Костяной плектр для Терпсихоры

Антон Кучмасов

Костяной плектр для Терпсихоры

© Антон Кучмасов, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

* * *

Антон Кучмасов родился в 1979 году в Москве. В 1997 году окончил Московскую государственную академию хореографии (ранее Московское академическое хореографическое училище). Был принят в Государственный академический театр классического балета под руководством Н. Касаткиной и В. Василёва, где танцевал как кордебалетные, так и сольные партии. Параллельно с этим обучался по специальности «педагог-хореограф» в Российской академии театрального искусства (с 2015 года – Государственный институт театрального искусства) на кафедре хореографии балетмейстерского факультета. Там же окончил аспирантуру. Двадцать пять лет преподавал классический танец, а также постановку и композицию танца в вузах Москвы.

Кандидат искусствоведения, лауреат международных конкурсов артистов балета и хореографов.

Автор романов «Чуть выше уровня ветра», «Роман № 0», либретто и сценарного плана к балету «Тимур и его команда».

* * *

Все персонажи, места, их названия, организации, их аббревиатуры и сокращения – плод воображения автора. Любое совпадение с реальными людьми, местами, названиями, организациями, их аббревиатурами и сокращениями случайно. Употребление алкогольной продукции и табачных изделий героями романа не является пропагандой и служит лишь художественным приёмом для раскрытия образов и внутреннего мира персонажей.

Предисловие

Красные башмаки русского Андерсена

Есть одна сказка Андерсена – «Красные башмаки». Девочка надевает их, и они в безудержном танце несут туда, сами не зная куда. Это фабула романа о девочке Лизе, чей танцевальный талант замечают – и куда это ведёт её, точнее, несёт. И – уносит. У Ханса Кристиана есть ещё одна сказка. Про гадкого утёнка. И Кучмасов в этом плане – как русский Андерсен, потому что и его героиня мечтает превратиться в белого лебедя.

Роман построен в декорациях конца 1980-х, без купюр и «косметического ремонта». Где не мечтают о марсианских помидорах. Где отчаянно ждут «Зарю», именуя так пианино. Где пахнет столовскими котлетами и всеми выделениями испуганного организма. Грязный снег, давка в метро, антиэстетика. Поколению Y (миллениалам) хорошо знакомо такое: «Кадр – теперь я в костюме снежинки у ёлки. Следующий кадр – я в пачке из тюля изображаю балерину. Я знаю, что этих фотографий не существует».

Маленькая Лиза Большакова по-настоящему хочет больших ролей. Оправдывает говорящую фамилию. Шаг за шагом – и каждый шаг её семимилен. Допрепетиция до нервного смеха и забытой на морозе бабушки, сбрасывание проклятия «серой мыши», Италия – она добивается всего. На полумеры Лиза не согласна никогда: «Если не в Большой, то и неча в балерины». Словно если не будет этой мечты, хоть в канаву с бутылкой, как отец, ибо «неча» больше терять. «Внешняя твёрдость – будто обманка: стоило первый раз взять её в руку, отдать ей капельку своего тепла – и лепи что хочешь. Или это она вылепит из тебя что-то или кого-то по своему разумению?» – незамутнённым «внутренним чувствилищем» на первом занятии Лиза ощущает станок.

И она ещё не знает, насколько права. Дети из дисфункциональных семей умеют распознавать малейшие изменения эмоционального климата. Неслучайна сцена, где пьяный отец не замечает потопа, вследствие чего паркет запузырится и станет непригоден – не то что для танца, но и для шага. «Моя комната слишком маленькая, чтобы чувствовать себя большой», – мыслит Лиза Большакова, не чуя себя собою. Ей впору сцена Большого и не давка в метро, а самая что ни на есть Аполлонова квадрига. Ещё бы – когда послевкусие первого занятия перешибается отцовским «вдруг бывает только понос», а встреча после итальянских гастролей оборачивается тремя похоронными гвоздичинами, побег становится делом времени.

