шли несколько долгих часов без отдыха. При каждом шаге хлюпанье массы отдавалось в тишине ударами по барабанным перепонкам. Мерзкий влажный шум бил по нервам, создавая глухой дискомфорт. Мурашки бежали по спине. Морозные иглы выходили из раны на лице и пронзали тело холодом. С каждой минутой количество трупов росло, достигая невообразимых масштабов и создавая ощущение приближения к эпицентру тьмы.

— Надеюсь, мы не ошиблись с дорогой, — кашлянула Саманта, пробираясь сквозь зловонную улицу Дангар.

— Мы идём правильно, — коротко отчеканил Люцио.

— Надеюсь.

На мрачной, затянутой туманом улице стоял обеденный час, но солнца не было видно. Гулкую тишину прерывали лишь омерзительные звуки шагов. Но временами из отдалённых переулков доносились другие звуки — отрывистые, похожие на выстрелы. Эти призрачные сигналы внушали Саманте хрупкую надежду: сопротивление ещё не сломлено. Вскоре взгляд выхватил из упадка следы человеческой деятельности. На стене ветхого, наполовину обрушенного дома был выведен углём и чем-то тёмным странный знак — грубый, но узнаваемый рисунок.

Изображение скрещённых длинного пистолета и дымящейся сигары. Рисунок начерчен алым, густым — очень похожим на засохшую кровь. Саманта осторожно приблизилась, жестом приказав Люцио оставаться. По мере приближения детали проступали чётче. Пистолет оказался массивным револьвером с витиеватой отделкой. Над сигарой вился тщательно выведенный клуб дыма — своеобразная печать, маркер уникальности.

Прямо под рисунком корявыми, но жирными буквами была высечена надпись. Разобрать её можно было лишь вплотную. Саманта, щурясь, прочитала: «ЗНАК ЖЕЛЕЗНОГО БРАТСТВА». Дальше зрение не смогло найти закономерность в смазанных словах. Она обернулась к Люцио, собираясь спросить, но он не ответил. Всё его внимание приковал маленький розовый рюкзачок у подножия раздувшегося трупа. Рюкзак был разукрашен перламутровыми звёздочками и цветочками, с кожаными вышивками; к одной из них привязана маленькая плюшевая игрушка, когда-то напоминавшая куклу. Люцио попятился к сумке и потянулся к ней, но наткнулся на стальной окрик:

— Ты с ума сошёл?! Не прикасайся к этой гнили.

— Почему? — непонимающе спросил он.

— Сумка вся в этой дрянной жиже.

— И что? Меня же не убьёт эта жижа. Верно?

Женщина прерывисто вдохнула и бросила тяжёлый взгляд на рюкзак. Он был покрыт мерзостной массой лишь частично, но источал концентрированный запах, способный проникнуть в потаённые уголки сознания. Она коснулась ожога — того места, где несколько дней назад расползалась зараза, едва не превратившая её в одну из тварей.

В мысли ворвался образ плачущей девочки, навсегда въевшийся в сознание. Её голос, запах, взгляд — всё это стало щитом против любых проявлений человечности.

— Нет гарантии, что даже мельчайшая капля не заразит нас. Не превратит в них, — она бросила взгляд на повешенный за сухожилия труп, свисавший с уличной лампы.

— Это… страшно.

— Говори что хочешь, но не трогай сумку. Подойди ко мне.

Люцио послушался. Его обеспокоенная душа отражалась в красных глазах. Приблизившись к метке, он приковался к ней взглядом. Размазанная, ещё не до конца почерневшая кровь будила трагичные воспоминания, связанные с полицейским участком.

— Ты видел раньше этот рисунок?

— Нет, — выпучив глаза, ответил он. — Но я слышал о Железном Братстве. Отец хотел отвести меня к ним, но не успел.

— Не знаешь, где оно находится?

