Наследие Нечестивых

За забором, в гнетущей, неестественной тишине, стояли Нечестивые. Они не шумели, не рычали, не бились о преграду. Они просто стояли, замершие и безмолвные, и в этой тишине было что-то худшее, чем любой шум, — казалось, они лишь поджидали, когда она выйдет, затаив жестокое намерение растерзать последние остатки былого, привычного мира.

Саманта медленно, стараясь не производить ни звука, начала перебирать в уме все возможные, хоть сколько-нибудь вероятные пути выхода. Чудовища знали, что она здесь — это было очевидно по их выжидающим позам. Но пути для обхода были невелики, каждый — смертельной ловушкой. Самым нелогичным, абсурдным и противоречивым решением, по мнению Саманты, являлся прямой выход через тот самый металлический забор. Они бы тут же, не дав сделать и шага, порвали её в клочья.

Она на цыпочках обошла небольшой свободный периметр своего убежища, бросив короткий, полный отвращения взгляд на единственный, по её мнению, проклятый санузел, располагавшийся вплотную к забору. Саманта всегда смутно думала, что самое худшее, что может с ней произойти в этой жизни, случится именно в этой смердящей, пропитанной страхом кабине. Она не боялась замкнутого пространства, но до глубины души опасалась такой незавидной, унизительной смерти.

С этими мрачными размышлениями она завершила осмотр заднего периметра. Но и там было ничуть не безопаснее. Там находился всё тот же безрадостный забор, с теми же ржавыми, готовыми впиться в плоть проволоками, но уже без следов чёрной, скрепляющей жижи. Задняя часть убежища находилась прямиком в тесной развилке между двумя другими, давно опустевшими бетонными домами. Это хоть как-то, иллюзорно, но всё же оставляло надежду на относительную защищённость с флангов. Но в задней, глухой стене дома находился ещё один, почти забытый выход.

Он располагался рядом с самым углом и представлял собой невзрачную, но основательную металлическую дверь, наглухо спаянную с тонким, но прочным стальным листом, который когда-то должен был обеспечивать дополнительную безопасность. Дверь была закрыта на маленький, на вид совершенно хлипкий ключик, который, по-видимому, никогда не вынимали из засова, и он почти врос в замок.

Девушка осторожно подошла к двери и замерла, вслушиваясь в тишину снаружи. Затем, сделав неглубокий вдох, попробовала вынуть ключик. Лёгким, дрожащим движением руки она стала покачивать его вправо и влево, одновременно с нарастающим усилием стараясь потянуть на себя. Металл скрипел и сопротивлялся, но спустя несколько вечных секунд ржавый ключик с глухим щелчком уже лежал на её мягкой ладони.

Но следующий, куда более важный вопрос был в том, сможет ли теперь этот крошечный, изъеденный ржавчиной кусок металла провернуть механизм засова. Ключ находился в слишком хлипком состоянии — при любом, самом осторожном повороте он мог с треском сломаться, своим звуком символизируя крах всех её надежд. Но выбора у неё не было, равно как и времени на раздумья.

«Либо получится выбраться незамеченной, либо прорываться с боем», — прошептала она, будто заклинание, и с затаённым дыханием вставила ключик в замочную скважину. Старый замок отозвался, начал шататься и колебаться, но, к её изумлению, внутренние механизмы потихоньку, с противным скрежетом, но сменяли своё положение, один за другим, пока не раздался глухой, но такой желанный щелчок открывающейся двери.

Женщина, не мешкая, нажала на дверную ручку и резко толкнула створку. Ослепительный солнечный луч, пробившийся сквозь пелену смога, тут же ударил в глаза, заставив её зажмуриться. Она быстрым, почти одним движением выскользнула из помещения и, развернувшись, проделала те же действия в обратном порядке, чтобы закрыть дверь, оставив за спиной своё временное пристанище.

Перед её ещё зажмуренными глазами постепенно открылся чудесный и одновременно пугающий вид. Город, пустой и глухо заброшенный, таивший в себе некую зловещую недосказанность, обладал по-своему дикой, гиблой красотою. Асфальтовые дороги давно уже начали прорастать какими-то странными, живучими растениями, похожими на болотные мхи тёмно-зелёного, почти чёрного цвета. На дорогах, словно игрушки забытого великана, стояли в беспорядке самые разные сломанные машины, покрытые толстым слоем пыли, рыжей ржавчиной и давно почерневшими, въевшимися пятнами. Синее, высокое небо преклонялось перед густым, желтоватым смогом, витавшим над городом неподвижным одеялом.