Покровительница Терпсихора подарит Лизе всё, что та захочет. Но это будет лишь казаться выбором Лизы. Это всегда будет выбор музы. Вот сама заносчивая Вера, выбирающая лишь статусных подружек, трётся о прежде неинтересную ей Лизу, как преданная шавка, и постоянно писает подле неё, повторяя охранительную формулу: «Я люблю тебя просто как друга, ну коне-е-ечно». Терпсихора может заполнить пустую «бабашку» живительным эликсиром – вдохнуть лёгкость виллисы. Will-иса. Волею своей. И потребует цену. Саму жизнь: «Все бывшие артисты балета имели неопределённый возраст…» Друзей – их нет, есть конкуренты и прилипалы. «Кто из моих одноклассников жертвенно, фанатично, как я, пришёл сюда… отдать свою жизнь Терпсихоре?» – Лизин риторический вопрос. По античным законам. Око за око. Жизнь за жизнь.

Получи жизнь мечты, отдав музе всю свою жизнь, до последней капли пота и крови «костлявого мяса, варева для богини». Так не обережными ли молитвами являются царапки оскорбления Вороны, обращённые к ученицам? Может, ещё не поздно оттолкнуть станок, залечить волдыри и радоваться жизни? Но андерсеновские «красные башмаки» – пуанты, алые от крови, – уже начали свой дьявольский танец, и ничего не остаётся, как всё же перестать путать деми-плие с гран-плие.

Литературный язык Кучмасова сам по себе – искусная хореография. Хоть книга и внушительного объёма, глотать её хочется жадно, как воздух после занятия балетом. Сидим же мы, часами безотрывно вглядываясь в Историческую сцену Большого, где порхают прекрасные прототипы Лизы, – вот так и эта книга: сквозь какие бы закоулки ни пролегал сюжет, мы летим вместе с героиней в её пуантах, выполняя её па, – все главы называются именно в их честь. И мы вспоминаем, откуда и куда убежали сами. И убежали ли.

Так убежала и бедная кошка – самый страшный символ романа. В её мутных зрачках Лиза видит саму себя. Неотвратимое будущее, как поезд – кошку, рассекает её жизнь на «до» и «после», и красная нить тянется за пуантами. Как викингам служили талисманами когти диких зверей, таким становится для Лизы и коготок мёртвой кошки. От собак, от Вороны, от провала на экзамене. Кумир Лизы, экс-прима народного ансамбля Алёна, говорит о чуде: «Оно разделит твою жизнь на „до“ и „после“ и отрежет от тебя предыдущую жизнь». Поезд, в котором пассажиром не уехать. Можно стать только Карениной от мира балета.

Главным соратником становится Ника, символ победы, – ведь только сильный конкурент-зеркало может помочь стать лучше. К слову о зеркалах – оммаж Л. Кэрроллу и Е. Шварцу есть и здесь. «А если на той стороне живут Амид и Азил и кошка Ясум?» Та Сторона может не пригласить в гости, а лишь забрать навсегда. Поездом. Правда, нужно попасть не в него, а под, что и случается с незадачливым Димкой. Как и перерезанная поездом тощая кошка, это снова отражение самой Лизы. Ведь Терпсихора тоже живёт За Гранью и если забирает, то навсегда и целиком, оставляя этому миру лишь «костлявое мясо». Та Сторона манит и тянет Лизу к себе – это другой берег Москвы-реки, это любое «не здесь». Это и сон, где происходят встречи с Терпсихорой, и инициация, где Лиза просит на неизвестно откуда взявшемся в её сознании чистом греческом: «Дай мне несовершенство, чтобы люди могли любить меня, не возводя на пьедестал».

Меченные музой узнают друг друга по походке и взгляду. «Те, кто на сцене, – такие же зрители. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше для тебя», – устами кумира Лизы, Алёны, звучит голая правда. Правда-стриптизёрша с шестом, что лишь перевёрнутый станок. И мы понимаем, что ни тысячи мозолей, ни десятки сношенных пуантов, ни все пятёрки по «классике» не спасут. Ремесло с человеком худо-бедно – фантомной памятью и выработанным навыком – останется. А вот искусство – не игра в театре, а служение на театре, вышняя воля Музы священна, и пути её неисповедимы, потому что в этом и есть Он.

Неслучаен в названии предлог «для»: в нём звучит глагол «длить», «продлевать». Как и любая жрица любого искусства, Лиза – не более чем костяной плектр, древний медиатор для арфы Терпсихоры. Пока есть плектры – а они заменяемы, – Терпсихора будет играть. Лиза сама и есть подношение. Да, она – не более чем плектр. Но и не менее чем всю себя она отдаёт музе, не делая ставки на мирское и полностью отторгая его. Как выясняется, и верно – ведь сливает информацию конкурентке человек, на которого и подумать было бы невозможно… И пока кошачий коготок – мини-плектр, роднящий Лизу с музой, – висит на её груди, всё у неё хорошо. А потом коготок стирается из сюжета и Лизиного быта.

