Наследие Нечестивых

Перебойный, мигающий свет болезненно бил по глазам Саманты, и это навязчивое мерцание напомнило ей тот самый момент, когда первые едкие капли кислотного дождя упали ей на лицо, тем самым безвозвратно уничтожив в её глазах последнее, слабое напоминание о былой, нормальной жизни.

Тем временем Люцио, словно очнувшись, начал торопливо копаться в своём рюкзаке, пытаясь на ощупь найти хоть что-то, напоминавшее еду или просто крошки на дне. Но на свет один за другим появлялись и с глухим лязгом падали на пол лишь пустые, давно вылизанные жестяные банки из-под консервов. Когда последняя, поблёскивая в свете фонаря, банка с шумом ударилась об деревянный пол и покатилась в угол, мальчик нервно, с отчаянием отвёл взгляд от пустого рюкзака и бессильно опустился на пол, уставившись в одну точку перед собой.

В его красных, неестественно ярких глазах бесконечная, щемящая тоска причудливо сливалась с невероятным, первобытным страхом, который, казалось, исходил из самой глубины его маленького, измученного существа. Казалось, томящая, сводящая с ума боль в его пустом животе не просто мучила его, а методично притупляла разум, затуманивала сознание и делала физически и душевно весьма уязвимым, беззащитным перед любым воздействием извне.

Ребёнок был отчаянно, смертельно голоден, и Саманта поняла это с первого же взгляда, с первого вздоха, который он сделал. Медленно, почти нехотя, она полезла в свой потёртый рюкзак, нащупала прохладную жесть банки консервов, принадлежавшей Серафиме, и протянула её Люцио. Рука её на мгновение дрогнула — это был её запланированный паёк.

— Держи! — голос её прозвучал хрипло. — Похоже, мне придётся немного поголодать. — И тут же, осознав свою раздражительность, она добавила это уже более сдержанно, но усталость и напряжение всё равно просочились в интонацию.

— Ты не должна отдавать… — начал было мальчик, его красные глаза смотрели с внезапной взрослой серьёзностью.

— Нет, не должна! — резко, почти свирепо перебила его Саманта, и её тихий, внезапно устрашающий голос прозвучал громче любого крика в тишине комнаты. — Но я не хочу, чтобы из-за меня пострадал ребёнок. — Она замолчала, давая словам осесть. — И к тому же, если мы хотим выжить в этом аду, мы должны, нравится нам это или нет, держаться вместе. Один ты не протянешь долго.

Люцио посмотрел на Саманту своими кроваво-красными глазами, в которых мелькнула целая буря непонятных чувств — недоверие, надежда, растерянность. Он, ничего не ответив, молча взял банку консервов своими холодными, дрожащими от слабости маленькими руками. После этого он снова начал нервно копошиться в своей сумке и в скором времени достал оттуда маленький, но смертельно чистый ножик. Нож блестел и отражал дёргающийся, неровный свет фонаря, лежавшего на полу. В аккуратной форме лезвия чувствовалась какая-то скрытая, готовая к действию опасность, но при этом — опасность, охраняющая жизнь, а не отнимающая её.

В этой холодной, отполированной стали Саманта неожиданно для себя заметила своё собственное отражение. Искажённое кривизной металла, но всё ещё узнаваемое. Красивое когда-то лицо, ставшее теперь лишь бледной, уставшей копией самого себя. И впервые за долгое время она по-настоящему, внимательно рассмотрела свой ожог. Блестящая, натянутая кожа, находившаяся немного выше старого шрама, покрылась тонкой, перламутровой плёнкой заживающей ткани. А сам шрам, тот самый, что болел и нытьём напоминал о себе, представлял собой чёрную, обугленную шишку, похожую на расплавленный и застывший воск.

Но в то же время, к своему удивлению, она не могла сказать, что ожог изуродовал её лицо. Ведь этот шрам не был ландшафтом боли, а представлял собой лишь локацию, точку на карте её тела. Точкой на теле, которую можно было мысленно обойти, но не стереть из памяти. Точкой, которая частично, физически управляла её телом, посылая сигналы боли, но всё же не управляла её жизнью и волей.