Мальчик отрицательно мотнул головой и прокашлялся, пытаясь очистить горло. Лицо корчилось от невыносимого зловония, впивавшегося в ноздри едкой отравой. Ботинки, простояв несколько секунд, уже начинали прилипать к тёплой жиже. Нос Саманты, привыкший к смерти, переносил смрад легче, а её ноги, хоть и проваливались глубже, делали это с автоматической осторожностью, которой не было у маленького, храброго, но запуганного ребёнка. Она смотрела на него с щемящей жалостью, боясь его внезапных гневных или депрессивных порывов. Коротко бросила: «Пошли». Одно слово, ознаменовавшее продолжение опасного пути.

Они шли ещё около получаса, пока бледное солнце не начало сдаваться наступающему густому туману. Свет отступал без боя, уступая место молочной пелене, оставляя зону видимости в несколько шагов. Но даже в этом полумраке взгляды прорисовывали скрытую сущность пути. Уродская территория, раньше представлявшая собой хаос обломков и тлеющей бумаги, обретала чёткие, пугающие формы. Смердящая тропа вырисовывала страшные истины. Прямая дорога сменилась гнилыми лабиринтами, вымощенными не булыжником, а поблёскивающими во влажном воздухе человеческими костями. Дорога не просто пропиталась жижей — она стала слиянием активной угрозы с чем-то дремлющим, древним. Здания и остовы машин покрывал не дикий плющ, а нитеобразные, пульсирующие мясные узлы, сложенные в живой кишечный узел, обхвативший стены. При каждом шаге раздавался звук, похожий на трение множества гнилых ладоней, отбивающих гипнотический ритм.

Эти звуки наматывались на сознание Люцио, перерастая в удушающий цикл. Его состояние грозило превратиться в полное безумие — то самое, что обещало оставить на детской психике неизгладимые раны. Эта чужая экосистема вела прямиком к эпицентру тьмы. Люцио зажал ладонью ухо, другой рукой прикрыл глаза и сквозь щели между пальцами наблюдал за кошмаром.

Саманта переносила путь немногим легче. Но её сознание, закалённое в горниле ужаса, помогало удерживаться на краю срыва. Страх перед тьмой и неизведанным казался менее скверным, чем страх окончательно потерять человечность. А понятие человечности в этом мире сузилось до простой формулы: «кровавый долг». Долг перед Серафимой, а теперь и ответственность за Люцио — вот что не давало Саманте отпустить поводья рассудка.

Спустя несколько секунд движение обессиленного ребёнка прекратилось.

— Что с тобой?

Он остановился и безвольным мешком рухнул на мясистый, тёплый ковёр. Здесь был лишь однородный слой человеческой плоти, упругий и влажный, похожий на внутреннюю поверхность гигантской челюсти.

— Я не могу больше идти. Иди без меня! — проревел мальчик, и слёзы широкими потоками потекли по грязным щекам.

— Возьми себя в руки.

У ребёнка с силой вырвался рвотный рефлекс. Люцио склонился над пульсирующей плотью, тело сотрясали беззвучные рыдания. Он рыдал, уткнувшись в рукав, а маленькие руки судорожно сжимали и разжимали скользкую плоть. Та отвечала слабыми, ритмичными колебаниями, будто дремлющий организм осознал присутствие чужаков.

Саманта сама была на грани срыва. Солёные слёзы накатились на глаза, перетекая через острый ожог. Этот ожог стал уже не просто клеймом на когда-то прекрасном лице — он был живым доказательством её воли к жизни, выжженным клеймом выживания.

Она склонилась над плачущим мальчиком и осторожно коснулась его пылающей щеки. В этом жесте материнский инстинкт начал перевешивать холодный расчёт. Окаменевшие глаза, источавшие слёзы, залились искренней болью. Болью, что пронзает внутренности, не оставляя безопасного угла, кроме одного островка — пылающего сердца, которое продолжает качать остатки энергии для следующего шага.

Женщина обняла мальчика дрожащими руками. Это лёгкое движение породило в её душе гремучую смесь внезапной заботы и старого хладнокровия.

— Люцио… ты должен встать. Я не брошу тебя. Не позволю умереть здесь. — она прижала к себе его огненное тельце.

