Костяной плектр для Терпсихоры

В восемьдесят девятом попасть в Большой театр было так же сложно, как и сейчас, поэтому с «Жизелью» в постановке Матса Эка со всей его сумасшедшей и удивительной современной хореографией мы познакомились гораздо раньше, чем с классической версией того же Петипа. Тогда-то я впервые открыла для себя современный танец. Могу лишь догадываться, какое впечатление он произвёл на других девчонок. Культ хореографического целомудрия, потихоньку растворяющийся вместе с Советским Союзом, но всё ещё существующий в нашем сознании, всегда имел понятную природную изнанку: чем сильнее запрет, тем больше страстная тяга к запретному. Не знаю, что тогда остановило меня от желания прильнуть к выпуклому экрану телевизора в попытке во всех деталях рассмотреть эти диковинные движения. Образ незнакомых мне доселе танцевальных комбинаций отпечатался на сетчатке моих глаз, как переводная картинка, как тавро, и как бы старательно я ни моргала, весь остаток дня на переднем плане в свете софитов я видела только их. Смешно сказать, но тогда я, ошарашенная и взволнованная, совершенно не понимала, как мне теперь дальше с этим жить. Словно до этого мы изъяснялись посредством наших тел на уродливом тарабарском, а тут нас познакомили с истинным и прекрасным, а главное, свободным языком тела.

Последним уроком в этот день была гимнастика, и мы, как обычно, неспешно переодевались в раздевалке; девчонки – с усталостью во взгляде, а я – с думами об увиденном, сидела неподвижно, уставившись в одну точку, будто стукнутая пыльным мешком.

– Ты чего, Большакова, паузу словила? – подсела рядом со мной Настя.

– Нет, ну ты видела? – отрешённо мычу я.

– Что видела?

– Как они двигались!

– На плёнке-то? Ещё бы. Как по мне – это всё странно. Не по-нашенски.

– Точно, не по-нашенски. Но ведь круто, скажи?

– Круто? Не знаю. Тридцать два фуэте – вот это круто.

– Я же не спорю, – соглашаюсь я, – просто это так необычно и красиво!

– Ну, может быть, хотя, как по мне, классический танец красивее. И потом, это всё у них там, за границей. У нас тут это не преподают, – со сознанием дела объясняет Настя.

– Вот жалко, знаешь! – с тоской восклицаю я. – Я бы попробовала!

– Ты для начала попробуй два пируэта чисто скрутить! Давай уже переодевайся, а то расселась, как баба на самоваре. Сейчас дежурная по этажу придёт и ускорит нас так, что мало не покажется! Окончим, дай-то бог, училище, вот тогда и напробуемся. Всего и сразу.

В декабре город замело снегом, ударили трескучие морозы и Москву-реку сковала тонкая, но упрямая корочка льда. Я же свои корочки на мозолях сдирала, не дожидаясь, пока те отвалятся сами, свидетельствуя о заживлении ранок. За две недели до экзамена по классике Нинель Михайловна устроила нам мозговой штурм, который, по её задумке, должен был собрать нашу волю в кулак, жопы – в орех, а мысли – в кучу. Отпустив концертмейстера Ниночку, она, усадив нас полукругом, принялась вышагивать перед нами взад-вперёд, сложив руки сзади в волевой замок.

– Девочки, закройте рот и откройте уши, чтобы мозг – или что там у вас вместо него, я так и не поняла за это полугодие что, но похоже, что пустота, – начал хоть что-то воспринимать наконец. Смотреть на меня, отсюда будет проистекать звук, который, я надеюсь, до вас дойдёт без искажений, и пусть то, что сейчас будет произнесено мной, вы не просто услышите, но поймёте.

Она на секунду зыркнула на нас и, судя по нашим округлённым, навыкате глазам, поняла: понятно нам не будет. Но продолжила:

– Не все из вас, к моему счастью, останутся в стенах нашего училища на следующий год. Несколько человек получат двойки, а двойка у нас означает что, Горадзе?

– Отчисление, – исчезающим от такой перспективы голосом еле прошептала девочка-грузинка с огромными чёрными глазами и пушком над верхней губой.

– Я тебя не слышу, Тамара, – издевательским голосом доводила до обморока девочку Ворона.

Собрав последние моральные и физические силы, Тома набрала воздуха в лёгкие и повторила, насколько смогла, громче:

– Отчисление!

