Костяной плектр для Терпсихоры

– Кто такая Терпсихора? – спрашиваю я у мамы дома.

– Древнегреческая муза. Покровительница танца и, по-моему, хорового пения. А что такое?

– Откуда ты про неё всё это знаешь?

– Не помню. – Мама пожимает плечами. – Читала где-то. Очень давно.

– А я могу почитать?

– Почитать?

– Ну да, о Терпсихоре.

– Зачем тебе?

– Надо, – уклончиво отвечаю я.

– Я поняла. Поищу что-нибудь в библиотеке на досуге.

Через пару дней, вернувшись с прогулки, я заметила на своём столе большую тонкую книгу. «И. Дешкова. Загадки Терпсихоры», – тихо, одними губами, прочитала я название. На передней обложке изображена женщина. Рядом с ней – кавалер в парике и белых перчатках. Позади – силуэты двух балерин в белых пачках. «Наверное, это и есть Терпсихора, – размышляла я, разглядывая книгу, – но вот кто этот мужчина? Непонятно. А две балерины в пачках – это, видимо, мы с Верой». В книге практически ничего не говорилось о музе танца, о той, кто покровительствует танцующим людям, а значит, и мне. И ни слова о её тайне. Я разочарована. Мне подсунули книгу-обманку. «Надо поискать другие, более древние, – думаю я. – Может быть, от них будет больше толку? На Шаболовку больше не вернуться, а я только привыкла проводить так мало времени дома. Что ж… Значит, дорога одна – в царство этой загадочной Терпсихоры. Может, мы ещё и подружимся, почему нет?»

– Шаг влево. Ещё. Ноги по шестой. Замерла. Икры саблевидные, но не критично. Втяни колени. Ещё сильнее. Хорошо. Налево повернулась. Так. Теперь так же направо, – командовал женский голос откуда-то из темноты, постоянно прерываемый щелчками затвора фотоаппарата. – Лордоз. К нам лицом.

Я стояла в трусах на холодном бетонном полу в ярком, ледяном свете двух мощных ламп на фоне белой стены, которая была разлинеена чёрным маркером по всей её гладкой поверхности на большие ровные квадраты.

«Лордоз, – думала я, стараясь не трястись от холода. – Мне десять, у меня прыщи и волосы на руках. Зачем мне ещё и лордоз? Для компании?» Под учебным театром Московского хореографического училища располагалась система запутанных тёмных коридоров, в глубине которых, скрытая от посторонних глаз, спряталась небольшая комнатушка, куда нас, девочек и мальчиков, раздетых до трусов, по одному загоняли на эту странную фотосессию. Позади было медицинское обследование, которое не произвело на меня особого впечатления: послушали холодным стетоскопом, заглянули в рот и уши, измерили рост и вес, долго изучали медицинскую карточку, принесённую мамой из районной поликлиники.

А на следующий день состоялся просмотр перед комиссией, после которого мне захотелось встать под ледяной душ и долго-долго тереть себя белой, клокастой от старости мочалкой. В одном из шестнадцати танцевальных залов, расположенных на втором этаже серого, похожего на цитадель здания, спиной к зеркалу за тремя сдвинутыми столами, покрытыми зелёным сукном, сидели педагоги по классическому танцу во главе с самой директрисой.

Когда подошла моя очередь, меня, взяв за руку, проводил на середину зала мрачный и худой мужчина неопределённых лет, в старом пиджаке неопределённого цвета и вельветовых, протёртых на коленях штанах. Много позже я стала замечать эту закономерность: все бывшие артисты балета почему-то имели неопределённый возраст. Взяв меня одной холодной и при этом липкой от пота рукой за плечо, а второй – за ногу, он поднял её к моей голове, суровые преподаватели с безразличными лицами склонились над белыми листами, что-то в них тщательно записывая. Мрачный хватал меня своими лягушачьими лапами, задирал мои ноги, сгибал пополам, заставлял меня прыгать, садиться на шпагат, тянуть подъём и скручиваться в кольцо, а люди за зелёной скатертью всё что-то писали и писали, скрипя под собой рассохшимися от старости стульями. Старые люди на старых стульях.