Ребёнок молчал, сгорая от стыда за свою слабость. Его истерика выливалась лишь в безостановочный плач и конвульсивные подёргивания плеч. Он впивался пальцами в мясистый ковёр, растягивая плоть, отчего раздавался омерзительный чавкающий звук.

— Я не могу идти дальше! — всхлипнул он.

— Можешь! Не оставляй меня одну!

Девушка обхватила его стальной хваткой и с силой приподняла. Сквозь одежду она ощущала дикий, нечеловеческий страх мальчика. Спустя несколько попыток, когда мышцы закричали от боли, ей удалось поставить его на ноги. Их бессильные шаги продолжились.

Саманта шла, почти волоча Люцио за собой. Её тело пульсировало адреналином и страхом, нагреваясь до нездоровой температуры. Боль в ожоге с удвоенной силой отдавалась в старой ране, а оттуда растекалась по всему телу. Дорога становилась суровее. В складках мясистого покрывала замелькали огромные зелёные яйца, покрытые липкой слизью. В диаметре больше метра, сквозь тонкие стенки угадывались движущиеся тени. Саманта отводила глаза, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд незримого присутствия.

Плач Люцио затихал, сменяясь тихими всхлипами. На лице расползлась мертвенная бледность. Этот опыт показал ему: детское сознание не способно выдерживать такое. Но, возможно, он мог бы перетерпеть. Его красные глаза, покрытые паутиной слёз, угасали, теряя огонь. Это была не предсмертная бледность — а полный упадок сил. Саманта и сама готова была рухнуть, если бы не две роковые миссии, дававшие последние силы. Она машинально утешала Люцио шёпотом: «Всё хорошо… Угрозы нет, мы в безопасности». Эти лживые слова были обращены к мальчику, но произнося их, она пыталась обмануть и себя.

Так они шагали, проваливаясь и спотыкаясь, пока последние капли сил не иссякли. Это случилось в тот миг, когда в затуманенных глазах Саманты прорисовалось очертание огромного здания.

Оно было чудовищно большим, верхние этажи терялись в серой пелене. Туманный воздух мешал разглядеть детали. В мокром, оплетённом живой тканью строении не просматривалось признаков жизни. Фундамент трещал и стонал, готовый сложиться под грудой биологического щебня. Окна зарастали изнутри биологической плотью, превращаясь в жуткие пульсирующие решётки.

Она отступила с бесчувственным ребёнком и вгляделась в зловещую структуру. Туман раздувал масштабы строения до небес. Выщербленные камни у входа говорили о полном запустении. Взгляд Саманты упал на выбитую дверь, оторвавшуюся от петель и наполовину проросшую мясной тканью. Она перевела взгляд с бледного лица Люцио на зияющий чёрный вход.

Продумав рискованный выбор, Саманта, крепче прижимая усталое тело ребёнка, шагнула к зияющему проёму.

Внутри царила не просто разруха, а замершая смерть. Из последних сил она бережно уложила Люцио на мусор и стала осматриваться. «Надо перекрыть вход», — прошептала она, скользя взглядом по обломкам. Внимание привлёк старый, рассохшийся шкаф. Большой, но, судя по всему, не слишком тяжёлый.

Превозмогая усталость, она принялась за работу. Каждое движение превращалось в пытку, но упрямая воля гнала вперёд. После нескольких минут борьбы шкаф с глухим скрежетом встал вплотную к дверной раме. Отдышавшись, она приступила к следующей задаче — разжечь огонь.

Женщина огляделась. Кроме шкафа и пары обломков, в прихожей не было ничего. Из ресурсов — только фонарик, стилет да пустая фляга. В рюкзаке Люцио она нащупала пустые банки с маленькими консервными ножами. Аккуратно вытряхнула их, отложила ножи, а банки сложила в подобие очага.

Взгляд упал на трёхногий стул, четвёртая ножка которого срослась с выползшим сквозь пол гнилым мясом. Саманта подошла к нему, вытащила стилет и приставила остриё к основанию уцелевшей ножки. Методично, с нажимом пилить тупой стороной лезвия. Звук вгрызающегося в сухую древесину металла и запах пыли воспринимались воспалённым сознанием как грёза из другого мира. Бессознательный Люцио от скрежета начал метаться и стонать, его тело пронзали судороги от холода.