Саманта с каким-то странным, необъяснимым облегчением смотрела на сидящего на корточках Люцио, и в этот момент она испытывала к нему глубокую, почти материнскую жалость и острое сострадание. В то же время всё внимание Люцио было безраздельно сосредоточено на еде, как будто кроме этого куска рыбы в мире больше ничего не существовало. Он жадно ел твёрдые, солёные куски рыбы своими испачканными и обмокшими от масла руками и пил оставшуюся жирную жидкость прямо с горла железной банки.

Глаза Саманты, отяжелевшие за долгие часы бодрствования и напряжения, потихоньку начали слипаться, предательски предвещая неизбежную человеческую слабость. «Последний раз, когда я позволила себе заснуть, ничем хорошим это не закончилось», — пронеслось в её голове туманной мыслью, пока она из последних сил пыталась бороться с накатывающей дремотой, снова и снова вспоминая образ раненой, беззащитной Серафимы, оставшейся одной.

Но силы были на исходе. Спустя полчаса неподвижного сидения холодные, тягучие объятия тьмы начали неумолимо клонить её глаза ко сну, веки становились свинцовыми. Тело постепенно размякло, теряя остатки напряжения, а глаза закрывались сами собой, как будто от собственного невыносимого веса. Шрам на щеке Саманты, казалось, снова начал пропускать сквозь себя леденящий холод комнатного воздуха, и тот пронизывал её всю, от виска до подбородка, своими невидимыми морозными клыками. Всё её измождённое тело, в том числе и старая раненая нога, ныло слабой, но настойчивой болью, действуя исподтишка на её и без того шаткое состояние.

В скором времени эти нарастающие, сливающиеся в одно ощущения окончательно пересилили волю и отправили Саманту в беспокойный, но неотвратимый мир снов. Её тело окончательно обмякло, безвольно откинувшись на спинку кресла, становясь на время почти неотличимой частью тёмного, безмолвного пространства комнаты.

Сон Серафимы1

— Валерон, проснись! Чёрт бы тебя побрал, недоумок. — произнесла женщина низким, суровым голосом, в котором слышалась сталь.

— Что надо?! Дай поспать, женщина! — хриплым, пропитанным сном голосом проговорил заросший мужчина средних лет, с идеально мускулистой фигурой.

На его обслюнявившихся руках были видны несколько выгравированных татуировок, больше похожих на некорректно зарисованные линии.

На минуту после его слов в помещении возникла гулкая, звенящая тишина, прерываемая лишь его естественно оглушительным храпом и скрипом мягкой, просевшей кровати. Он спал, приложив руку к носу, как ребёнок. В огромном, полутёмном помещении устойчиво веяло запахом пороха, смешивающимся с приятным, но резким ароматом бензина, стоявшего в канистре у выхода.

Через несколько минут в этом огромном помещении раздался ещё один звук. Басистый, срывающийся голос, эхом прокатившийся по всем смежным комнатам и нарушивший сон почти всех людей, находившихся поблизости.

— Какого чёрта! — истерический, яростный голос мужчины, с головы которого начала стекать ледяная, пронизывающая вода, заливаясь за воротник, вдруг вспыхнул.

Он бешено оглянулся по сторонам, делая множество попыток прояснить свои отяжелевшие глаза.

— Меня попросили вежливо разбудить тебя, — без единой нотки сожаления произнесла женщина, поправляя свои камуфляжные перчатки. — Иначе ты бы сильно пожалел, что посмел меня проигнорировать. — докончила она ледяным и абсолютно равнодушным тоном, тщательно скрывавшим свою злость за непроницаемой маской железной воли.

В это время Валерон, уже выкативший свои презрительные, несколько раз протёртые глаза, уставился на женщину.

— Думаешь, нацепила на себя форму солдата и можешь делать что захочешь? Погоди, я проучу тебя, тварь. — громовым, хриплым голосом проорал он, с яростью вытаскивая из-под прохудившегося матраса кровати огромный, испещрённый зазубринами нож.

На несколько секунд в глазах женщины промелькнуло некоторое подобие страха, которое в мгновение ока перетекло в обычную квинтэссенцию презрения.

— Я облила тебя водой, пытаясь убавить твою спесь, — парировала женщина, — но, вероятно, я ошиблась. Очухаться тебе помогут только пара синяков на изнеженной коже.

Валерон бросил последний презрительный взгляд на женщину и, выхватив длинный охотничий нож, тяжёлым, размашистым ударом с разворота гулко рассёк воздух. Женщина молниеносным, почти незаметным движением головы избежала смертельного удара, и холодный металл прошелестел у самого виска. Лишь несколько сантиметров отделяли её от лобового, рассекающего металл удара.