Это роман-путешествие в красных башмаках «туда», на Ту Сторону. Без «обратно». Обратно можно вернуться лишь в сладких дымных облаках мнимого хеппи-энда. Это роман-притча: притчи существуют искони, их обожают читать и коллекционировать, но редко когда сопоставляют их теорию с практикумом жизни. Это притча о том, что служение Высшему не терпит полумер. Маленькая Лиза, как помним, полумер тоже не терпела, оттого Терпсихора и сделала ставку на неё. Но однажды Лиза выросла и решила попробовать кроме сигарет и алкоголя ещё и запретный дурман полумер, что и погубило её. Это роман-вопрос. Среди нас много творцов. И мы служим своим музам. Что выберем мы? Что для нас станет личным «Большим театром» и какой будет цена? Это не досуговое чтиво «на разок». Будет очень больно и неизменно завораживающе. Как танец маленькой балерины в той самой, из детства, музыкальной шкатулке. Предашь говорящую фамилию – замолчишь. Крышка шкатулки захлопнется над тобой, и никто не откроет, чтобы по-настоящему Услышать. Пустить в уши звук, а в глаза – «Лебединое озеро» – может быть бисерным дождём перед свиньями, которые мечтают рассказать в родном хлеву, как хрюкали в Большом.

И вот мы знаем о цене больше, чем хотели знать. И цена эта – полная потеря связи с реальностью, погружение в миф от кончика пуантов до плотно зализанного пучка на голове. Закрывается книга, где-то открывается дверь в освещённый спортзал. Или в местное лито. Или в кружок лепки из глины. Перед каждым из нас – своя. Время сделать выбор. Но там обязательно будут ждать чёртовы красные башмаки.

Стефания Данилова,поэт, кандидат филологических наук,основатель продюсерского центра «Всемпоэзии. рф»

Пролог

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу – передо мной огромное окно спортивного зала моей дворовой школы. Оно мгновенно запотевает круглым матовым пятном у меня перед глазами. Я отстраняюсь от него, стягивая зубами мокрую вязаную варежку с руки, – варежка, вся в белых снежных катышках, словно в ледяном репейнике, безвольно повисает на резинке. Я провожу ладонью по стеклу и снова прижимаюсь к нему в попытке разглядеть, что происходит там, внутри, в этот субботний декабрьский вечер.

Уже стемнело, и будто сами собой в нашем дворе зажглись тусклые редкие фонари, отбрасывающие ледяной свет. Совершенно нет ветра, оттого синие снежинки, медленно падающие на землю, кажутся тяжёлыми и задумчивыми. Внутри спортзала, посередине волейбольной площадки, на стуле сидит юноша и внимательными, усталыми глазами смотрит на мальчишку моих лет. Тот в одних трусиках выделывает перед ним какие-то смешные и нелепые па. Это сложно назвать танцем, но юноша серьёзен, ведь мальчик старается. В дверном проёме, по всей видимости, замерли его родители. Держа в руках его одежду и зимние валенки в галошах, они одними лишь глазами переживают за сына, боясь пошевелиться, как будто даже малейшим движением собьют его с ритма, который выстукивает юноша, ударяя себя ладонью по ноге. Квача монотонно, будто подчиняясь неслышному ритму невидимого метронома, капает с галош на крашенные в жёлтый цвет доски пола, но родители не замечают бурой лужицы, растекающейся внизу. Они пристально следят за ногами сына – бледными, жилистыми, тощими и непомерно длинными для его возраста.

На деревянной узкой лавочке, стоящей у противоположного окна, сидят дети – мальчики и девочки. Так же как и танцующий мальчик, они все в одних трусиках, прижимаются синюшными телами друг другу и испуганно, но внимательно смотрят то на его танец, то на юношу на стуле. Они напоминают мне костлявых, полудохлых цыплят, лежащих в ряд мёртвыми тушками на грязном прилавке нашего гастронома. Из таких мама по субботам варит бульон, предварительно отрубив им головы и жёлтые когтистые лапки.