Я как могла старалась не показывать своего физического отвращения ко всем этим прилюдным манипуляциям с моим телом и, чтобы хоть как-то внутренне отстраниться от происходящего, стала рассматривать лицо директрисы, сидящей по центру, прямо передо мной. Неопределённого возраста, как и у остальных, но не такое серое и безучастное. И какая-то глубинная не то что тоска, а, скорее, фаталистическая печаль в глазах, будто она на секунду, только бросив на меня взгляд, увидела всю мою жизнь, всю до конца, до самого её финала, творческого и жизненного. И, судя по их печальному, скучающему блеску, ничего хорошего ждать мне не следовало.

– Лиза, – внезапно вырвал меня из задумчивости её голос, – ты приготовила нам танец?

Почему-то не найдя в себе сил ответить, я только утвердительно кивнула.

– Тогда покажи его нам.

Ещё раз зачем-то кивнув, я побежала в угол зала. Тощий с жабьими руками сел на стул и, повернув голову к полураскрытому окну, широко зевнул.

В голове заиграла фонограмма русской плясовой с моим сольным куском, той самой, что мне довелось десятки раз исполнять у себя в коллективе, и я, упёршись кулачками в бока, понеслась под слышимый только мне музыкальный аккомпанемент по диагонали зала. Этот танец был абсолютно непохож на тот, что я впервые исполняла перед Алексеем Виссарионовичем давней снежной зимой в спортивном зале школы. И дело тут не в том, что тогда на мне были домашние жёлтые трусы, а сейчас – чёрные, купленные мамой специально для просмотра в хореографическом училище. Сейчас это была пляска маленькой танцовщицы – угловатой и не в меру суетливой от внутреннего морального напряжения, но танцовщицы, а не девочки, изо всех сил старающейся привлечь внимание хоть кого-нибудь на этом свете своими нелепыми подёргиваниями.

В какой-то момент, мельком взглянув на себя в зеркало, я даже заметила что-то наподобие натужной улыбки на своём лице. Я старалась, правда. Старалась так, чтобы загадочная Терпсихора по достоинству оценила если не мои способности, то хотя бы моё желание пойти к ней в услужение и приняла этот дар, это подношение и хоть одним глазком взглянула на меня, пусть даже в образе скучающей директрисы этого серого замка хореографии. Закончив, я остановилась подле приёмной комиссии и зачем-то ещё раз кивнула ей. Директриса, посмотрев на меня с нескрываемым интересом, поманила к себе пальцем. Сделав три шага вперёд, я уткнулась голым, выпирающим пупком в их стол.

– Я задам тебе только один вопрос, хорошо? – легко склонив голову набок, тихо сказала она. – А ты подумай крепко и ответь, но только честно, хорошо?

– Хорошо, – чуть переведя дыхание, выговорила я. – Честно так честно. Задавайте свой вопрос!

– Зачем ты сюда пришла?

– Так получилось, что, кроме как к вам, мне больше некуда идти.

Директриса на секунду задумалась.

– Больше некуда идти, – повторила она мои слова. – Совсем-совсем некуда?

– Совсем-совсем, – подтвердила я.

В голове моей всплыла мордаха моего плюшевого тигра, а его имя – нет. «Это всё потому, что имя ты мне так и не дала, дура», – почему-то сказал он мне голосом Шитиковой и пошевелил нейлоновыми усами.

– Ну, раз так, то, сдаётся мне, ты пришла куда надо.

– Значит, я принята? – спросила я.

– Списки тех, кто прошёл отбор, мы вывесим в центральном холле училища послезавтра. А теперь ступай.

Я вышла в коридор, где меня ждала бабушка и толпились остальные дети в ожидании своей очереди.