За этим первым ударом последовало ещё несколько, такие же яростные и беспощадные; разъярённый нож в руках безумца, казалось, пытался выпотрошить женщину, делая попытки поразить её в самые уязвимые органы. Но с каждым новым взмахом реакция женщины лишь улучшалась, тело запоминало ритм атак. Её молниеносные, кошачьи движения были полны сконцентрированной жизни и скрытой энергии. Она легко избежала нескольких ножевых ранений, но на секунду опустила бдительность. В это же мгновение безжалостный мужчина внезапным размашистым движением ударил её в живот тяжёлым носком сапога, тем самым отбросив её к оштукатуренной стене. Острая, пронизывающая боль поразила женщину, но её взгляд, устремлённый на противника, не выдавал ничего, кроме абсолютной хладнокровности и леденящего душу равнодушия.

Не успев как следует прийти в себя после жёсткого удара, мужчина с новой яростью побежал к загнанной в угол женщине. Послышалось шуршание падающей штукатурки. Вся комната покрылась въедливым, химическим туманом.

Холодный нож, рассекая воздух, нашёл свой отклик в оштукатуренной стене, проделав глубокое отверстие в сантиметре от головы женщины. Нож приобрёл немного красноватый оттенок, что свидетельствовало о том, что лезвие всё же немного задело кожу на голове бесстрашной женщины. Но уже в следующее мгновение она, не теряя впредь бдительности, без промедления зарядила отвлёкшемуся безумцу в переносицу тыльной стороной своего лба.

Его поразила ужасная боль, нос неестественно искривился, тёмно-алая кровь начала обильно сочиться сквозь широкие ноздри, подкрепляемая его ужасными, хриплыми воплями и бранными словами. Но на этом дело не закончилось. Обезумевший от боли и ярости, Валерон начал в поступательном порядке колошматить кулаками воздух, надеясь вслепую зацепить лицо женщины, но каждый его удар был безупречно парирован и жёстко заблокирован.

Контратака женщины не заставила себя долго ждать. После того как все силы мужчины окончательно иссякли, женщина начала наносить быстрые, энергичные удары, методично выбивая из него всю дурь; казалось, искры летели от её точных движений, но это были лишь брызги алой крови, хлеставшие из его сломанного носа и разбитых губ.

В ярком, пыльном утреннем помещении вновь возникла мёртвая, давящая тишина, прерываемая лишь сдавленными, болезненными стонами безумца и прерывистым, но ровным дыханием женщины, одной рукой прижимавшей свою незначительную, но обильно ноющую рану на голове.

Мужчина сидел на полу, уставившись в линолеум убийственным, полным ненависти взглядом, его грудь тяжело вздымалась в такт глубокому, раздражённому дыханию. Он опёрся об пол своими окровавленными, трясущимися руками и медленно поднял взгляд на женщину.

— Тебе здесь не место! — прошипел он. — Забирай сопливую дочь и проваливай. — с гнусной насмешкой выпалил он.

«Пока я сам её не убил». — промелькнувшая мысль поселилась в его ничтожном сознании и долго сопровождалась скривившейся улыбкой на растрескавшемся кончике губы.

Лицо женщины, прежде выражавшее лишь холодное равнодушие, внезапно исказилось, проявив более глубокие, до поры скрытые черты. Казалось, он задел какую-то запретную, болезненную струну. О том, о чём говорить не следовало, о чём она запрещала думать даже самой себе.

Она в следующее же мгновение оскалила свои белоснежные, как слоновая кость, ровные зубы и искривила алые губы в беззвучном рычании.

Ловким движением руки она достала со спины прикреплённый к ремню чехол и вытащила оттуда блестящий, отполированный до зеркального блеска стилет. Медленными, лёгкими, почти кошачьими шагами она подошла к сидящему мужчине и, воспользовавшись его беспомощностью, со всей накопленной силы стукнула его в уже разбитый нос прочным, тяжёлым носком своего кожаного, окованного металлическими пластинами сапога.

Безумец издал лишь протяжный, захлёбывающийся хрип и несколько неразборчивых, хриплых бранных слов. После этой короткой, но эффективной операции женщина подошла ещё на шаг и приставила к его дрожащему горлу сияющий, смертоносный кончик стилета.