Я делаю шаг назад и поворачиваюсь. Очень хорошо помню тот вечер, тот первый раз, когда увидела Его. По-моему, это произошло именно тогда. Он стоял на противоположной стороне улицы и смотрел в мою сторону. В тот момент я не смогла как следует разглядеть Его – лишь чёрный силуэт и ощущение взгляда, пронизывающего меня, как холод этого зимнего московского вечера. Странно, я совершенно не видела Его лица, но точно знала: Он смотрит именно на меня. С этой минуты, с этого мгновения Он всегда будет смотреть только на меня. Чуть повзрослев, я часто спотыкалась о мысль, что абсолютно не помню себя до встречи с Ним. Как будто до этого момента меня совершенно не существовало. Во всяком случае, для Него, в Его поле зрения. Так, отрывочные блики воспоминаний, как вспышки отцовского фотоаппарата. Кадр – я, совсем маленькая, на руках у матери. Кадр – теперь я в костюме снежинки у ёлки. Следующий кадр – я в пачке из тюля изображаю балерину. Я знаю, что этих фотографий не существует. Может, и существовали когда-то, но сейчас, по прошествии времени, затерялись где-то на просторах моей биографии, а может, всегда были лишь застывшими и выдуманными картинками у меня в голове. Но даже они со временем стираются, а некоторые и вовсе исчезают, как ненужные, прожёванные умом глупые мысли. Может быть, они и есть мои мысленные фантазии из далёкого детства? Может быть. Я никогда не была уверена на этот счёт. Я смотрю на Его неподвижный силуэт и ощущаю непонятное душевное спокойствие. Спокойствие. Я не была знакома с этим ощущением до встречи с Ним. В нём хорошо. Время течёт медленнее, и голубые снежинки как будто замирают, на мгновение повиснув в воздухе пушистыми каплями.

– Куда ты смотришь? – Отец подходит ко мне и вглядывается в сторону чёрного силуэта, но видит только фонарный столб, покосившийся то ли от времени, то ли от обиды на людей, которые уже давно не замечают его треснувшего плафона, из-за чего свет от старой лампочки словно разламывается пополам, подобно его сознанию, внезапно понявшему, что появилось у этой полусгнившей деревяшки.

– Никуда, просто задумалась, – с ходу вру я, и история фонарного столба прерывается так же внезапно, как снегопад этим вечером. – А что там такое?

Я указываю на окно спортзала.

– Там? Не знаю. Ты хочешь туда? – спрашивает он нехотя.

– Я бы станцевала. – Я поднимаю на него взгляд. – Можно я станцую перед тем человеком?

Отец смотрит на меня с недоумением пустыми глазами и чёрными пышными усами. Усы ухмыляются мне Чеширским котом. Ему холодно гулять со мной. Он хочет домой, в тепло. И, наверное, только поэтому соглашается.

– Пойдём. – Он берёт меня за руку.

Его шаги большие. Очень широкие. Я семеню рядом, стараясь не отставать от его штанов, и крепко цепляюсь замёрзшими пальцами за его холодную, безвольную ладонь. Я никогда прежде не танцевала, но, когда на чёрно-белом экране телевизора возникал силуэт балерины, мысленно примеряла на себя её пачку и замирала внутри в красивой балетной позе. Почему я захотела тогда станцевать перед странным юношей, сидящим на стуле? Я не помню. Или не хочу помнить?

Глава первая

Поклон

Входная дверь скрипом пригласила нас войти. Внутри школы пахло котлетами и мочой. У входа в спортзал девушка без внешности и возраста попросила меня раздеться до трусов, пройти и сесть вместе с остальными детьми. Отец, забрав мои вещи, остался стоять в коридоре, в голубиной стае других родителей. Они переминались с ноги на ногу и клевали носами в немом ожидании. На мне были жёлтые трусы, в цвет шершавого и неровного пола зала. Странно, но моё появление не привлекло ничьего внимания. Я на цыпочках подошла к краю скамейки и села на свободное место. Мальчики и девочки по очереди вставали с неё, выходили на центр и исполняли свои странные, нелепые движения.

