Наследие Нечестивых

Незнакомка с сердитым, напряжённым лицом резко дёрнула за рукав отвлёкшуюся Саманту и притянула её к себе, к стене мойки.

— Застынь здесь. Не двигайся. Никуда не уходи, — прошипела она, впиваясь в Саманту ледяным взглядом. — Я должна помочь им. Если я не вернусь через пять минут — уходи. Не оглядывайся. Беги. Я смогла вытащить тебя и не допущу, чтобы из-за меня погиб кто-то ещё. Одного раза… уже хватило, — последние слова она прошептала так тихо, что они прозвучали скорее для неё самой, чем для Саманты.

Та лишь косо, с трудом кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Незнакомка, проверяя оружие, растворилась в тумане, двигаясь бесшумно, как тень.

Послеобеденное время уступало место раннему, тяжёлому закату, залившему всё пространство вокруг свинцовым, унылым светом. Эта временная, хрупкая передышка хоть ненамного, но ослабила гнетущее, давящее напряжение. Всё внимание Саманты теперь было целиком приковано к плачущей девочке. Казалось, какой-то зов, не голос, а чувство, шло от неё, манило к себе. Саманта объясняла этот позыв благородным, материнским порывом, исходившим из самых глубин её израненного сердца.

Оставшись одна в этом враждебном мире, она всё чаще ловила себя на том, что в памяти всплывают отрывки из собственного, уже такого далёкого детства. Воспоминания о том, как её, ещё неопытную и ранимую девочку, часто доводили до слёз. То самодовольные подруги, пытающиеся отнять новую куклу, то родственники, впадающие в раздражение от её детской, неловкой правдивости. Но один случай, один эпизод из школьных лет заставил юную Саманту не просто плакать, а навсегда, фундаментально изменить своё отношение к людям — и к самой себе.

Всё произошло, когда она училась в младшей школе имени Джерикона — в месте, где царила своя, жестокая иерархия, где детская и подростковая жестокость цвела махровым, ядовитым цветом. Юная Саманта не была изгоем, но и не была душой компании; не выскочкой-отличницей, но и не сорванцом или дерзкой проказницей. В свободные от учёбы будни она часто увлекалась физикой, а на уроках иногда показывала недюжинные способности к химии, хотя и не питала к ней особой страсти. Она была, в общем-то… тихой. Не пыталась казаться кем-то, кем не являлась, обладала обострённым, почти болезненным чувством справедливости и врождённой добротой. Своё скромное, нейтральное место в школьном «стаде» её вполне устраивало. До того момента, пока в её жизнь, а точнее, в её коллектив, не ворвалась Сара.

Сара мгновенно стала любимицей, центром притяжения всего школьного мирка. Она была яркой, громкой, пылала показной жизнерадостностью и ранней, осознанной красотой. Её окружение состояло из таких же самоуверенных ребят. И почему-то именно тихая, ничем не примечательная Саманта привлекла её пристальное, ядовитое внимание. Сначала посыпались насмешки, колкости за спиной. Потом пошли мелкие, но обидные пакости: разорванная куртка в раздевалке, украденный и испорченный учебник, надписи на парте.

Саманта всё терпела, следуя своему главному, выстраданному правилу — не привлекать к себе лишнего внимания! Не давать повода. Но то, в чём её вскоре публично обвинили, перевернуло всё. Это заставило её не просто плакать от несправедливости, а полностью, до самого основания, разочароваться в окружающих людях. И, что было гораздо страшнее, — в самой себе.

Однажды зимним утром, когда воздух в школе был пронизан запахом мокрых пальто и предпраздничной суеты, в учительской раздевалке пропал кошелёк. Не простой, а кожаный, дорогой, а в нём — сумма, для школьного учителя просто неприличная. Начался переполох, тихий и ядовитый. Взгляды коллег стали тяжёлыми, подозрительными. Педагоги, вызванные на срочное «разбирательство», кипели от возмущения и беспомощной ярости. В самый пик этой гнетущей атмосферы Сара, с искусно поддельным сожалением, дрогнувшим голосом, подняла руку.