В этом сияющем отражении смертоносного оружия безумец увидел своё обезображенное ссадинами лицо. Кровь ярко хлестала из него, проваливаясь в русые, заросшие бакенбарды, вследствие чего каплями стекала на плиточный пол.

— Неужели тебе так хочется умереть?! — тихим, но оттого не менее агрессивным и насыщенным голосом проговорила молодая женщина.

Мужчина смотрел на неё снизу вверх злобными, полными ненависти глазами, но при этом старался сохранять остатки своей твёрдости, показной хладнокровности и агрессивности. Казалось, вот-вот женщина проткнёт его сморщенное, нервно пульсирующее горло и положит мрачный, кровавый конец его жалкому существованию, но она, сделав паузу, лишь встала во весь рост, отошла на несколько шагов и плавно вложила стилет обратно в ножны.

— Если бы неповиновение не ставило меня перед выбором, то наша маленькая сцена была бы куда более краткой, — она сделала тяжёлый выдох и похрустела костяшками пальцев. — Во всяком случае для тебя точно!

Мёрзлую, звенящую тишину в помещении неожиданно нарушил отчётливый звук открытия массивной входной двери. Той злополучной двери, открытия которой и являлось страхом женщины.

Страх перед неповиновением.

Перед открытой дверной рамой показался чёткий силуэт молодого солдата. Он был высок, широк в плечах и откровенно хорош собой, лицо его было статным, с гордым, волевым подбородком. Взгляд, холодный и оценивающий, выдавал некое врождённое высокомерие и отстранённую, профессиональную хладнокровность.

Он медленным, строевым шагом зашёл в помещение и буквально просканировал взглядом всю ситуацию, при этом не дёрнув ни одним мускулом на своём бесстрастном, гордом лице. Он держал свои глаза и уши настолько востро, что чем-то напоминал собой несуразный лозунг сверхдержавы «Океания».

— Лейтенант Стаун, вы должны были лишь привести в чувство дезертира Валерона и отвести его в трибунал, — произнёс он чётким, отточенным, как клинок, голосом. — Вы не должны были браться за самоуправство. Железный Брат этого не потерпит.

— Сержант Вибер, — она сделала особое ударение на первое слово, — он напал на меня первым. Я лишь защищалась. — отпарировала она выпад. Её голос вновь стал ровным и официальным.

— Она лж… — попытался вставить окровавленный и кашляющий Валерон.

Молодой солдат посмотрел на него. В его взоре вновь начало виднеться самовеличие, подкреплённое изрядной долей гордыни.

По его хладнокровному взгляду вспоминался старинный трактат о волевом подчинении, отсылавший к древним, утраченным знаниям стратегов и политиков.

— Молчать, дезертир! — резко обрезал его сержант, даже не глядя в его сторону. — Генерал Железный Брат сам вынесет вам приговор.

«Уж я-то об этом позабочусь». — проговорил он более тихим голосом.

Он перевёл свой холодный взгляд обратно на лейтенанта.

— Я попрошу кого-нибудь другого отвести его под трибунал, лейтенант Стаун. Вы выполнили приказ — привели его в чувство. Но, по-видимому, старые счёты всё ещё не оплачены. Вам будет удобнее вернуться к своим непосредственным делам, товарищ лейтенант.

При последних словах осанка Вибера инстинктивно выпрямилась, а руки приняли скрещенное положение за спиной. Он отодвинулся от двери и проводил своим взором лейтенанта к выходу.

В это же время взгляд Серафимы Стаун всё ещё не отступал перед яростным, неукротимым желанием порвать дезертира на куски. В её глазах плясали демоны мести. Но с железным усилием воли она лишь изобразила обычную маску холодной хладнокровности и, развернувшись, лёгкими, почти бесшумными шагами вышла из комнаты, с силой захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь, которая с гулким стуком врезалась в косяк.