– Ну как всё прошло? – спросила она и погладила меня своей шершавой рукой по голове.

– Нормально, кажется. Послезавтра списки поступивших вывесят на первом этаже. Пойдём в парк, а?

– Ты у меня не голодная? Третий час уже.

– Не голодная ни капельки, – соврала я и потянула её за руку. Гораздо больше мне не хотелось возвращаться сегодня домой. – Пошли уже, ба.

Я стояла у парапета Москвы-реки на Фрунзенской набережной и глядела, как в зеркало, в мутную, с бензиновыми разводами воду. Дома я тоже так часто делала. Подолгу смотрелась в зеркало в ванной комнате. И не для того, чтобы в очередной раз удостовериться, насколько я уродлива, или обнаружить на лице очередной прыщик. Просто представляла себе, как буду выглядеть через пять лет. А через десять? А через двадцать? И когда получалось представить себе в воображении новое лицо, задумывалась: а почему оно стало именно таким? Что в моей будущей жизни происходит такого, отчего у меня уставший вид и морщинки под глазами? Откуда они появились? Это от смеха или от слёз? А слёзы от чего – от радости или от горя? Зачем мне были так важны эти странные упражнения в попытке понять, какой я стану спустя годы? Может быть, потому, что я недовольна тем, как выгляжу и кем являюсь сейчас? Скажу больше: это была не я, точнее, та я, которой мне быть не нравилось совершенно. Ни снаружи, ни внутри. И что-то с этим всем, безусловно, надо было делать. Вот только что?

Кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я увидела Веру Шитикову. Она шла с мамой в моём направлении. На секунду замешкавшись от удивления, я побежала ей навстречу. Вера, выпустив мамину руку и что-то сказав ей, рванула ко мне. Добежав друг до друга, мы так крепко обнялись, будто не виделись целую вечность.

– Ты почему на занятия не ходишь? Куда пропала? – закричала она радостно мне в самое ухо.

– Ты-то что здесь делаешь? – спросила я, с трудом разомкнув её цепкие объятия.

– Да мы тут неподалёку живём. А ты что, тут одна гуляешь? – удивилась она.

– С бабушкой.

– А где она? – завертела Вера по сторонам головой.

– На лавочке во дворе. Послушай, – я взяла её за руку, – ты умеешь хранить секреты?

– Смотря что за секрет! – лукаво прищурилась она.

– Пойдём! – Я потащила её в ближайшие кусты сирени.

Спрятавшись в их густых ветках, я села на корточки. Вера последовала моему примеру.

– Ну не тяни, выкладывай. Баландин признался тебе в любви? – зашептала она.

– Саша? Ты что, нет, конечно! Мы не общались с того момента, как я перестала ходить в ансамбль.

– А что тогда?

– Я поступила в хореографическое училище. Кажется.

– Ух ты! В МАХУ, что ли? Ну ты даёшь!

– В МАХУ? – не поняла я.

– Московское академическое хореографическое училище. А МАХУ – это сокращённо. Там же табличка при входе висит. Ну ты вообще – поступила, а куда, не знаешь! – Она легонько постучала меня кулачком по лбу.

– Ну как поступила… Ещё не совсем, если честно. Списки прошедших отбор повесят только послезавтра.

– Ни фига себе! Вот это действительно новость! А почему это секрет?

– Не хочу, чтобы кто-то из наших узнал.

– Что узнал? Что ты теперь на балерину учишься?

– Что поступала и не взяли.

– А, понимаю. Но мне кажется, что тебя взяли. По-любому. Ты же из нас самая способная.

– Ты правда так считаешь? Не врёшь?

– Тебе – нет. Самая трудолюбивая – так это точно. И потом, тебе совершенно незачем переживать – если что, я могила.

– Спасибо тебе, Вера. – Я поднялась во весь рост и упёрлась макушкой в зелёные ветки.