«Я… я видела, как она копалась в сумке миссис Джессики», — сказала она, и её палец, прямой и обвиняющий, указал прямо на Саманту. Взгляд Сары был холодным, как ледяная крошка, и абсолютно уверенным. В тот миг мир юной Саманты рухнул без звука, словно стеклянный купол. Её увели в кабинет завуча под шквал шёпота и тяжёлые, осуждающие взгляды одноклассников. Она пыталась оправдываться, голос её срывался, слова путались. Но всё было против неё: её болезненная бледность, её привычная тихость, её неумение кричать и спорить — всё это сыграло роль неоспоримой улики.

Кошелёк, конечно, нашёлся позже. Его просто забыли на скамейке у спортивной площадки. Сара, узнав об этом, лишь пожала тонкими плечами и бросила с лёгкой, надменной улыбкой: «Ой, ну бывает. Ошиблась». Никаких извинений. Никаких последствий для лгуньи. Для Саманты же последствия оказались глубинными, невидимыми шрамами на душе. Тот день стал для неё жёстким, беспощадным уроком: мир по своей сути несправедлив, и надеяться в нём можно только на себя. Доверие — это роскошь и одновременно слабость, за которую рано или поздно придётся дорого заплатить. С того дня она начала методично, слой за слоем, прятать свою детскую уязвимость под толстой, непробиваемой бронёй холодности и отстранённости.

Вернувшись мыслями в леденящее настоящее, она оказалась перед мучительным выбором: попытаться помочь этой заплаканной, одинокой девочке или ослушаться приказа той, кто только что спасла ей жизнь ценой невероятного риска.

Сделав над собой невероятное усилие, втянув в лёгкие едкий, холодный воздух, она подняла голову. Глаза её, ещё минуту назад полные слёз, теперь высохли и закалились. И она, превозмогая боль в ноге, побежала к синей машине, к маленькой, сгорбленной фигурке.

Рассмотрев девочку вблизи, Саманта почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. На тонких, детских ручках ногти были неестественно длинными, почерневшими. Одежда, когда-то яркое клетчатое платьице, теперь стала застывшим, грязным панцирем из крови, грязи и непонятных пятен. При приближении Саманты девочка медленно подняла голову. Её лицо, усыпанное веснушками, было обезображено тёмными, багровыми пятнами, сквозь которые проступали жёлтые, гнойные точки. Девочка с трудом сфокусировала взгляд.

— Не подходите ко мне, — прошептала она хриплым, чужим голосом, в котором не осталось ничего детского, только усталость и знание. — Не подходите, пожалуйста. Уйдите! Пожалуйста, уйдите!!! — её слова перешли в надрывные, захлёбывающиеся всхлипы.

Саманта попыталась успокоить её, делая медленный, осторожный шаг вперёд.

— Успокойся. Всё будет хорошо, — голос её звучал неестественно громко и ровно, как отчеканенная стальная пластина, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Я не могу бросить тебя здесь. Мы найдём способ… мы найдём лекарство.

— Мне уже ничем не помочь, — просто констатировала девочка, и в её глазах, полных слёз, промелькнула страшная, взрослая ясность.

Саманта простояла рядом с ней минуту, не замечая, как по её собственным щекам снова начинают катиться горячие, солёные капли. Но в следующий миг дыхание девочки стало срываться. Рыдания перешли в нечто иное — в хриплые, булькающие звуки. На влажную землю между ними упали первые капли не слёз, а густой, тёмной крови. Тихий плач сменился пронзительным, ледяным рёвом, нечеловеческим и полным боли. Сквозь кожу на её руках начали проступать и лопаться гнойные волдыри.