Но в этой, казалось бы, спокойной, почти мирной обстановке скрывалось нечто глубинно зловещее, выходящее за рамки дозволенного и понятного. В дневной тишине таилась какая-то лживость; казалось, будто сама земля, лежащая под ногами, хочет поглотить тебя, задушить в своих объятиях.

Но выхода не было, отступать было некуда. Саманта бросила последний, тоскливый взгляд на своё пристанище, на тот дом, что стал на одну ночь крепостью, и метнулась прочь, обнажив до блеска начищенный стилет Серафимы. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — инстинктивно, почти шёпотом, проговорила она, перебирая в голове прочитанные когда-то строки. Сердце её было уже далеко впереди, устремлённое к цели.

«В трёх милях к северу», — навязчиво звучал в голове слабый голос Серафимы, с приглушённой, угасающей ноткой, будто доносящийся из-под толщи воды. Саманта продолжала безостановочно идти, зажимая холодной, побелевшей от напряжения рукой рукоять блестящего стилета.

Каждая следующая минута давалась ей тяжелее предыдущей. Пересохшие, розовые губы терпеливо, с надеждой ждали глотка воды и холодного увлажнения. Ветер, казалось, набирал силу, просачиваясь своими невидимыми холодными клыками прямо в глубину её шрама и терзая изнутри, напоминая о прошлом. С тех пор как у неё появился этот шрам, ей постоянно казалось, что вся боль с ноги вдруг каким-то неведомым, изощрённым колдовством перешла к лицу, отдавая своё болезненное предпочтение не только щеке, но и всей голове, создавая давящее, пульсирующее ощущение.

Но, несмотря на накатывающую усталость и грызущую боль, она продолжала идти, двигаясь почти на автомате. Механически проходя квартал за кварталом, район за районом, она наконец дошла до улицы с табличкой «Стрит-Хоут», где скрытое до поры зло уже начинало снимать свою кожаную, притворную маску, обнажая истинную сущность.

Эта улица, как ей помнилось, располагалась почти в самом центре города, и то, что тут теперь находилось, не поддавалось никакому, даже самому чёрному, человеческому объяснению. Трупы, через которые теперь приходилось шагать обеспокоенной женщине, лежали везде — на тротуарах, в разбитых витринах, в открытых дверях домов. С каждым её осторожным шагом всепроникающий смрад гнилой плоти и нарастающее, сжимающее горло беспокойство усиливались, достигая почти физической плотности.

Солнце, к её ужасу, начало быстро заходить за горизонт, окрашивая небо в багровые тона и оставляя за собой лишь крошечную, угасающую надежду успеть найти укрытие. Сгустки тёмной ткани, украшенные липкими, желтоватыми выделениями, лежали прямо на дороге, пульсируя в последних лучах света. В такие минуты далёкие, неясные скрипы, создаваемые монстрами где-то в переулках, ощущались почти облегчением, ведь оглушающая тишина, подкреплённая звуками лишь своего собственного, перепачканного грязью и кровью мокрого шага, ощущалась куда более зловещей и невыносимой.

Нарастающее напряжение усиливали мигающие лампы, облепленные засохшими потёками и светившиеся красно-алым цветом, чьи прерывистые вспышки отбрасывали на стены пульсирующие тени, превращая знакомое пространство в подобие инфернального храма. Саманта смотрела на трупы, но не находила в них ничего человеческого. Огонь, светившийся в глазах живых, давно потух, уступив место мутной, застывшей пустоте. Но это не была пустая оболочка. От одного взгляда было ясно, что их безжизненный взор смотрит прямо в твою душу; подобно звуку холодного, чёрствого металла, заставлявшему человека прикрыть уши, они заставляли также прикрыть глаза, отвернуться от этого немого укора, от этой вечной тишины, что была громче любого крика.