Получилось не сильно громче, а даже как-то безысходно-подвывающе.

– Правильно, – согласилась Нинель Михайловна. – Отчисление. Потому что я больше не в состоянии и, по правде говоря, совершенно не должна тянуть из вас жилы, а это в первую очередь касается тех, кто стоит у нас на левой палке. Четыре месяца я билась над вами, ползала на коленях у ваших ног, протерев две, нет – три пары прекрасных немецких брюк. А что такое достать по блату что-то из ГДР, спросите у своих матерей, они вам расскажут, на какие жертвы я пошла ради того, чтобы убрать ваш долбаный завал и привести ваш низ ног хоть в какой-то подобающий вид. Про руки я вообще молчу. Это отдельная песня, хотя в нашем с вами случае какая это песня, это стон отчаяния. И если вы через две недели не вспомните про локти, что так мило любят у нас свисать во второй позиции, словно сопли с ваших носов, когда я вас ругаю, и заметьте – совершенно заслуженно, то этого позора нам не пережить. Это я вам гарантирую. Нет, не так – с вас-то как раз что с гуся вода, а мне, пожалуй, придётся повеситься со стыда на бельевой верёвке. Айседору Дункан задушил прекрасный французский шарф, намотавшись на колесо машины. Вы задушите меня своими кривыми граблями, или что там до сих пор торчит у вас вместо рук. Это всё, на что я могу рассчитывать от таких неблагодарных учениц, я это знаю. Я знаю даже больше: такого отвратительного, бездарного набора, как в этом году, не помню ни я, ни эти святые стены. А мои слова для вас сейчас как об стенку горох, я права, Павленко? Что ты киваешь, ты мотай на ус! Нет усов – мотай на усы Горадзе, у неё вон как хорошо растут – вдвоём намотаете и за ручку пойдёте в школу через дорогу. Что у вас по общеобразовательным предметам?

– Пятёрки, – дружно блеяли Алиса с Тамарой, стараясь не грохнуться от ужаса в обморок.

– Ну вот, видите, какие вы у меня умные! Из вас получатся отличные кто угодно, только не балерины! Вы, быть может, в сентябре перепутали сторону улицы? Так я вас провожу на правильную! Я вам всё объяснила, всему научила, но лень вперёд вас родилась. Несмотря на ужасающий, с моей точки зрения, результат, с которым мы подходим к первому экзамену, я всё-таки надеюсь, что некоторые из вас получат достойные оценки. А достойная – это у нас какая, Большакова?

Я вздрогнула всем телом.

– Тройка, – стараясь не выдавать бурлящую в себе злость и усталость от нескончаемого монолога из грязи и унижений, ответила я.

– Верно, Лиза. Именно эту оценку ты, скорее всего, и получишь. Лично я буду на ней настаивать, но если комиссия решит по-другому, прислушаюсь к её мнению. Хотя лично я считаю, что до четвёрки тебе не хватает четырёх баллов. Ты стараешься, но не туда. Я тебе это сто раз говорила: моторчик из жопы вынь и начинай танцевать душой. Ты не бесталанная девочка, я это вижу, но твой талант пока понимает больше, чем ты. Хотя это тот ещё вопрос, чего в тебе больше – таланта или патологии. Ты странная, а нам тут нужны фанатичные. Преданные своей профессии. Не вы её выбираете, а она – вас – поймите это уже наконец. Это не шутки. Это навсегда, если вы это для себя ещё не уяснили. Творческая жизнь балерины коротка, а физическая без сцены лишена всякого смысла, ведь придётся отказаться от всего: семьи, детей, друзей и родных. На одних не останется времени, другие просто не появятся в ареале вашего обитания, потому что зависть – от тупости, а тупость – от скудоумия. Хотите быть как все или хотите быть избранными? Если второе, то надо собраться, девочки. Вы физически сдуваетесь после станка, и на середину вас уже не хватает, я молчу про прыжки и пальцы. Там вообще катастрофа. Не хватает сил – открываем второе дыхание, не хватает клавиш в сердце – стучите по крышке рояля сознания. Мне всё равно. На зубах, на одном крыле, но достойно довести урок до финального поклона. Судя по вашим лицам, вы сейчас провалитесь в кататонический ступор…

Заметив маленькие белые пятнышки в уголках рта Вороны, я почему-то вспомнила цитату одного философа, которую часто любила повторять моя бабушка: «Дьявол начинается с пены на устах ангела». До ангела Вороне было далеко, на дьявола она не тянула. Так, злая училка, живущая исключительно в квадрате зала, как чёрт в табакерке. Наверное, она и не существует вне его пространства, во всяком случае, я ещё ни разу не видела её ни в коридоре, ни за стенами училища. Мы приходили на урок – она уже ждала нас в зале, о чём-то тихо разговаривая с концертмейстером; мы уходили – она оставалась, сидя на лавочке у зеркала, погрузившись в свои мысли.