Саманта широко открыла глаза, и её сознание наконец полностью зафиксировало странности: девочка не просто плакала, её тело било в такт невидимой, внутренней грозе, конвульсивно дёргаясь. Саманта, движимая инстинктом, шагнула вперёд и положила руку на её холодное, дёргающееся плечо. На секунду всё стихло.

— У тебя всё… хорошо? — выдохнула Саманта, уже зная ответ.

В этот миг девочка подняла голову. Но это была уже не та девочка. Её глаза, ещё секунду назад полные слёз, потускнели, стали плоскими, как у рыбы. Сквозь них проглядывала бездонная тьма, холодная и окаменевшая. Она смотрела на Саманту, и вдруг её губы, потрескавшиеся и синие, растянулись в неестественной гримасе, обнажив ряд мелких, жёлтых зубов. Воздух вокруг них застыл, стал густым и тяжёлым, будто сгущаясь в такт надвигающемуся изнутри неё самой кошмару.

В следующую секунду что-то с нечеловеческой силой отшвырнуло Саманту назад, на мокрый асфальт. Раздался рёв — тот самый, знакомый до боли, рёв Нечестивой. Существо, ещё минуту назад бывшее ребёнком, оскалило свои жёлтые зубы и поползло к ней на четвереньках, движения быстрые, прерывистые, как у паука. Через мгновение оно было уже сверху, и их лица оказались в паре дюймов друг от друга. Из перекошенного рта брызнули едкие капли слюны с резким, химическим запахом. Густая, обжигающая жидкость попала прямо на лицо Саманты. Боль была мгновенной и ослепляющей, будто раскалённый штык вонзили в кожу, усиливая и без того адскую боль во всём теле.

Саманта из последних, отчаянных сил упиралась руками в грудь твари, отталкивая от себя это существо, которое ещё так недавно умоляло о помощи. Силы таяли с каждой секундой. В любую минуту эти острые зубы могли впиться в её горло.

Но этого не происходило. Внутри, сквозь панику и боль, в её сознании зазвучал чёткий, стальной голос незнакомки: «Сохраняй свой темп!»

Одной рукой, дрожащей от напряжения, она продолжала удерживать тварь, а другой нащупала в кармане куртки знакомый холодный предмет — синюю, ржавую отвёртку. Ту самую, что в больничной палате была её последним аргументом. Собрав всю волю в кулак, она с силой отшвырнула существо в сторону и вскочила, преградив ему путь к бегству своим собственным телом. Придавив его к земле коленом, она занесла руку с отвёрткой над бывшей девочкой.

Раздался влажный хруст, противный и окончательный. Тело под ней не затихло — оно начало биться в хаотичных, бессмысленных конвульсиях. Обезумев от ужаса, отчаяния и ярости, Саманта, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой, вцепилась в рукоять отвёртки. Она вытащила импровизированное оружие, закрыв глаза и с ужасом представляя то, что ей пришлось сделать.

После этого её окровавленные, трясущиеся руки бессильно опустились. Она рухнула на колени, в лужу, под ритмичные, затихающие подёргивания того, что она только что уничтожила. И тут с небес, будто в насмешку или в попытке смыть грех, хлынул холодный, пронизывающий дождь. Он стекал по её лицу, смешиваясь с кислотным ожогом, слезами и кровью, смывая с рук следы невыносимого действа, но не в силах смыть его из памяти. Она сидела под струями, не двигаясь, а в ушах стоял тот самый, последний детский шёпот: «Уйдите… пожалуйста, уйдите…»

Сердце выбивало бешеный, хаотичный ритм, отдававшийся болью в висках, а губы, обожжённые кислотой, искривились от немой тоски и слепого, беспомощного гнева. Со слезами, смешивающимися с дождём на глазах, она уставилась на закатное, грязно-багровое небо и выкрикнула в пустоту, словно обвиняя саму вселенную:

— Боже, что же ты творишь с нами?! — с этими словами она в отчаянии ударила себя мокрыми, дрожащими ладонями по вискам, пытаясь выбить из головы этот жуткий хруст, этот взгляд.