Через несколько минут она усиленно начала осматривать подходящее место для ночлега, медленно поворачивая голову, вглядываясь в очертания зданий, пытаясь оценить их с точки зрения не только укрытия, но и потенциальных путей к отступлению. Хуже всего было то, что их было не так много, а те, что виднелись, не внушали ни капли доверия. Её внимание привлекли две ближайшие структуры, выделявшиеся на фоне других своим состоянием.

Старый заброшенный гараж с разбитым окном, в котором находилась сплошная, непроглядная тьма, казавшаяся почти осязаемой, и высокий двухэтажный дом с открытым окном и мерцающим внутри фонарём, чей свет то появлялся, то исчезал, будто подмигивая кому-то. Дом был кирпичный, сплошь покрытый гиблыми растениями и кустами, которые оплели его стены подобно щупальцам.

«Не самый безопасный дом, — пронеслось в голове женщины, — но разве у меня есть выбор?» — потрогав голову, будто проверяя, на месте ли мысли, выпалила она, обращаясь к самой себе, к тишине вечера.

Солнечное небо уже давно заходило за горизонт, но только теперь оно полностью потеряло своё могущество, уступая место кромешной, густой темноте, которая наливалась между зданиями, как чернила. Воздух начал веять не только холодом и кровью, но и каким-то непреодолимым, первичным страхом, который проникал под кожу и заставлял сжиматься каждое волокно.

Плач монстров начал становиться ярче, чётче, а их тихие, отдалённые стоны — превращаться в яростный, срывающийся рёв, который, казалось, исходил сразу отовсюду. Как проклятый будильник, будящий спящих, этот рёв обозначал восстание яростной и движимой тьмы, пробуждение того, что должно было оставаться во мраке. Этот звук побуждал обеспокоенную Саманту быстрее определиться с выбором, сделать шаг, любой шаг, лишь бы не оставаться на этом открытом месте.

Она зажимала деревянную рукоятку стилета холодной, почти онемевшей рукой под ритм возрастающего, стучащего в висках пульса. Кости её пальцев побелели от напряжения, при этом возвратив в голову некую странную, ледяную ясность, отточив восприятие до остроты лезвия.

Она бросила быстрый, оценивающий взгляд на дом и, аккуратно, стараясь не смотреть под ноги, перешагивая через трупы, подошла к нему, ощущая каждый свой шаг как невероятно громкий.

«Выхода нет», — вздохнув, проговорила она, и это прозвучало как приговор. Вооружившись стилетом, девушка стала открывать деревянную дверь. Та была весьма разодранной и хлипкой, покрытой глубокими царапинами и тёмными пятнами. Было похоже, что она перенесла немало нападений, выстояла перед многими попытками взлома, но при этом оставалась целостной и рабочей, упрямо выполняя свою функцию.

Саманта подошла к двери вплотную и прикоснулась к ней дрожащей рукой. Ей казалось, что за этой дверью находятся целые орды монстров, затаившиеся в темноте и ждущие её первого шага. Голова гудела от напряжения, мысли путались, набегая друг на друга. Она чувствовала, как из груди вырывается тяжёлое, прерывистое дыхание, слышала каждый свой вдох и выдох. Саманта толкнула твёрдую, неподатливую дверь слабой рукой и пригляделась в окутавшую её темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом чёрном провале.

В широкой комнате, окружённой кромешной темнотой, она смогла увидеть лишь длинный лестничный пролёт, уходящий на второй этаж и теряющийся во мраке. Перед тем как войти в дом, Саманта сняла рюкзак и, пошарив в самом узком, потайном кармане, достала маленький, потрёпанный фонарик. Жёлтый, с пятнами засохшей крови и мигающим, неровным свечением, но всё ещё рабочий, всё ещё способный пробить эту тьму.

Женщина щёлкнула кнопкой, и луч света, дрожа, врезался в темноту. Она вошла в дом, попутно закрыв скрипящую, постанывающую дверь, отрезав себя от внешнего мира. Первое, что уловил её взгляд после закрытия двери, — металлический черенок от швабры, валявшийся прямо у порога, который она тут же, не раздумывая, засунула в достаточно широкий дверной проём, создав импровизированный засов, после чего вернулась к осмотру тёмного помещения, подсвечиваемого дрожащим, прыгающим по стенам фонариком.