Меня не интересовали их ужимки – я смотрела на человека на стуле, а он на меня – нет. Несмотря на молодой возраст, его коротко стриженную голову украшала большая залысина. На лице – серые впалые глаза и встревоженная щетина. Мальчика сменяла девочка, девочку – мальчик. Перед тем как они начинали танцевать, он что-то спрашивал у каждого из них. Я не могла разобрать что. Потом он начинал отстукивал ритм – монотонный, безэмоциональный. Этот ритм вводил меня в транс. Дремота, подобно рвоте, медленно поднималась от низа живота к моему горлу. Я поняла: чтобы как-то побороть накатывающую на меня сонливость, надо соединить этот ритм с какими-нибудь словами, но в памяти всплывала лишь колыбельная, которую мать никогда не пела мне. Где я могла услышать её слова? Я не знала. Или не хотела знать? Я стала петь шёпотом, одними губами, подстроившись под темп ударов его руки, сосредоточив внимание на её движении. Слова колыбельной закончились, и я начала свою молчаливую песню сначала, как парижская шарманка на площади у собора Нотр-Дам. На третьем круге на скамейке не осталось никого, кроме меня. Человек на стуле повернул голову в мою сторону и зрачками глаз позвал к себе. Я подошла и встала перед ним на жёлтом полу в своих жёлтых трусах.

– Тебе нравится танцевать? – спрашивает он.

– Не знаю, – отвечаю я, – я никогда раньше не танцевала.

– Что, вообще никогда? – удивляется он.

– Только в мыслях. Иногда. Это считается?

– Не знаю, – задумался он. – Я могу его увидеть?

– Мой танец? Вы что, умеете видеть мысли?

– Умею, – сказал он медленно и уверенно, – но я хочу, чтобы ты сама показала мне их.

Прежде чем ответить, я на секунду задумалась. Вспоминая тот день, я до сих пор не понимаю, почему тогда ответила ему именно так. Или не хочу понимать?

– Что вы будете делать, если вам по-настоящему понравится увиденное?

– Если понравится по-настоящему, попробую сделать из тебя танцовщицу. Но только если по-настоящему.

– А если не понравится?

– Останешься той, кем являешься сейчас.

– Лизой Большаковой?

– Лизой Большаковой. Ну что, Лиза, покажешь мне свои мысли?

– Только одну, – согласно кивнула я.

– Но самую интересную, договорились?

– Хорошо. Стучите уже.

Сейчас я бы многое отдала, чтобы посмотреть на танец той меня, семилетней девочки в жёлтых трусах. Но, к сожалению, это невозможно. Хотя иногда мне кажется, что если я закрою глаза и представлю на мгновение себя там, в том зале, перед человеком на стуле, и услышу тот самый ритм, то, быть может, смогу повторить его. Каким он был? Наверное, таким же странным и нелепым, как и у остальных детей. Я бешено кружилась, раскинув руки в стороны, задирала как сумасшедшая ноги выше головы, прыгала и пыталась изобразить балетные движения, которые видела по телевизору. Наверное, это было ужасно. Хотя почему «наверное»?

– Достаточно, – он резко прервал моё выступление.

– Уже? Я же ведь только начала! – остановилась я, переводя дыхание.

– Я увидел всё, что мне надо. С кем ты пришла на просмотр? – Он встал со стула.

– На просмотр? – удивилась я. – Я пришла станцевать для вас!

– Ну хорошо, Лиза Большакова, – согласился он, – с кем ты пришла станцевать для меня?

– С папой, – я указала рукой на дверь, – он там, в коридоре.

– Пойдём, – он протянул мне руку, – познакомишь меня с ним.

Его рука на ощупь была уверенной и спокойной. Я отвела его к отцу. Они что-то долго обсуждали, папа хмурился и вопросительно смотрел сверху вниз на молодого человека. Тот тихо, но настойчиво убеждал его в чём-то снизу вверх.

– Ты хотела бы ходить в танцевальную студию при хоре? – спросил меня отец, сидя на кухне передо мной часом позже.

Он курил в сторону приоткрытого окна, пока я размазывала манную кашу ложкой по белой суповой тарелке с синим орнаментом.

– А что будет петь хор? – поинтересовалась я, продолжая своё нехитрое занятие.

– Какая разница? Ты танцевать хочешь? – Он стряхивал пепел в банку из-под кофе и смотрел пустыми глазами на мать – та, стоя в переднике у плиты, кипятила бельё в большом сером ведре.

– Как по телевизору? Белого лебедя?

– Белого? – хмыкнул он. – Нет. Народные танцы. Кокошник, красные сапожки – вот это вот всё. Будешь ходить?

– Вместо школы?

– После. Лера, – он повернул голову в сторону мамы, – твоя мать сможет её водить туда по вечерам?