— Тише! — позади неё, как удар кнута, раздался резкий, сдавленный голос незнакомки. — Своими криками ты накличешь на нас всех остальных! — зашипела она, уже стоя вплотную, её рука тяжело легла на плечо Саманты, прижимая к молчанию.

Саманта подняла голову и увидела свою спасительницу. Голос её, как обычно, был обезличенно холоден и ровен, но в синих глазах, видных сквозь прорези в бинтах, читалось жёсткое, сдерживаемое напряжение. Саманта медленно, будто каждое движение давалось невероятной ценой, поднялась с мокрой земли, опираясь на свои измученные, покрытые синяками и ссадинами ноги. И вдруг, безо всякого предупреждения, она обвила незнакомку ледяными, мокрыми руками, прижавшись к ней всем телом, дрожащим от рыданий. Та на мгновение застыла, но не оттолкнула. Возможно, где-то под слоями стали и бинтов, она почувствовала это гнетущее отчаяние и поняла — без хоть какого-то человеческого контакта это внутреннее падение может превратиться в душевную рану, которая убьёт быстрее любого монстра.

— Я убила её… убила… — повторяла Саманта, заглушённо, с каждым словом сжимая объятия всё сильнее.

Незнакомка запнулась. Несмотря на всю свою железную выдержку, слова, которые должны были звучать как оправдание, застряли у неё в горле плотным, горьким комком. Она не могла придумать ничего, что смогла бы сказать без насмешки. Когда Саманта наконец ослабила хватку, давая ей возможность вздохнуть, та лишь коротко, почти незаметно кивнула — жест, полный бессилия и странного понимания. Увидев это, незнакомка резко опустила голову, чётко давая понять: разговор окончен.

Саманта поняла её без слов. И уже через несколько минут, в тяжёлом, гнетущем молчании, они продолжили свой путь к убежищу. На удивление, следующие полчаса прошли почти без происшествий. Вой и стоны доносились, но звучали приглушённо. Грозовое небо медленно уступило место вечерним, сизым сумеркам, а затем и густому, непроглядному полумраку. Физическая боль в теле Саманты понемногу притихла, притупилась, уступая место чему-то гораздо более глубокому и страшному — душевным терзаниям, которые заполнили собой каждую клетку. Холодное безразличие сменилось гнетущим, тошнотворным беспокойством и чувством полной, абсолютной опустошённости, будто из неё выскребли всё, что делало её человеком.

Вскоре в густом, как молоко, слое вечернего тумана начали проступать знакомые, как ей показалось, незнакомке очертания. До убежища оставалось совсем немного — пройти узкий проход между старым, обветшалым магазином с выбитыми витринами и рядом покосившихся, ржавых гаражей.

— Почти пришли, — незнакомка сбавила свой обычно стремительный темп, её голос прозвучал приглушённо, даже отстранённо, будто она говорила сама с собой.

Саманта лишь кивнула, не в силах разжать сведённые судорогой челюсти. По её лицу, испачканному грязью, кровью и следами кислотных ожогов, медленно стекали капли.

— Эй! — Незнакомка резко остановилась и повернулась к ней. Её пронзительный взгляд, казалось, видел не лицо, а прямо в душу. — Твои первые убийства всегда самые тяжёлые. Особенно такие… — она коротко, едва заметно, кивнула в сторону, откуда они пришли, не называя этого.

— Она не была «такой», — хрипло, с надрывом выдохнула Саманта. — Она была девочкой. А я… я просто…

— Она была заражена, — холодно, безжалостно отрезала незнакомка, и в её голосе не было места сомнениям. — А ты сделала то, что должно было быть сделано. Ты выжила. В этом мире, — она сделала паузу, подбирая слова, — сантименты — это роскошь. А роскошь здесь убивает быстро. Помни это.

— Почему? — внезапно, с неожиданной силой спросила Саманта, поднимая на неё заплаканные, но уже сухие глаза. — Почему ты вообще меня спасла? Зачем тебе лишний груз, обуза, которая даже ходить нормально не может?