– Подожди, – сказала она и, чуть приподнявшись, стянула из-под юбки трусы.

Тонкая золотистая струйка ударилась о землю между её коричневых сандалий, попадая на них мельчайшими брызгами. Я подняла глаза, и мы встретились взглядами.

– Не могла больше терпеть, – объяснила она, встав и натянув трусы. – Пойдём, я познакомлю тебя со своей мамой.

– Зачем? – удивилась я.

– Ну как, мы же подруги, – не поняла она.

– Как же мы будем теперь дружить, если я больше не в ансамбле?

– Тем даже лучше. – Она взяла меня за руку и потянула сквозь ветки наружу. – Никакой конкуренции, только дружба, тем более что я теперь всем смогу рассказывать, что у меня лучшая подруга – балерина из Большого театра.

– Ты сейчас серьёзно? – остановилась я в недоумении, когда мы обе вылезли наружу.

Мне было совершенно непонятно, что делать дальше: по-настоящему обидеться или показательно пустить слезу разочарования. Почему непонятно? Мне было в общем-то тогда всё равно, почему со мной дружат. Дружат – уже хоть что-то. Но я загривком чуяла, что в данной ситуации должна отреагировать как-то радикально негативно на такое высказывание. Тут Шитикова подошла ко мне вплотную и лизнула меня в щёку второй раз в жизни.

– Дура. Я тебя просто люблю. Как подругу. Можешь стать вместо балерины кем угодно. Хочешь, даже дворничихой – мне всё равно. Только не переставай быть собой, хорошо? – скороговоркой произнесла Вера.

– Что плохого в профессии дворника?

– Ничего, наверное. Но и хорошего, я думаю, мало. Просто это не твоё.

– А что моё?

– Восхищать людей. Вот я тобой уже восхищаюсь! Я бы никогда не осмелилась туда пойти. А ты пошла и…

И, не договорив, она побежала к маме, всё это время деликатно ожидавшей нас неподалёку.

Вера что-то увлечённо рассказывала ей, карикатурно жестикулируя, и тянула за руку в мою сторону, а я стояла и почему-то думала о её обоссанных сандалиях и о том, что бабушка, которую я оставила читать газету на скамейке во дворе ближайшего дома, наверное, уже ищет меня.

– Здравствуй, Лиза, я Наталья Ивановна, – подойдя, представилась мама Веры и протянула мне руку. Они с дочерью были очень похожи: зелёные глаза, рыжие волосы и копна веснушек россыпью на носу и щеках.

– Очень приятно, – ответила я, протянув свою в ответ. Её рукопожатие было лёгким, но властным, а рука на ощупь – нежной и тёплой.

– Мы погуляем с Лизой, ты же не против? – спросила Вера у матери.

– Мне только нужно предупредить бабушку, – выпалила я, не дождавшись её согласия.

– Тогда летим к ней, предупредим – и дело в шляпе!

– Через полтора часа жду тебя у школы, – выкрикнула Наталья Ивановна вслед нам, убегающим в ближайший двор.

– Ба, – переводя дыхание, затараторила я, когда мы подбежали к скамейке, где бабушка коротала время в компании «Московских новостей», – отпустишь с Верой погулять? Недолго – всего полтора часика, а? Веру мама отпустила! А потом домой пойдём, и я всё-всё съем и ни капельки не оставлю. Ну пожалуйста, ба!

– Ну хорошо, – нехотя согласилась она. – Где вас искать-то в случае чего?

– Мы сходим с Верой к училищу, а потом вернёмся сюда, на набережную.

– Через дорогу переходить будете – смотрите по сторонам, – сдалась она.

– Я помню!

И мы, довольные свободой, поскакали через дворы к яблоневой аллее, за которой спряталась серая коробка храма искусства.

– Да видела я твоё училище тысячу раз. – Мы шли за руки, шаркая сандалиями по раскалённому московскому асфальту. – Каждый день вижу. Моя школа – напротив, через дорогу, а дом – около моста через реку.