Фонарик, несмотря на свою потёртость и возраст, чётко просвечивал самые тёмные и далёкие участки дома, выхватывая из мрака детали. Все декорации и приборы в доме оставляли желать лучшего, говоря о полном и окончательном запустении. Широкий стол, располагавшийся в самом дальнем углу, был залит кровью, давно почерневшей и загустевшей. Четыре стула, стоящие рядом, были в крайне плачевном состоянии. У двух из них отсутствовали спинки, и в тех местах, где они должны были находиться, торчали ржавые, гнутые гвозди. Другие же два стула вообще представляли собой груду разломанного дерева, вступившую в контакт с тёмной, вязкой жижей, медленно, но верно разъедавшей саму древесину.

Взгляд Саманты приковала разорванная, смятая семейная фотография, лежавшая на краю стола. Она отодрала слипшуюся, присохшую фотографию и взглянула на изображённых людей. На ней были два мальчика с родителями. На их лицах виднелась счастливая, беззаботная улыбка. Они обнимали друг друга, сидя на цветочной поляне, залитой солнцем. Женщина на фото целовала своего мужа, а дети стояли в обнимку, щурясь от яркого света.

Она бросила быстрый, почти беглый взгляд на фото и, не выразив никаких эмоций, вернула его на место, будто прикасаясь к чему-то раскалённому.

«Былого не вернёшь, надо думать о будущем», — шепнула она вслед ушедшим в небытие людям, и этот шёпот прозвучал особенно громко в мёртвой тишине.

— Надо подпереть чем-нибудь дверь, — проговорила женщина холодным, отстранённым голосом, констатируя факт.

И почти сразу же, будто в ответ, в гулкой, звенящей тишине раздался отчётливый звук разбитой посуды. Девушка немедленно обнажила стилет, попутно резко направив луч фонарика во тьму, в сторону, откуда донёсся шум.

«Этот звук доносился со второго этажа», — пронеслось в уставшей голове. Её дыхание участилось, кожа на лице и шее побагровела от прилива адреналина. Она готовила тело и душу к ещё одному испытанию, к новой схватке с неизвестностью. Саманта стала медленно, крадучись, подниматься по тёмной, скрипучей на каждой ступеньке лестнице. Закруглённая лестница была прямо присоединена к стене и казалась очень узкой. Соприкасаясь ладонью с холодной, шершавой поверхностью стены, она стала подниматься вверх, ощущая, как с каждым шагом сердце замирает.

С каждой новой ступенькой нагнетающее, давящее чувство нарастало, сжимая грудь. Саманте казалось, что стена начинает прижиматься к ней, пытаясь расплющить своими ледяными, бездушными объятиями. Это чувство усиливала мёртвая, абсолютная тишина в помещении, делавшая исключение лишь для нервной скрипучей лестницы и отдалённых, приглушённых рёвов Нечестивых, доносящихся с улицы.

Сердце девушки колотилось в бешеном, неистовом ритме, пульс учащался, пробиваясь в висках, кожа на лице и руках побелела от напряжения. Ветра в помещении не было, но всепоглощающая, знакомая боль также терзала её ожог, напоминая о себе с каждой пульсацией. Казалось, её страх питал и находившийся в руках фонарик. Он нервно мигал, придавая некоторым вещам внизу устрашающие, двигающиеся очертания, играя с воображением.

Каждая ступенька, каждый скрип под ногой напоминал ей один счастливый, утраченный момент в её жизни. Она вспомнила свой первый подарок, сделанный родителями, — ту самую куклу с фарфоровым лицом. Как друг спасал её от набегов Сары, заслоняя собой. Свой первый поцелуй, неловкий и поспешный, танец на выпускном, где она была просто неотразима в своём платье, и все смотрели только на неё. А также диплом юриста, который она получила в возрасте двадцати лет, держа в руках и веря в светлое будущее. С того момента прошло лишь три года; Саманта мечтала о карьере, о своей семье, о доме с садом, но кто же знал, что у судьбы другие, куда более мрачные планы.

Она поднялась на последнюю ступеньку, и воздух в лёгких стал более твёрдым, колючим, будто наполненным мелкими осколками. Она пыталась дышать тише, глубже, но не могла из-за чрезмерной, сковывающей тревожности, сжимающей горло.