Незнакомка на секунду замерла, её взгляд ушёл куда-то вглубь, сквозь туман и годы. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Потому что одиночество, — тихо, будто признаваясь в слабости, сказала она, — сводит с ума куда быстрее, чем любая их стая. — И, резко развернувшись, ткнула пальцем в узкую, тёмную щель между гаражами. — Вперёд. Последний рывок.

Они протиснулись в проход, и Саманта увидела его. Обычный, ничем не примечательный двухэтажный дом из тёмного кирпича. Но этот дом был окружён не хлипким штакетником, а настоящей, импровизированной крепостью — высоким, сварным забором из стальных листов и арматурных прутьев, на которых клочьями висела ржавая колючая проволока. Это был островок порядка в море хаоса.

Саманта инстинктивно, с облегчением, сделала шаг вперёд, но незнакомка резко, как пружина, выставила руку, преградив ей путь.

— Видишь его? — её голос стал низким, скрипучим шёпотом, полным абсолютной концентрации.

Её взгляд, острый как бритва, был прикован к единственной фигуре, неподвижно стоявшей у самого основания стальной стены, в тени. Нечестивый.

— Урок первый, — незнакомка бесшумно обнажила свой стилет, и сталь блеснула тускло в угасающем свете. — Обезвреживай угрозу. Пока она не обезвредила тебя.

Она, не производя ни звука, крадучись как тень, зашла к нему со спины. Никакой бравады, никакой лишней театральности — только одно резкое, молниеносное и выверенное движение. Лезвие блеснуло дугой и с глухим, хрустящим звуком нашло свою цель. Монстр, не успев даже пошевелиться, рухнул на колени.

— И всегда, всегда добивай, — добавила она уже через секунду, со всей силы вонзив тот же стилет в основание его черепа. Раздался отвратительный, влажный хруст, и тело окончательно обмякло.

Только тогда, вытерев лезвие, незнакомка подошла к забору, отодвинула тяжёлую, самодельную задвижку и с усилием распахнула массивную стальную дверь.

— Добро пожаловать в убежище, — сказала она, пропуская Саманту внутрь, в тёмный проём. И после секундной паузы добавила с плохо скрываемой, горькой усмешкой: — Если, конечно, ты ещё не передумала.

Дверь захлопнулась за её спиной с оглушительным, финальным лязгом. Снаружи остался только тихий, затихающий предсмертный хрип и непроглядная, безразличная и враждебная тьма. А внутри, за этой стальной преградой, царила лишь новая, неизвестная тишина — тишина чужого убежища, полная вопросов без ответов.

Лицо под маской

Вечерние сумерки окончательно уступили место густой, непроглядной тьме, накрывшей заброшенный город. Дома, улицы и развалины вновь наполнила бесчисленная орда. Свистящий ветер с дождём резал металл, словно истерзанную плоть. Лишь одинокое небо светилось ярким кровавым заревом — последняя насмешка над несчастными, прячущимися в руинах. Кроме мёртвой тишины, в оживлённых улицах были слышны лишь бездонные шаги. Шаги тех, чьи кровавые глаза пылали во тьме. Дым, висевший в воздухе, казалось, сливался с самой тьмой, и лишь одинокие стоны Нечестивых пытались противостоять мирозданию. Отдалённые звуки перекрывались криками тех, кто пытался пробиться через металлические заграждения убежища. Это был не просто скрежет металла — это был звук тарана, чёткий и ритмичный, будто гигантский метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни.