Серафима вышла в длинный, безликий армейский коридор, который словно вёл во все остальные помещения огромного, похожего на бункер здания. Даже воздух в этом длинном, пустынном зале не веял ничем, кроме морозной отстранённости, гнетущей тишины и казённой хладнокровности, нарушаемой лишь отчётливыми, гулкими шагами Серафимы по холодному плиточному полу, эхо от которых расходилось далеко впереди. Длинный зал соединял в себе несколько дальнейших путей, расходящихся словно лабиринт. Первый путь вёл в оружейную, пахнущую сталью и машинным маслом, второй — в маленький, всегда переполненный госпиталь, где в полумраке стонали раненые солдаты. Последний же, третий проход, вёл в спасательный отсек; он был создан для гарантированного спасения «высоких лиц» на всякие непредвиденные случаи, будь то нападения или поджог, но ставивший под удар при этом основных, рядовых и вооружённых бойцов.

В скором времени, предварительно понизив внутреннюю температуру своего кипящего гнева до приемлемого минимума, Серафима неспешно добралась до основного выхода. Это было небольшое, аскетичное помещение со стальными, до блеска начищенными прочными стенами и узкими бронированными окнами, сквозь которые пробивался тусклый свет. В холодной, отполированной стали чувствовалась безграничная, почти надёжная безопасность, но вместе с тем и некая скрытая, смертоносная опасность, исходящая от самого этого места. Рядом с выходом из длинного коридора, застыв по стойке смирно, стоял мужчина в свежевыглаженной камуфляжной армейской форме, с несколькими аккуратными звёздами на правой стороне груди. Он был весьма широкоплеч и не был слишком хорош собой, его лицо было угловатым, непропорциональным и густо заросшим щетиной. Но в его остром, волевом лице читалась отчаянная, безрассудная храбрость и причудливая возвышенная воля, смешанная с гордыней и тщеславием.

Когда его карие, внимательные глаза встретились с пронзительными глазами Серафимы Стаун, они немного преобразились и гладко смягчились.

В его глазах просветилась яркая, тёплая искра, похожая на свечение летнего, ласкового солнца, сопровождающаяся свежим дыханием безмятежного, ясного неба.

— Товарищ лейтенант? Рад вас видеть! — проговорил солдат неожиданно мягким, почти задушевным голосом, выдававшим его истинные чувства.

Серафима устремила взгляд на пол. Какое-то отчаянно непреодолимое чувство мешало ей поднять голову и соединить свой небесно-голубой взор с его тёмно-коричневым.

— Взаимно, рядовой Браун! Что, никак не привыкнешь к армейской форме? — выговорила она довольно тёплым для неё голосом, уголки её губ дрогнули в подобии глупой попытки отвести прикованный к полу взгляд.

— Отнюдь, наоборот! Я уже прекрасно себя чувствую в этой форме, — поспешил заверить он, выпрямляясь ещё больше.

В его голосе появилось изнеженное смущение.

— Ну, могу сказать одно: врёшь ты весьма паршиво! — отчеканила Серафима, и её голос вновь стал холодным и безжалостным. — К этой форме в действительности невозможно привыкнуть. Она всегда будет чужой. — Она сделала небольшую паузу, её взгляд отстранился от пола. — Только, кажется, мне напоминают об этом больше всех!

— Так как там ситуация с Валероном? Я вижу, ты не отвела его под трибунал! — продолжил Вермин Браун после некоторой неловкой паузы, стараясь сменить тему.

— Я разбила ему нос, после того как он вздумал меня зарезать! — коротко и ясно отрезала Серафима, проводя рукой по своей ране.

— Вероятно, он заслужил это, — равнодушно отозвался Вермин. — Расплата всегда должна быть короче долга.

— Снова цитата из своих бесполезных книг? — Она потрогала голову. — Видимо, у тебя слишком много свободного времени.

— Они не бесполезные! — На его лице дрогнула знакомая морщина несогласия. — Да и к тому же, кто сказал, что на посту нельзя держать в руках книгу вместо этих ваших несуразных винтовок? Они оба стреляют. Только в разные точки, — подмигнул он ей бровью.

— И как, интересно, Железный Брат вообще отобрал тебя на службу? — Серафима вновь покосилась на пол. — Твои таланты… были бы полезны в другом амплуа, но никак не в боевом, элитном подразделении Железного Братства.

После этого он сменил свою стойку и начал обильно изрекать свой монолог.