– Тогда получается, что мы с тобой практически соседи! Я живу на площади Гагарина.

– Ты знаешь, что каждую ночь, ровно в двенадцать часов, он поднимает руки к небу?

– Кто, Гагарин?

– Гагарин разбился на самолёте, памятник поднимает!

– Врёшь, сколько живу – никогда не видела.

Мы вышли на аллею. Яблони уже давно отцвели и грустно торчали из земли лысыми короткими стволами.

– Большакова, у тебя память короткая? Я же сказала, что тебе я не вру.

– Получается, сама видела?

– Сама – нет, но точно знаю, уж поверь. Мы с тобой обязательно как-нибудь пойдём и посмотрим.

– Меня так поздно не отпустят гулять, – грустно вздохнула я.

– Со мной отпустят, – многозначительно произнесла Вера. – Смотри, какие большие окна!

Мы остановились перед высоким металлическим забором, отделяющим территорию училища от внешнего мира. Посередине огромным серым айсбергом приплюснутой кубической формы возвышалось само здание. Массивное, с крупной пристройкой, соединяющейся с основным корпусом коридором, прозрачным из-за стёкол в полный рост.

– Как там внутри? Красиво? – спросила Вера, разглядывая строение.

– Красиво? Нет, – задумалась я. – Там другое, не про красоту.

– Хореографическое училище – и не про красоту? Ты балет по телевизору видела вообще? Это же очень красиво!

– Красиво, – согласилась я. – Наверное, балерины забирают всю красоту отсюда с собой.

– Куда с собой?

– Не знаю, в театр, наверное.

– Ты была в нём?

– В театре? В Большом?

– Ну да.

– В Большом – ещё нет, но обязательно буду. Вот поверь.

– Я-то как раз тебе верю. Обязательно будешь.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Просто знаю, и всё.

Вера отпустила мою руку, взяла за плечи и повернула к себе лицом:

– Мы с тобой будем дружить. Всю жизнь. Что бы ни случилось. Ты станешь великой и самой известной балериной, а я – богатой, потому что выйду замуж за американца, ну или за француза, я ещё не решила. Я буду лучшей и единственной твоей подругой, а ты – моей. Буду приходить на твои спектакли в первый ряд и говорить: «Смотри, Майкл, или Пьер, или как его там будет звать, это Большакова, моя лучшая подруга». И буду сидеть, смотреть и гордиться во все глаза.

– Почему? – спросила я.

– Почему что? – не поняла Вера.

– Мы будем с тобой лучшими подругами всю жизнь?

– Потому что противоположности притягиваются, как магнитики. Плюс и минус. Ты – вся такая звезда с великой судьбой и таинственной жизнью, где-то за завесой кулис, а я – на крутой машине. В тебя влюбляются и страдают, потому что тебе не до этого – ты в искусстве, а у меня трое детей, муж иностранец, ну, ты уже в курсе, и любовник – главный отвергнутый тобой поклонник.

– Ого! Мой, значит? Как это понимать? – Я заливаюсь смехом и ударяюсь лбом о Верин нос.

– Ну а как? – Она чешет ушибленное место и начинает смеяться вместе со мной. – Кому ещё, как не лучшей подруге, утешить этого бедолагу, а то ещё с крыши сбросится от неразделённой любви, и будет в твоей жизни два пятна: одно, красное, – на асфальте, а другое, чёрное, – на твоей репутации. А так нельзя – ты же будущий белый лебедь!

– А вдруг я не белый, а чёрный? – Я резко становлюсь серьёзной и пристально смотрю на подружку.

– Ты – чёрный? – Она перестаёт смеяться. – Не-а, для чёрного ты не годишься.

– Это ещё почему? – Я отступаю на шаг и картинно ставлю руки в боки.

– Только в пляс не пустись. – Вера подмигивает и вытанцовывает несколько па из нашего номера. – Народные танцы – в прошлом, впереди – пуанты и Большой театр!