Эти привычные симфонические мелодии ада звучали в спящем сознании Саманты Аран. Всю нескончаемую ночь они терзали её сны и измученное тело. Лицо, покрытое воспалённой кожей с расползающимися гнойными точками, пылало. Ей снилось, что она умирает снова и снова, и с каждым разом боль отдавалась в её ноге. Но после каждой смерти она не просыпалась, а проваливалась в ещё более душераздирающие грёзы. Цепочка снов началась с выстрела, который должен был поразить ногу Саманты, но вместо этого проделал дыру в её голове. Закончилась же цепочка неудачной попыткой оттолкнуть девочку, которая разжала её руки и вцепилась гнилыми зубами в шею. Во снах ей отводилась роль отстранённая и в некотором роде возвышенная, но оттого не менее пугающая. Она смотрела на свои многочисленные смерти со стороны, будто убивали не её, а кого-то чужого и ненужного. Её роль в этих кошмарах была призрачной и неосязаемой — она не могла даже коснуться себя, а лишь наблюдала, как оскверняют её плоть, как тело превращается в грязь.

Но всему приходит конец — даже бесконечному циклу фальшивых снов. Когда ранняя заря разорвала облачную пелену ночи, Саманта очнулась. Голова всё так же раскалывалась, а пустой желудок ныл, сжимаясь от голода. Взгляд её зацепился за мерцающий в камине огонёк: последнюю живую стихию в этом мире лжи и обмана. Через несколько секунд взгляд Саманты стал плавно перетекать на незнакомку. На ней всё так же была окровавленная армейская форма, плотно сидевшая на теле, а лицо скрывала толща бинтов, готовых вот-вот сползти. Она стояла рядом с камином, прищурив взгляд на свой узорчатый револьвер. Кровать Саманты издала скрипучий звук при смене её положения — тихий, но в стоящей тишине он прозвучал отчётливо. Женщина в бинтах, услышав краем уха посторонний шум, даже не пошевельнулась. Её глаза, казавшиеся зеркалом души, отражали лишь ровное пламя. Лишь на миг она бросила быстрый, прицельный взгляд в сторону Саманты, давая понять: от этого взора ничего не скрыть. Затем, раскручивая барабан револьвера, она инстинктивно подошла к верстаку и бросила пистолет на деревянный стол. Спустя мгновение женщина, повернув голову в сторону Саманты, лёгким прерывистым голосом начала изрекать приговор:

— Ты заражена, — голос её был спокоен и безразличен, будто она констатировала погоду.

Её слова вязко повисли в воздухе, впитываясь во всё ещё отуманенное сознание Саманты ступенчато. Когда она полностью обработала сказанное, лёгкая усмешка промелькнула на её лице. Она понимала — её выживание всегда зависело не от привилегий, а от удачи обстоятельств, тех обстоятельств, которые больше не могли сложиться удачным образом. Она ощущала сильное пульсирование, исходящее от своего лица. Несмотря на всегдашнее самовнушение о своей безвозвратной погибели, когда она прикоснулась к своему лицу, её сердце облилось кровью. На месте нескольких гнойных ожогов появился один, свисающий пузырь. Гнойный, с пожелтевшими краями, он захватил её лицо, угрожая в скором времени захватить и мозг.

— Я умру? — выдохнула она дрожащим голосом — первое, что пришло ей на ум.

— Не знаю, — холодно отрезала незнакомка. — Но твоё положение, возможно, ещё не безнадёжно. — В её голосе промелькнула какая-то искра надежды.

— О чём ты…

— Помолчи, — обдумывая мысль, оборвала Саманту женщина. — Возможно, тебя ещё можно спасти, — изрекла она, попятившись в сторону пылающего камина.

— Что ты собираешься делать?! — испугалась Саманта, делая попытку встать с постели.

— Сиди! Времени на разговоры нет. Всё идёт на считанные секунды.