– Я позвоню ей сегодня. Спрошу, – отозвалась она, помешивая пододеяльник огромными деревянными щипцами. – А где это территориально?

– Шаболовка. Тут в общем недалеко.

Через два дня я с бабушкой была у проходной Шаболовского телецентра, в окружении таких же мальчиков и девочек с их родителями, в ожидании Алексея Виссарионовича – так звали молодого человека с лысиной. Мы стояли чуть в сторонке ото всех. Я держалась за бабушкину руку – старую, как мне тогда казалось, морщинистую, но добрую – и страшно боялась отпускать её. Остальные дети, быстро и весело сбившись в воробьиную стайку, болтали о чём-то своём, хихикали и периодически бросали на меня косые взгляды. Они не были злыми, скорее, насторожённо-заинтересованными. Детей собралось много, им было тепло, а я с бабушкой – одна, и мне очень холодно. Бабушке, наверное, тоже. Она стояла здесь, на морозе, дожидаясь, пока за нами придут и уведут куда-то в недра телецентра. Отец, наверное, сидел сейчас на кухне и, как обычно, пил водку, куря в приоткрытое окно, а мать только ехала с работы где-то в глубине Московского метрополитена имени кудрявого мальчишки, украшающего своим изображением мой октябрятский значок. На нём он мне нравился, а вот на памятниках и барельефах, расставленных и развешанных по всему городу, словно кто-то боялся, что про него забудут, – нет. На них он был старый и лысый.

Я, видимо, странный ребёнок. По крайней мере, бабушка так считает. Наверное, это потому, что мозги у меня не прямые, какие, по её мнению, полагается иметь ребёнку моих лет, а зигзагообразные, и формируются в них мысли заковыристые, и выражаю я их вслух не так, как мои ровесники, а будто подражая взрослым. Может, всё оттого, что я рано начала читать странные книги, которые пылятся на книжных полках у нас дома? Бабушка подсовывает мне сказки с цветными иллюстрациями, а мой взгляд упирается в толстенные серые тома взрослых авторов. Я прошу маму дать мне один из них и, закрывшись у себя в комнате, под светом ночника читаю, спотыкаясь в сложных местах, чужие непонятные мысли, запечатлённые на бумаге. Я мало что понимаю в них, но от этого мне становится ещё интереснее. Это как головоломка, как взрослая загадка, которую невозможно разгадать, но она оставляет непонятное радостное ощущение сопричастности тайне текста, и от столкновения с ней в моей голове что-то путается и остаётся – точно так, как застревают мухи в паутине, попав туда по нелепой, роковой случайности. И эти высохшие, обескровленные чёрные тушки выпадают из неё странными словосочетаниями через мой рот. Соотносятся ли они с моими мыслями? Думаю, не больше, чем мухи с пауком. Я, наверное, как попугайчик, повторяю за взрослыми звуки, не особо понимая их смысл. Или всё же понимаю? Я странный ребёнок в странной семье. Для моей головы это очень неудобно.

Кто-то должен был испытывать неудобство перед бабушкой за это стояние на морозе, и я решила: пусть это буду я. Я смотрела в её слезящиеся на ветру глаза, а она вытирала их шершавыми пальцами и улыбалась.

– Ты не переживай. – Она прижимала меня к себе и гладила по спине. – Слушайся преподавателя и, главное, старайся. Тогда всё будет хорошо.

– А если у меня не будет получаться? – глухо тревожилась я, уткнувшись лицом в её серое тонкое пальто.

– Поначалу так и будет, но это не страшно, – пыталась как-то успокоить меня бабушка.

– А что страшно?

– Если тебе не будет нравиться то, чему тебя там будут учить.

– Как может нравиться то, что не получается?

– Не может, поэтому надо очень внимательно слушать, что будет тебе говорить педагог.

Алексей Виссарионович вышел на пятачок перед проходной, тревожно скрипнув входной дверью.

– Дети, здравствуйте! Встаём в пары друг за другом и заходим! – скомандовал он громко.

Все быстро и привычно разбились по парам, и я с ужасом обнаружила, что оказалась совершенно одна.

– Большакова! Лиза! – увидев моё замешательство, позвал меня Алексей Виссарионович. – Иди-ка сюда.

С тоской оторвавшись от бабушкиной руки, я быстро засеменила мимо колонны детей и подошла к нему.

– Группа закончит в восемь, солистов отпущу в девять, – обратился он к родителям, а после ко мне: – Пришла?