– Ты не ответила! – Я повторяю за ней движения, и мы опять начинаем смеяться как сумасшедшие, хватаемся за руки, скачем как угорелые и в конце концов в обнимку, под удивлённые взгляды редких прохожих, гогоча, падаем в куст сирени.

Глава вторая

Demi, grand plié

– Большакова, я задала тебе вопрос! – Острые как бритва ногти Нинели Михайловны впиваются в мою лопатку. – Кто и где тебя так учил делать plié?

Я стою на боковом станке, лицом к окну. Руки на палке на ширине плеч, все пять пальцев каждой сверху ненавистной деревяшки. Как быстро я научилась её ненавидеть! Ноги по первой выворотной позиции, без завала. Вроде бы. Плечи опущены, пятки будто пригвождены к полу, подбородок «на полочке», ягодицы, или, как говорит мой новый педагог, «хвост», втянуты и, по-моему, прилипли к костям таза. Я стараюсь исполнить это чёртово полуприседание как можно выворотнее, колени идут по линии стопы. Кажется, что идут, или мне только хочется, чтобы они шли в этом направлении?

– Большакова, ты оглохла от натуги? – кричит она прямо мне в ухо, и её острые ногти ещё глубже впиваются мне в кожу.

У неё криво накрашенные губы и ровные, жёлтые от постоянного курения зубы, от которых за километр смердит табаком и гнилью. Небольшого роста, с вечно залаченными волосами, собранными по старой балетной привычке в тугой маленький пучок, она напоминает мне ворону, иногда высушенную на солнце воблу, а в те дни, когда уж слишком сильно орёт на меня, эти два образа смешиваются, и Нинель Михайловна предстаёт предо мной в виде чёрной рыбы с крыльями и клювом. И сегодня как раз один из таких дней.

– Отвечай, дура! – каркает рыба и отвешивает мне звонкий подзатыльник.

– Вы же знаете кто, – цежу я сквозь зубы. – Зачем спрашиваете?

– Нахалка! – Она бьёт меня ладонью по колену. – Хочешь сказать, Алексей Виссарионович учил тебя делать так невывортно? И пятки отрывать от пола он тебя тоже учил?

«Чёрт, – проносится у меня в голове, – пятки, будь они неладны. Оторвала. И вправду. Чёрт!»

– Сегодня же позвоню ему и расскажу, каких бездарных учениц он мне подсовывает! Сядь, сядь, я сказала, дрянь тупая. Не дёргай, плавно, вот так. Ещё раз!

Я заливаюсь пунцовой краской стыда – то ли перед своим первым педагогом, то ли оттого, что остальные девочки в зале всё это слышат. Пошёл уже восьмой день наших мучений, и нам не привыкать. Нас двадцать. Десять девочек и десять мальчиков. Обычные уроки вроде математики или русского языка идут вперемешку с танцевальными дисциплинами. Классический танец. С него начинается наш день. Шесть раз в неделю по полтора часа. Заканчивается учебный день в семь вечера. Пока в семь. Потом, через год, начнутся репетиции танцевальных номеров для выступлений, и учебный день растянется до девяти, а домашнее задание, как в обычной школе, никто не отменял. Ещё и уроки игры на фортепьяно. Не часто, два раза в неделю, но от них почему-то тошнит больше всего. Тошнит и во время сорокапятиминутного перерыва на обед, и есть паровую котлету с вонючим пюре или же тёртую морковку с сахаром совершенно невозможно. Наверное, это от физических нагрузок. Но, сидя в большой, яркой от изобилия окон столовой, что находится на первом этаже, мы, распределившись по четверо за столами, с усердной покорностью и обречённой необходимостью впихиваем в себя эту не самую вкусную, но, по всей видимости, очень полезную для нас, будущих артистов балета, еду. Иначе, если не будешь нормально есть, точно протянешь ноги через неделю-другую.