Саманта безвольно опустилась на кровать, парализованная страхом. В её голове начали мелькать мысли о невменяемости своей спасительницы. Она сжала свои руки в смятении до тех пор, пока костяшки её пальцев не побелели, растрескивая застывшую кровь. Взгляд прибинтованной женщины, отражающийся от огня, начал метаться по двум направлениям. Первым направлением являлся протёртый до блеска стилет, а вторым, не менее значимым, стала металлическая кочерга. Два инструмента, которые в руках невменяемой женщины могли превратиться в нечто спасительное, но убивающее оставшуюся человечность. Поколебавшись около минуты, жестокий выбор был сделан, и она, бросив быстрый взгляд на пламя, выхватила блестящую кочергу и начала раскаливать её в огне до тех пор, пока исходящий пар не начал терзать её обугленную руку, закрытую поношенной термической перчаткой. Через несколько минут раскаливания она отодвинулась от огня и, попутно выхватив первую попавшуюся на верстаке тряпку, строевым шагом подошла к Саманте.

Саманта, ощутив весь жар металла ещё при приближении женщины, сильно испугалась. Язык и тело онемели. Она готова была снова потерять сознание, лишь бы не ощутить это «лечение».

— Зажми это в зубах, — приказала она, силой засовывая тряпку ей в рот. — Не хочу, чтобы твои крики нас погубили.

Парализованная ужасом, Саманта покорно легла. В следующее мгновение раскалённый докрасна металл коснулся её кожи. Раздалось отвратительное шипение. Кочерга, прижигая плоть, выпускала клубы едкого дыма. Тело Саманты забилось в судорогах, и незнакомка едва удерживала её. Боль была адской. Она пыталась кричать, но вместо звуков из горла вырывался лишь хрип, рождённый в самых глубинах её существа. Ноги дёргались в бешеном ритме, отбивая такт немой агонии. Вскоре запечённая ткань почернела, смешиваясь со слизью и кровью. Едкие капли падали на постель, процарапывая на её лице гримасу вечной боли. Спустя полминуты этого ада на лице не осталось ничего, кроме обугленной раны — уродующей, но не лишающей шанса на исцеление. Саманту била нервная дрожь, веки покраснели, а глаза затуманились. Сознание уплывало, и она провалилась в беспамятство, ставшее единственным спасением.

А незнакомка в это время без тени сентиментальности отбросила дымящуюся кочергу и тяжело опустилась на стул, сжимая в руке револьвер.

— Какая ерунда, — прошипела она себе под нос. — Всего лишь ожог. Ничто по сравнению с тем, что ждало бы её снаружи.

После этого в убежище нависла тишина. Это была не мёртвая тишина, как снаружи, а напряжённая, как натянутая струна. Воздух пах пылью, старым деревом и едкой химической чистотой, въевшейся в каждую поверхность. Это была не тишина покоя, а очередная затаившаяся угроза. Огромная деревянная дверь была не просто заперта, а тщательно забаррикадирована изнутри — последний рубеж обороны на случай падения металлического забора. Окна в убежище оказались не просто заколочены, а наглухо зашиты листами жести, не пропускавшими ни единого намёка на внешний мир. Два спальных места стояли слишком далеко друг от друга, почти в разных углах, так что нельзя было услышать даже дыхания. На деревянные дощечки были натянуты потемневшие простыни, служившие подобием матрасов. Но одна кровать выглядела лучше другой: на ней лежали целых три простыни и свёрнутое полотенце, напоминающее подушку. Рядом с этой кроватью стояла маленькая сумка, в которой находились пустая фляга, охотничий нож и крошечное зеркальце — настолько чистое, словно в него никто никогда не смотрел. Рядом с кроватью незнакомки стоял массивный верстак. Его поверхность была завалена не инструментами, а чертежами — схематичными, с резкими линиями и пометками на полях. Полки над ним, вопреки ожиданию, не несли хлама. Они были аккуратно, почти педантично заставлены консервами — в основном рыбными, — а также другими припасами. Каждая банка и упаковка стояла строго по срокам годности, образуя молчаливый, идеальный запас отчаяния. У стены примостилось самодельное устройство: система пластиковых бутылок, трубок и слоёв песка, медленно, капля за каплей, фильтрующая воду в заржавевшее железное ведро. Этот звук — размеренное тик-тик-тик — и стал первым, что услышала Саманта, когда сознание вернулось к ней.