Устав смотреть на Ворону, я через зеркало вперила немигающий взгляд в окно, совершенно не понимая, что сейчас происходит. Судя по внутренним ощущениям, вот в этот самый момент что-то очевидно плохое, но если заглянуть в будущее, как окажется потом, то и ничего страшного. Всё было правильно. Нас просеивали через сито унижения и обесценивания, отделяя «семена» от «шлака», не годящегося для блюда, которое готовит из нас педагог. Она, по всей видимости, была одержима этой эсхатологической идеей – отделить козлищ от агнцев. О самом главном, естественно, умалчивали. А главное заключалось в том, что после сегрегации, поставив двойку, козлищ отпускали пастись на просторные луга, щипать сочную травку, а агнцев, получивших пятёрку, запирали в амбаре под названием «Храм искусства», коллективно принося в жертву богам. Точнее, одной конкретной богине. Интересно, догадывалась ли Нинель Михайловна, что, когда агнца бьют по морде, тот ещё может формироваться как человек, но когда ему в неё плюют, он очень быстро убеждает себя, что это просто дождик? Наверное, догадывалась. Она же не оказалась в числе козлищ, мирно пасущихся на лужайке за окном академии.

Не знаю, как у других девчонок, но эта внутренняя деформация, которой мы подвергались с момента нашего появления здесь, стала вылезать из меня по отношению ко всему. Многое из того, что было на самом деле чудовищным, стало казаться мне нормой. Даже нездоровая атмосфера в семье, откуда я сбежала в поисках спокойной пахоты, а попала по жуткому недоразумению или волею высших сил в дурдом.

«Так надо. Для чего-то. Пока ещё не совсем понятно, для чего и зачем, но так надо. Это не добро, но и точно не зло. Всё это словно сумерки, в которых очень хорошо видны горящие глаза хищников, притаившихся в ближайших зарослях перед смертоносным прыжком. Есть пара мгновений, чтобы удрать сверкая пятками в темноту леса».

Подтверждением всему этому служило то, что у меня кое-что стало получаться, и нет-нет да и в мой адрес долетали редкие, но столь значимые похвалы от Вороны. На других предметах, таких как народный или историко-бытовой танец, всё шло относительно ровно, чтобы сосредоточиться на главном. Педагоги смежных дисциплин, конечно, чувствовали это снисходительное отношение к ним и ревностно орали на нас даже больше, чем мы привыкли слышать на уроках классического танца. Но к этим крикам мы относились не серьёзнее, чем к жужжанию мухи, случайно залетевшей зимним днём в тёплую кухню.

Возможно, именно после этого сумбурного, но эмоционального монолога Вороны в моей душе поселилось… Нет, не сомнение. Поселились вопросы. Вопросы без ответов. Вопросы, которые будут мучить меня ближайшие восемь долгих лет. Жучки-вопросы, питающиеся исключительно корой моего головного мозга. Те самые твари, из-за которых я умом сбежала из собственного дома в цитадель искусства на Фрунзенской набережной. Или на самом деле это не я сбежала, а мои страхи сослали меня сюда, как декабриста на каторгу?

И вообще, так ли я люблю танцевать, чтобы сознательно, по собственному желанию положить на алтарь этой профессии всю жизнь? Почему я на самом деле оказалась здесь? От чего убежала? От вечно пьяного отца и молчаливой, бесхребетной матери? От тихого невроза, распространившегося по всей квартире, как невидимая, прячущаяся от глаз в щелях пола и под обоями чёрная плесень, вдыхая споры которой ты поначалу не замечаешь ничего плохого, а когда весь организм уже съеден изнутри этой заразой, сделать что-либо уже слишком поздно?