— А я бы сказал, что этому месту не хватает позитивного настроя. Ты видела Вибера? Этот недотёпа ходит с лицом, будто его коровьей лепёшкой накормили. Расхаживает тут, будто хозяин, лишь пятой точкой знатно шевеля. А этот чудной докторишко? Про него уже шепчутся, будто он людей жрать начал. Видать, поэтому и рассудок потерял. — Рядовой повесил голову, оглядываясь. — Он ко мне сегодня с утра заходил. Весь в пропахшем, измазанном кровью халате. Я уж подумал, беда. А он в своих засаленных бакенбардах начал похаживать по комнате и что-то ворчать. Ну а я что? Присел на кровать и начал было «рвать на себе волосы». Уж лучше это, чем слушать его бред. «Господи, лишь бы поскорее ушёл. Весь пацифизм во мне истребляет», — думал я тогда. — Он тяжело вздохнул.

Серафима внимательно слушала, и каждый раз, когда её прорывал несдержанный порыв засмеяться, отводила голову в сторону, прикрывая лицо ладонью и повесив взгляд на пол.

— Спорим, не догадаешься, зачем этот призрак явился? Так вот. Ночью две недели тому назад меня выставили сторожить его плешивую больницу. «Как будто я только для этого и гожусь». Книги отобрали, велели с места не рыпаться. Ну а что мне было делать? Я полночь слушал, как он храпит и как тихонько щебечут его ребятишки. Всё это время меня разбирало одно светлое желание — придушить его и положить конец как своим страданиям, так и страданиям его мальцов. Но мой пацифизм, как видишь, не позволил. — Он закашлялся. — Зато я смог сделать кое-что получше. Часа в два, когда сопляки заснули, я приоткрыл дверь и вытащил первую попавшуюся в моё поле зрения книгу. Это был четвёртый выпуск томика по квантовой физике. Читал взахлёб до утра и даже потом не мог остановиться.

Что-то смешное в его рассказе сказывалось на Серафиме. Она изо всех сил держалась, но странность прорывалась наружу — в лихорадочной чесотке и судорожных, скованных движениях ног. В этих стараниях засмеяться было что-то светлое. Дружеская беседа, соседствовавшая с нарастающим интересом, начала благотворно сказываться на её настроении.

— Вот из-за этой книги он и пришёл сегодня устроить балаган. Ну, я, узнав причину его зловонного визита, вернул ему его книгу и проводил, не раз проругавшись и выразив непацифистское желание. — Он с притворной яростью сжал кулак. — Клянусь, мне тогда хотелось отрезать его мейстерскую бороду и придушить. Ишь, видите ли, у него книгу украли. Старый хрыч.

При последних словах солдата рот Серафимы всё-таки искривился в некотором подобии усмешки. Неровная улыбка украсила её лицо, наполняя губы перламутровым оттенком.

— Чего ты? Это же правда, — не унимался Вермин. — Да ещё этот железный старик…

Серафима резко зажала ему рот ладонью — с неподдельной, солдатской силой. С её лица вмиг слетела вся живость и без промедления обнажилась сталь. Но в этой стали теперь читался нешуточный, животный страх. Страх не только за него, но и за себя.

Вермин издал несколько неразборчивых слов, пока её ладонь полностью не заглушила все исходящие от него звуки.

— Ты с ума сошёл? — Она метнула взгляд по сторонам, не разжимая пальцев. — Если тебя услышали… — стиснула она зубы.

Прошло пара секунд. Она убрала руку, вытерла её об его обмундирование и, вернув себе ледяную чёрствость, потрогав голову, со страхом пошла дальше.

Вермин сделал некоторые усилия, чтобы оттянуть её уход, подмасливая женскую тщеславность словами «прости» и «извини». Но ничего не получилось. Серафима безоговорочно не захотела оставаться и с прямой осанкой попятилась дальше.

Холодный, спёртый воздух коридора начал смешиваться с запахом крови из её затвердевшей раны. Она по капле проваливалась в густые волосы, как плотная, тёмная жижа обхватывая отдельные локоны её шёлковых волос.

Пульсирующая, точечная боль мимолётно отдавалась и в глазах, заставляя её временами на мгновение зажмуривать свои синие глаза, в результате чего её ангельское, отточенное лицо немного искривлялось от неприятного ощущения, оставляя за собой право любоваться лишь прекрасными, кроваво-алыми губами, переливающимися перламутровым, влажным отливом. Но даже когда лицо Серафимы непроизвольно искажалось, оно не становилось хуже или менее прекрасным. Даже наоборот. Это был сложный, живой ландшафт, не оставлявший в себе никакого изъяна, а полностью являвшийся одухотворённым, совершенным творением.