Помимо столовой на первом этаже расположились медчасть, кабинеты директрисы и её многочисленных замов, на втором – шестнадцать балетных залов и раздевалки для мальчиков и девочек, разнесённые по разные стороны здания. К слову, все хореографические дисциплины у нас с мальчишками пока проходят раздельно. Встречаемся мы с ними только на коротких, по пять минут, переменах и на общеобразовательных дисциплинах, кабинеты которых расположились на третьем этаже. Там же находятся интернат для иногородних, классы по фортепьяно, учебная часть и маленькая, но довольно уютная библиотека. Ещё есть учебный театр, где проходят концерты производственной практики и репетиции больших выступлений. Но пока нас туда не пускают, да и незачем, наверное.

Хотя тут я лукавлю, мы были там два раза: первый раз, когда фотографировались для личного дела в сыром и страшном подвале, а второй – первого сентября. Торжественная, по мнению руководства училища, линейка проходила прямо на сцене, где нас, перепуганных и нарядных, с разностоимостными, сообразно семейному достатку, букетами цветов построили шеренгами в несколько рядов с одной стороны, а выпускной курс – с другой. Директриса толкнула пламенную речь перед родителями, родственниками и друзьями учащихся, переполнявшими зал. Выпускники вручили нам по паре новеньких, пахнущих клеем и западнёй пуантов, мальчикам – мягкие балетные туфли асфальтового цвета. Этакий символический жест, правда, что он символизировал, догадаться было непросто. Какой символизм может быть в паре новых туфель? Вот если бы мне подарили старые, ношеные, с ДНК в виде капель крови и пота их владелицы, то, не ровён час, я стала бы обладательницей редкого артефакта, принадлежащего, возможно, будущей звезде хореографии, хотя с моим везением эти шансы стремились к нулю.

Повертев пуанты в руках, я попыталась в темноте зала отыскать родителей, но наткнулась на Него. Он сидел в первом ряду партера, практически по центру. Мы встретились глазами, я, почему-то глупо улыбнувшись, замахала Ему рукой с зажатыми в ней пуантами, а Он, махнув мне в ответ, достал откуда-то из-под полы своего пиджака фотоаппарат и, наведя объектив на толпу детей со мной по центру, сверкнув вспышкой, сделал снимок. Потом этот снимок, всплывший из небытия повседневности, отыщется в одной из старых пыльных коробок, будет помещён в рамку и провисит на зелёной стене Его квартиры много-много лет. С чего я так решила? Ума не приложу, но что будет именно так, почему-то знала наверняка.

Танцевать, по мнению здешних педагогов, мы ещё не умеем, так, делаем первые робкие шаги, хотя несколько девчонок из моего первого «Б», как и я до поступления сюда, уже ходили в разные танцевальные кружки и коллективы. Говорят, что архитектор получил за проект этого здания Ленинскую премию. Ну, премию того самого кучерявого карапуза, что украшает мой октябрятский значок. Я считаю, вполне заслуженно, ведь придумать и спроектировать пристанище богини танца таким образом, чтобы в нём не было и намёка на что-то возвышенное и эфемерное, – это, на мой взгляд, вполне себе в традициях советского мышления в градостроительном плане и точно заслуживает внимания. Хотя бы и в виде тридцати сребреников. Всё подчинено процессу, достижению результата, но все мы прекрасно помним, что жизнь при коммунизме нам обещали уже к восьмидесятому году, а вместо этого провели Олимпиаду. Красиво и с помпой закрыли хоть и провальный, но довольно милый проект по осчастливливанию людей на отдельно взятой шестой части суши. Олимпийский мишка улетел, а с ним – и мечты каждого советского человека о прекрасной жизни, где с каждого – по способностям и каждому – по потребностям. Способностей у современных людей всё меньше, а на потребности у населения нет денег, что делает их роскошным максимумом, хотя они как были базовым минимумом, так и остаются по сей день.