Что случилось тем зимним вечером? Мне просто захотелось, чтобы меня кто-то увидел. Увидел по-настоящему. Не как ребёнка, который появился на свет «потому что», будучи, как я узнаю, повзрослев, скорее тягостным бременем, нежели радостью отцовства и материнства, а как отдельно стоящую от этого мира личность. Пусть маленькую, несуразную, ещё не до конца сформировавшуюся, но всё-таки личность, которую можно просто любить. Но полюбить человека, тем более ребёнка, постороннему человеку невозможно. Умилением это чувство не заменить. И я глупо подумала: быть может, надо её заслужить? Чем-то. Чем-то, может быть, хорошим. Стать в его жизни кем-то важным, кем-то значимым, непохожим на всех других, уникальным. И тогда тебя начнут видеть. Видеть. По-настоящему видеть и слышать. Чужой человек на стуле в спортивном зале – почему не кандидатура на роль того самого, которому я покажусь? Покажу своё естество, свою натуру – такую, как есть? Хоть бы и посредством танца, через движение. Движение моей мысли, выраженное с помощью языка, в моём случае лучше было не показывать – отпугну. Корявые фразы, точно передающие корявые мысли, – нелучший способ быть услышанной. Лучше уж быть увиденной. И он увидел. Увидел нечто большее, чем просто странную, угловатую, нелепо двигающуюся девочку. То, что жило внутри меня. Танцующее существо, завёрнутое в кокон сомнений и страхов. Из которых, как он подумал, должна родиться прекрасная, порхающая над сценой бабочка-балерина. Но он был не Пигмалион, а я – не Галатея, и он передал меня в руки настоящим профессионалам по перевоплощениям, жрицам храма искусства, самовольным пленницам Терпсихоры.

Но самовольным ли? Как и у меня, у всех разные причины появления в этом храме, по крайней мере, видимые: кого-то, с детства танцующего при первых звуках музыки из радиоточки, привела за руку мама, кто-то, как я, неосознанно бежал из дома, чьи-то родители, сами мечтавшие когда-то о сцене, воплощали свои несбывшиеся мечты в детях. Мы все здесь случайно. С одной стороны. А с другой – нет. Мы все, очутившиеся в этих стенах, с рождения имели сюда входной билет, подаренный матерью-природой: уникальные физические данные, идеальный музыкальный слух – и пустоту вместо личности, заменив её сосудом под названием чувствилище, который, если очень повезёт, Терпсихора заполнит десятками разных образов: Белый лебедь, Жизель, Сильфида, Китри. Выбирай характер, надевай маску – и вперёд, на сцену. Проживи эту яркую, красочную жизнь на площади древнего города или восстань из могилы в поисках мести. Очаруй принца, влюбись до беспамятства в цирюльника, привидься в грёзах доблестному рыцарю, возглавь восстание на парижских улочках.

А когда пыльный занавес закроется, стихнут аплодисменты и зритель разойдётся кто куда, по своим настоящим делам, в свою реальную жизнь, ты снимешь помятую пачку и пропитанный потом костюм, повесишь маску очередной героини очередного балета на ржавый крючок в своей тесной, тусклой гримёрке и посмотришь в зеркало. Всё, чем наполняла тебя муза, ты только что вылила фонтаном эмоций, актёрской игрой и виртуозной техникой, достойной восхищения, в зрительный зал. Отдала без остатка всё, что было внутри чувствилища, в его темноте, людям, чьи силуэты едва различимы из-за слепящего света софитов и рампы. И в зеркале ты видишь кого? Себя? Но кто ты? Кому принадлежит эта рука, на которой с такой лёгкостью меняют перчатки в зависимости от моды и погодных условий? В чём сущность артистки, если ни о какой сущности и говорить не приходится, ведь место для чего-то индивидуального, принадлежащего только ей, всегда занято кем-то другим? О какой самости или личности может идти речь? Я что-то чувствую. Боль, страх, холод и жару. Я чувствую одиночество и тоску. Я чувствую злость, беспомощность и ненависть. Но кто такая эта «я»? Я не знаю. Этого я не чувствую. Я не чувствую себя. Я не знаю себя, а этот мир не знает и не чувствует меня. Так, может, бабашка Лиза Большакова для этого так рвётся на сцену, чтобы заявить этому миру о себе? Или среди чужих судеб, историй и личностей найти наконец свою самость?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гингема – злая волшебница, одна из ключевых антагонисток в сказочном цикле Александра Мелентьевича Волкова о Волшебной стране. Здесь и далее прим. ред.