Когда раздался последний сухой хруст, Саманта надломила отпиленную часть. Собрала горсть сухой стружки и уложила в центр очага. Самым сложным шагом должно было стать высечение искры.

Она лихорадочно перебирала банки, соскребая со стенок остатки рыбного масла. Аккуратно, по капле, переливала вязкую жидкость на стружку. Масло впиталось в древесину. Затем, взяв ножку стула, она принялась строгать крупные щепки и уложила их поверх промасленной стружки шалашиком. «Нужно что-то, чтобы высечь искру», — выдохнула она, осматривая пространство. Взгляд зацепился за мелкие тёмные камешки в углу. Большая часть была поглощена сырой плотью, торча наружу лишь острыми верхушками.

Осколки напоминали по структуре кремень. Она приставила лезвие стилета, одним точным движением подцепила и срезала мешающий кусок ткани, вытащила камень наружу. Зловонная экосистема вздрогнула слабой рябью, ощутив локальную боль.

С камнем в одной руке и стилетом в другой, она вернулась к очагу. Присев на корточки, стала методично тереть камень о стальное ребро клинка. Быстрые, ритмичные движения рождали резкий скрежет. В воздухе запахло гарью. Искры высекались редко, жалкими вспышками, и гасли. Обессиленная, с трясущимися руками, Саманта продолжала давить и тереть. Сильное сжатие привело к острой боли, на коже выступил синяк.

Но она не останавливалась. Такими темпами она продолжала трение, пока один крошечный, упрямый огонёк не упал прямиком в лужу масла. Случилось чудо — с тихим шушуканьем потянулась тонкая струйка дыма. Саманта пригнулась и сложила губы трубочкой, короткими сильными выдохами раздувая угольки. Пламя, скупое и голодное, медленно перекидывалось на щепки, но не выходило за пределы банок, будто боясь коснуться живой плоти.

Пламя наполнило помещение неровным светом и теплом. Саманта подползла к Люцио и приложила пальцы к шее. Пульс частый и слабый, голова лихорадочно горячая, руки ледяные. Она бережно подтащила его к огню и усадила, прислонив к стене, а сама опустилась рядом, закрыв глаза.

Она просидела так около двух часов. Обмякшее тело немного пришло в себя, в мышцы вернулась тень силы. Но каждая минута отдыха оплачивалась новой порцией боли. Физически она была здесь, с Люцио, но мысли — там, с угасающей Серафимой. Состояние обоих давило на грудь тяжёлым ядром.

Пока девушка сидела, уставившись в дверцу шкафа, состояние мальчика понемногу менялось. Ледяные пальцы теплели, судорожные движения затихали, сменяясь глубоким сном. Бессвязный бред уступал место коротким, бессмысленным словам.

Саманта подходила к нему бессчётное количество раз. При каждом подходе поправляла жалкое одеяло — импровизацию из рюкзаков и грязной тряпки.

После нескольких таких циклов паника рассеялась, уступая привычной усталости. Взгляд всё чаще возвращался к шкафу. Сквозь узкую щель между дверцами она заметила странное белое свечение — будто что-то внутри отражало свет костра с фарфоровой яркостью.

Это открытие поселило в душе трепетное желание познания. Она резко вскочила и метнулась к стилету. Ей почудилось, будто тень метнулась за мутным стеклом дверцы. Скрипучая дверца слабо дрогнула.

Осторожно, кончиком клинка, она приоткрыла дверцу. Перед взором предстала стопка аккуратно сложенной белой ткани — несколько больничных халатов и простых платьев. Больше ничего. Чистая, почти стерильная ткань соседствовала с грязью и разрухой, создавая разительный контраст. Пламя костра, играя на складках, придавало белизне зловещие переливающиеся тени.

В этих таинственных переливах мысли начали путаться, теряя связность. Тревога, долг, усталость — всё растворялось в мерцающей игре света и тени. В сознании осталась лишь одна точка ледяной ясности: «Каким образом эта одежда оказалась здесь?»