Взяв волю в кулак, сжав рукоять стилета так, что пальцы свела судорога, она преодолела последнюю ступеньку, ступив на твёрдый пол второго этажа. Перед её взором стала высвечиваться небольшая, тесная комната, напоминавшая кладовку. На полу лежал разбитый чайный сервис, расписанный какими-то бледными узорами, отдалённо напоминавшими цветы, чьи осколки блестели в луче фонаря. Всё в этой комнате, каждая пылинка, каждый намёк на порядок, складывалось к тому, что тут кто-то жил, и жил недавно.

Мягкая, бархатная кровать цвета морского огурца была украшена матрасом, на котором лежала аккуратно сложенная, хоть и потрёпанная, простыня. В углу, прислонённый к стене, лежал маленький, поношенный рюкзак, напоминавший рюкзак какого-то ребёнка, с выцветшей картинкой супергероя на переднем кармане. Деревянный пол был повсюду замусорен пустыми жестяными банками, которые покатились в стороны при её появлении.

Лицо Саманты начало понемногу отходить от багрового оттенка, наполняясь привычной бледной румяностью. Всепоглощающая боль в ожоге начала медленно отпускать, поддаваясь теплу стоячего воздуха помещения.

«Кто уронил эту посуду?» — тихо прошептала она, кончиком стилета трогая фарфоровые осколки, которые лежали слишком аккуратно для случайного падения.

В тот момент, когда она нагнулась, чтобы пристальнее проверить осколки, луч фонарика дрогнул и обнаружил на противоположной стене чью-то короткую, ускользающую тень. Саманта, мгновенно ощутив чужое присутствие, замерла, а затем начала медленно, методично проверять помещение. Она цепкими, привыкшими к темноте глазами стала вглядываться в полуоткрытый маленький шкаф в тщетной надежде обнаружить врага до того, как он успеет перерезать ей горло.

Её натренированный взгляд не обнаружил ничего, кроме аккуратно развешенной интимной женской одежды нежно-розового цвета с лазурной отделкой и сложенных стопкой коротких платьев, явно предназначенных для маленькой девочки. Она с лёгким скрипом закрыла дверцу шкафа, и теперь её взгляд, тяжёлый и неумолимый, уставился на кровать. Женщина начала медленно, почти бесшумно к ней подходить, укрепляя с каждым шагом свою решимость, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В её глазах налился, разгораясь, какой-то внутренний огонь. В них была не просто готовность, а великая храбрость и холодная решимость, выработанные за месяцы уничижительного выживания.

Она крепким, до побеления костяшек хватом зажала стилет Серафимы и остановилась в одном шаге от широкой, массивной кровати. Медленно, почти плавно наклонила фонарик, направляя луч в узкое, тёмное пространство между полом и кроватью, где увидела лишь нескольких снующих крупных пауков и плотную, слоями висящую завесу старой паутины.

И тут же, прямо над кроватью, в её изголовье, она разглядела его. Мальчика. Худого, до синевы бледного, с широко раскрытыми красными глазами. Его болезненно бледный вид выдавал огромный, животный страх, но, несмотря на это, глаза горели адской жестокостью и дикой решительностью, как у загнанного в угол зверька.

Саманта на секунду замерла, и время для неё словно остановилось. В её взгляде стала вновь, как приступ, вырисовываться недавно пережитая трагедия. На мгновение в голову ударил навязчивый, искажённый образ той девочки; казалось, она вернулась из небытия, чтобы отомстить Саманте. Она с болезненной ясностью вспомнила, как жестоко, почти машинально убила её. Но уже на следующее мгновение, с усилием отогнав видение, разум к ней вернулся. Она отчётливо понимала, что собственная одержимость прошлым медленно, но верно сводит её с ума.

Ребёнок пристально, не мигая, вытаращился на Саманту. В его не по-детски взрослых красных глазах она не видела знакомой пустоты и одержимости монстра. Он смотрел на неё со страхом, хоть и тщательно скрытым за несколькими слоями детской ненависти и немого гнева. В его глазах была не только эта наигранная ненависть, но и глубокая тоска, всепоглощающая и болезненная, как незаживающая рана. Молчаливость Саманты в ту минуту объяснялась этой же тоской и немой ненавистью к самой себе, к тому, во что она превратилась. Она начала дышать прерывисто и поверхностно, будто сам воздух в комнате начал внезапно душить её, сжимая горло.

— Ты заражён? — тревожным, но намеренно холодным, обезличенным голосом проговорила она первое, что пришло ей на ум, — стандартную фразу выжившего.

— Оставь меня! — огрызнулся ребёнок диким, хриплым тоном, прижимаясь спиной к стене.

— Я спрашиваю тебя ещё раз, ты заражён? — ещё более грозным, низким тоном, не оставляющим пространства для лжи, проговорила Саманта, делая едва заметный шаг вперёд.

— Я не заражён! И кто ты такая? — уже более настороженным, но без прежней шипящей агрессии голосом проговорил мальчик.

Эти простые, ясные слова были подобны целительной музыке для ушей Саманты. Она глубоко, с облегчением выдохнула, разом избавившись от каменной глыбы, давившей на грудь и препятствовавшей дыханию.

Она попыталась сделать свой тон мягче, добрее, хотя это начало получаться у неё неестественно и скрипуче, будто она разучилась говорить на этом языке.

— Как тебя зовут? — спустя несколько тяжёлых мгновений, заполненных лишь их дыханием, спросила Саманта.

— Люцио.

— Меня зовут Саманта. Ты можешь вылезти оттуда, я не причиню тебе никакого вреда, обещаю! — ответила девушка, в то время как её память лихорадочно пыталась вспомнить, не слышала ли она этого имени раньше, в сводках или рассказах других выживших.

Мальчик, услышав эти слова, снова посмотрел на Саманту изучающе. В его мрачных, полных глубочайшего недоверия глазах на мгновение просветилась яркая, багровая вспышка чего-то, похожего на решение. Он медленно перевёл взгляд с Саманты на грязный пол перед собой и, тихо, едва слышно покачивая телом, на четвереньках начал неуверенно вылезать из-под кровати. Его короткие, спутанные волосы цеплялись и путались в длинной, шёлковой на вид паутине. Ползучие, худые руки хаотично давили проходящих мимо испуганных пауков.

При падающем свете фонаря женщина полностью рассмотрела его лицо. Оно представляло собой обычное ребячье лицо, испачканное грязью, с несколькими незначительными свежими шрамами и от природы смуглым оттенком кожи. Его красноватые, не по-детски серьёзные глаза не были наполнены животной яростью заражённых, а являлись чем-то врождённым, возвышенным, той неотделимой природной частью мальчика, что делала его особенным в этом новом мире. Рост мальчика прекрасно сочетался с его возрастом, который она оценила лет в семь-восемь. Он был одет в потрёпанную кожаную куртку не по размеру с плотной, грубой вышивкой на плече. Его штаны представляли собой поношенные, облегающие джинсы явно большого размера, подвёрнутые в несколько раз у щиколоток.

Высокая Саманта после секундного раздумья опустилась на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и посмотрела прямо в его красные, сияющие в полумраке глаза. В них чувствовалась бездонная, детская тревога, угнетающая душу своей искренностью. Взгляд мальчика был на удивление невинным и красивым, но в то же время в самой его глубине рисовалась бесконечная, недетская храбрость и решимость идти до конца. Было ясно, что мальчик уже научился жить и выживать в мире, где таким, как он, не было и не могло быть места.

— Что ты здесь делаешь, один, да ещё и в таком опасном месте? — проговорила Саманта, невольно копируя холодный, аналитичный голос Серафимы.

— Мы прятались довольно долгое время в… разных местах. Но… монстры в конце концов нашли проход к нашему последнему убежищу и не пощадили моего папу, — мальчик замолчал, сглотнув ком в горле. — Я исполнил его последнюю просьбу и сбежал через заднее окно, — проговорил он храбрым, но предательски дрожащим голосом, направляя взгляд в пыльный пол, словно разглядывая там те события. — А ты? Что ты здесь делаешь?

— Знаешь… это довольно долгая история, — уклонившись, с лёгкой усталостью в голосе ответила девушка.

Она отвела взгляд от мальчика и посмотрела на его сумку. Мигающий свет фонарика работал с перебоями, грозясь в любой момент окончательно выйти из строя и оставить их в полной темноте. Воздух в комнате, казалось, снова начал наполняться знакомым, въевшимся в стены запахом гнили и старой крови. Этот запах служил им всем, выжившим, главным и жестоким напоминанием о полной бессмысленности и хрупкости их нынешнего существования.